Потемкин Владимир Георгиевич

Опубликовано 24 ноября 2009 года

8694 0

Я родился 12 февраля 1923 г. в г. Бахмач Черниговской области, но когда мне был один год, семья переехала в Севастополь. Родители мои были простыми рабочими, отец работал на судоремонтном заводе, он был руководителем службы по ремонту котлов. Я начал учиться с 7 лет, окончил 6 классов, после сразу же поступил в школу ФЗО, где нас готовили для работы на военных заводах. Проучился год и пошел на артремзавод, тогда это было нережимное предприятие, мы все были простыми рабочими. Но вот город был действительно военным, в Севастополе постоянно проводились различные учения по светомаскировке. И как-то нам было сказано, что в ближайшее время будут проводиться очень большие маневры, поэтому мы заранее обклеивали бумагой стекла, специально крест-накрест. Все в городе ожидали учений в ночь с 21 на 22 июня, тогда должны были начаться крупные маневры. Мы с братом специально легли пораньше, чтобы в случае чего можно было быстро вскочить, причем спали на одной кровати на нашей веранде, она была довольно длинная. Но мы не вскочили, а нас сбросило на пол взрывом, т.к. началась бомбежка города прямо в 4 часа. Брат работал на морзаводе им. Орджоникидзе, вскоре после начала войны он получил направление эвакуироваться, выдали ему все документы и бронь, он уехал. Но и в тылу не помогла ему бронь, все равно брата призвали в армию. А я работал и видел, как мои товарищи уходили в армию, а фронт тем временем все ближе подходил к Севастополю. Я должен был эвакуироваться вместе с заводом, но все время бегал вместе с товарищем в военкомат, так мы бегали-бегали, что нам в итоге сказали в военкомате: "Можете больше не бегать, вот-вот и до вас очередь дойдет". Действительно, где-то в конце ноября 1941 г. забрали нас в запасной батальон, который находился на м. Херсонес, где нас начали учить на минометчиков. Занимались интенсивно, если не было бомбежки, то мы прямо с утра до 3-4 часов дня занимались бес перерывов минометным делом, или проводились занятия по стрелковому оружию. Учили нас морские офицеры, но куда нас готовят, никто не знал, мы понимали только одно - будем минометчиками. Давали и теорию, и практику минометной стрельбы. Однажды ночью в декабре, никаких экзаменов мы не сдавали, всех посадили на машины и отправили в Инкерман. Вот только наши инструкторы с нами не поехали, сопровождали нас какие-то другие командиры. Как привезли в Инкерман, там всех выгрузили и приказали располагаться между камней, спать, а утром придет "хозяин" и заберет в часть. Мы с друзьями легли за камни, а там были булыжники такие, и уснули за нами. Утром поднялись, никого нигде нет, начали осматриваться. Оказалось, что нас привезли к одной возвышенности, на которой располагалась площадка, и уже на площадке стоял небольшой домик. Мы пошли по дороге от Севастополя в Инкерман, там был сперва госпиталь, потом винзавод, и дальше этот домик. В итоге нас 5 человек пригласили, мы пришли в домик, где какие-то командиры расспросили все. А мы же еще молодые, боимся, что с нами сделают, а то ведь уснули. Но никто ничего не стал объяснять, в итоге всем говорят, что мы будем служить в 50-м батальоне связи 25-й Чапаевской дивизии.

Комиссаром в батальоне у нас был Карапетян, очень хороший человек, я попал в связисты, приходилось и дежурить, и работать на линии, я должен был, в случае порыва на линии из-за обстрела, восстановить линию. Ходил я один или с товарищем, на задание направлял нас начальник пункта связи, лейтенант. В итоге нас на пункте так и оставалось 5 человек, те самые, кто изначально со мной был, и вот однажды где-то в начале зимы 1942 г. началась раскомплектация батальона, нас вызвали на КП и приказали: "Сейчас придет комиссар Карапетян, и вы с ним перейдете служить в часть, расположенную в стороне Мекензиевых гор, там придете во 2-й минометный батальон". Этот батальон входил в ту же 25-ю дивизию, пришел комиссар, поздоровался и мы двинулись в путь. По прибытии представились командиру батальона капитану Бобыкину, не знаю, почему так, но он приказал мне остаться при КП батальона телефонистом, там уже надо было и на линию ходить, и коммутатором работать. Вот тут мы под бомбежки попадали часто. Помню, мой блиндаж стоял впереди, дальше рядом землянка командира батальона, а за мной блиндаж взвода охраны. И вот как-то из этого взвода один солдат был на дежурстве, остальные в блиндаже находились, произошло прямое попадание, у меня только бревна в блиндаже стянуло, я остался живой, а ребята из взвода охраны, все погибли, кроме дежурного.

Тем временем бои продолжались сильные, мы отступали мы потихоньку обратно на Инкерман, окопались только около дачи Максима, что от Севастополя находится примерно в 3-4 км, но здесь нам уже не было никаких указаний, куда и чего, в каком направлении двигаться. Была своя неразбериха, солдаты искали свои части, конечно, я как местный мог бы и убежать. Но я не мог, ведь думаешь, с одной стороны, ты комсомолец, как так, да и немцы поймают и расстрелять могут. И ведь как тебе стыдно будет. Так что я остался, а где-то к рассвету немцы окружили нас и забрали всех в плен. Получилось так: одна немецкая часть зашла с юга, другая с севера, потом танки с востока появились, так что мы получились как в замке. У нас была одна "Катюша", да и ту быстро подожгли. Оказавшись в плену, мы пошли от Севастополя до Джанкоя, всех нас гнали пешком, помню, что колонна была очень большая. И вот как получилось в самом конце: когда прошли станцию, удивительно, но мы увидели, как летит наш самолет, но открыл он огонь не по нашей колонне, а куда-то по стороне, куда он бил, я не знаю, прошел над нами и улетел. А где-то км в 6 от станции было поле, уже заранее огороженное как клетка. Вот там нас и посадили, утром, в 6 часов шли баланду кушать, в которой плавал один только лук, да мука какая-то. Трудно. Потом в лагере показался какой-то учитель, чего-то он поговорил там с лагерным переводчиком, я слышу, как переводчик ему говорит: "Ну, походите, поспрашивайте". Учитель подходит ко мне и спрашивает: "Ты не из Колайского района?". Я ответил утвердительно, хотя я никогда и не был в том районе. Он говорит: "Так, узнаю, сколько вас здесь, мне на днях человек 10 надо будет в район, я вас заберу". После пришла какая-то женщина, ищет родственника, тогда вообще люди искали своих родственников по лагерям. Фамилия вроде мне знакомая, но никак не могу вспомнить, где слышал. Она спрашивает, но никто не выходит, тогда я думаю, попрошусь, чего ей терять. Сказал охраннику, что фамилия мне знакома, тот разрешил: "Иди, только дальше этого места не уходи!" Сели мы с женщиной, она меня расспросила, и все то же фамилия знакомая, а не могу вспомнить. Тогда она рассказала, где он жил, описала, какой был, может, я и знал его, потому как часто в том месте Севастополя бывал до войны. Но я не видал такого на фронте, может, он погиб, или его в другом месте держат. В конце она сказала: "Что несла ему, я вам отдам". Там было несколько лепешек, и табак листьями. Я с ребятами поделился, вроде получше стало, а тем временем снова пришел учитель, и сказал, что после обеда мы пойдем с ним в район.

 

 

Только я в лагерь зашел, переводчик мне говорит: "А ты хоть знаешь, где находится этот Колай?" Но мы до того с хлопцами болтали, один из них был крымский болгарин, он упоминал, что Колай от Джанкоя в такой то стороне. Так что я встаю, и показываю переводчику: "Вот Джанкой, а туда поворачивает дорога на Колай". После этого меня в колайские окончательно утвердили. Мы там водопровод делали, тот болгарин убежал, а учитель нам все говорил: "Ребята, вы только не падайте духом, вас переправят, там сейчас наши ходят". Мы поняли, что речь идет о партизанах, а потом в один момент пришел учитель и сказал: "Я спросил, тебя мне на время дали, поедем, сено погрузим". Ну что ж, поехали, на большую мажару сено начали грузить, и тут он мне говорит: "Ничего не вышло, где планировали освобождение ваше, место предали, явка пропала". И как раз через несколько дней шел эшелон из Керчи на Германию, нас туда запхали. Так я в итоге попал в Германию, где направили работать на какое-то предприятие, мы делали катера и лодки.

За работой пролетел 1943-й и 1944-й годы, приближалось время освобождения. Нас держали где-то на западе Германии, так что нас освободили канадцы и американцы. Причем с приближением фронта к нашим местам начались обстрелы, но в лагерь ни один снаряд не попадал, что интересно, рядом взрывы были, а по лагерю как будто специально не стреляли, и даже во время бомбежек ни разу бомба к нам не упала. все рядом и рядом. Потом была тишина, охраны уже вроде и нет, хлопцы смеются, мол, всех побили снарядами и мы только на всю округу и остались. Потом смотрим, какие-то машины по дороге идут, у них были колеса, как на цыганских возах, очень большие. Не понимаем, что такое происходит, потом к лагерю (он был на возвышенности, а дорога проходила внизу) поднялись от остановившихся на дороге машин человек 5-6 с автоматами, начали спрашивать: "Русские?" мы отвечаем, что, конечно, русские. Но я не знал, чей солдат это был, у него к берету был приколот красный клинышек, и вот он мне говорит: "Я по-русски понимаю, говори, где шеф вашего лагеря?" Я ответил: "Да шефа расстреляли уже и без вас". Дело в том, что его расстрелял мой друг, его взял из лагеря один Бауэр для того, чтобы он работал на рыболовном катере. Так что он в лагере не появлялся, и вот он как-то там достал автомат, я не знаю даже как, он был такой мощный парень. И когда приближался фронт, мой друг в лагерь пришел. А шеф у нас был плохой, постоянно заставлял заключенных гимнастику делать. Моему другу постоянно доставалось, и как-то я на себе испытал гимнастику. Кто-то наговорил шефу, что я картошку воровал, а я с детства никогда у чужого в огороде не был, он меня не стал слушать, а сразу наказывать стал. А гимнастика, это знаешь что такое? Руки вперед протянул и идешь, уже не можешь их держать, а он плеткой тебя по рукам бьет, если только чуть опустишь, потом руки-то болят. В конце заставлял скакать и руки впереди себя держать, ты уже падаешь, а он все плеткой тебя. Вот друг мой пришел в лагерь и застрелил шефа, а у того жена в лагере была, она знала, что там в комнате пистолет лежит, бросилась в дом, тогда друг очередью провел по дому и ее зацепил насмерть. После мы пошли в комнату, поискали, оказалось, там пистолет лежит, мы-то до этого и не знали, чего она в дом бросилась. Посел прихода канадцев нас передали в большой лагерь, откуда я попал в 67-ю танковую бригаду, там я строил гаражи для танков, и работал на пиле, мы очень быстро там всю работу закончили. Оттуда меня направили в еще один большой лагерь, затем в общий лагерь, где во время войны был немецкий городок для летчиков, и где наши войска сделали лагерь для бывших военнопленных, там мы какое-то время пробыли, и нас погрузили на машины. Привезли на станцию, там уже комиссия сидела, определяли, мол, кто может, тот пешком будет идти, а куда и чего, неизвестно. У меня были сильные мозоли на подошвах ног, решили в итоге, мол, куда я пойду, отправили с больными на поезде. Эшелон долго шел, хоть мы и получили сухой паек, но что с ним делать, котелков-то ни у кого нет, пожуешь и все. В итоге остановились раз на станцию в г. Кирова, а там с нами уже не церемонились. Утром встали, у каждого вагона часовой стоит, что такое? Вот тебе и приехали в Россию!

Еще до того, как нас отправили в Россию, в лагере проводилась агитации о том, что надо ехать на заводы работать, так как в стране разруха. Комсомольцы, вперед! А вот так привезли: из Кирова мы приехали в г. Часовой Молотовской области, открыли в вагонах двери, тоже часовые стоят, потом из вагонов нас вместе с часовыми выгрузили и по городу повели. Отвели нас в самый конец города, который назывался Дальний Восток, там бараки уже были построены, нас в них поселили. Начали водить на завод, на обед и ужин тоже, все время под конвоем, как какие-то преступники, тогда я возьми да и напиши письмо в ЦК партии, еще Калинин был живой тогда. Надо сказать, что прореагировали быстро, вскоре к нам приехала комиссия из г. Молотова, нашли меня. Оказалось, что разбираться прислали двоих, один из ЦК партии, другой из Молотова, начали они меня спрашивать: "Расскажите, что и как происходит с вами". Я рассказал все, они мне в ответ: "Этого не может быть!" У нас же начальником какой-то подполковник был, мы пошли туда, они меня с собой взяли, и спрашивают подполковника: "Вот нам человек рассказал, как с ними тут обращаются. Это правда?" Подполковник в ответ: "Конечно, правда, это же власовцы!" Тут я уже не выдержал, начал спрашивать, какие власовцы, я никогда не был в РОА. Потом выяснилось, что в городе ожидали эшелон с власовцами, а эшелоны наши где-то попутали, и вот потому нас и приняли так хорошо. Хорошо хоть, что все выяснилось в итоге. После этого я поработал немного в разгрузке, мы вагоны грузили для доменных печей, тем временем проверили информациюпо моей специальности, а я когда учился в ФЗО, ведь нас там учили и токарному делу, и слесарному, и фрезеровочному, и долбежному. Так что я все станки знал, и меня в итоге токарем сделали.

 

 

- Чем Вы были вооружены как связист?

- Карабин и две гранаты. Его не приходилось использовать, нам даже запрещали в боестолкновение вступать, чтобы не выдать линию связи. А так посылали в любое время, и ночью, казалось бы, если несколько раз по связи пройдешь, все запомнишь, вроде не так трудно и находить, но все равно тяжело. Как никак, ночь есть ночь. Бывало, что только подсоединил, начинаешь проверять, а там уже немцы по нашей связи говорят, уже они подключились где-то к линии. И один раз как-то так получилось, что немецкие войска вынуждены были связь давать через Мекензиевы горы, им так необходимо было, потому что с другой стороны стояла немецкая крупнокалиберная артиллерия, они вели постоянные обстрелы города из пушек, а связь давали через нас. так вот, я однажды нашел и перекусил немецкую линию, после сообщил своим, что на линии немцы работают. Рядом с нашим блиндажом на КП были саперы и разведчики. Только я рассказал, как разведчики раз-два и отправились по моим координатам, а мне сказали, чтобы я оставался на КП. В итоге они по проводу пошли, обнаружили там двоих немцев и прихлопали их. Также оказалось, что немцы захватили нашего телефониста, его после стычки разведчики нашли связанного по рукам и ногам телефонным проводом. Но немцы не убили его, а только связали. В итоге все наши вернулись благополучно, потом по немецкой линии связи наши "Катюши" били.

- Какое у Вас было отношение к партии, Сталину?

- Ну, скажу, я так не задумывался над этим вопросом, но Сталин был для меня как вождь. Как говорится, с детства "Ура!" ему кричали. Больше ничего такого в голову не лезло.

- Видели ли Вы пленных немцев?

- Один раз только видел пленных немцев и румын. Их вели как раз мимо винзавода на Инкермане, я с ними не общался.

- Какое было настроение в войсках в период штурмов Севастополя?

- Вы знаете, паники никакой не было. Так уж это было, даже когда немец уже к городу подходил, а все равно не было никакой растерянности. Ведь паника, это когда неизвестно куда и кто летит, а мы всегда понимали, где находимся, и какие стоят перед нами задачи.

- Что было самым страшным на фронте?

- Первые дни были очень страшными, тут скрывать нечего. Я кланялся пулям и осколкам, а потом подполковник Первомайский меня спрашивает: "Володька, ты чего все пулям кланяешься, а ну-ка брось это дело". Я ответил: "Да чего-то страшно". Тогда Первомайский мне говорит: "Ты не думай об этом. Страшно должно быть тогда, когда слышно, что летит снаряд, а потом раз и заглохнет, это значит, что снаряд рядом упадет, а звуков не бойся, это все мимо".

- Как бы вы оценили своих командиров?

- Очень хорошие и грамотные офицеры у нас были, а наш комиссар армянин Карапетян был вообще очень боевой, он в другой раз с тобой на связь пойдет, не побоится. Трудно стало под конец, когда отступали. Тут уж командир или нет, не разбирали, в Инкермане около железной дороги есть скала, на нее заход специальный, а с другой стороны выступ. И вот я пытался перебежать через расположенное недалеко от скалы болото, а немец не давал нам двинуться даже, он по одному человеку из самолета бил, а по группу сразу артиллерией накрывал. Я же, когда перебегал, только показался "мессер" с юга, я залег. А солдат позади на меня улегся, так ему очередью ноги прошило, я из-под него еле выбрался. И вот потом в Севастополе мне сказали, что Карапетян при отступлении через наши позиции был тяжело ранен, так что дальнейшую его судьбу я не знаю. Капитана Бобыкина я видел в лагере, я внизу был, а он наверху с друзьями сидел, и тоже больше я его не видел.

- Как мылись, стирались?

- В обороне нас даже в баню один раз водили, но не получилось нормально попариться, там бомбежка была, так мы все в кальсонах поразбегались, кто куда прятался. А в лагере, какая там уже баня.

- Выдавался ли сухпаек?

- Не было у нас никакого сухпайка в Севастополе, нас кормили по 500 гр хлеба на брата, сперва и борщ или суп привозили, даже масло было. А потом уже трудно стало, питайся как хочешь, доставить продукты к нам нельзя было, днем под обстрелом не перейдет к нам никто, только ночью бывало, что успеют доставить хлеб и все. Помню, как-то привезли бочку сала оружейного на КП, так ее всю сожрали. Все в желудок пошло, и никто даже не заболел.

- Как хоронили наших убитых?

- Что уж говорить, тогда хоронили по-всякому, но могли и торжественно, я был один раз на таких похоронах, когда убило лейтенанта в 50-м отдельном батальоне. Его похоронили у здания тюрьмы, но не стреляли и салюта не делали, нам капитан так сказал: "Лучше на передовой будем по немцу стрелять. Надо беречь патроны!"

- Женщины у Вас были в части?

- Нет, не было ни одной.

- Были ли Вы все время убеждены в неминуемом поражении немцев и в нашей Победе?

- Знаете, даже в лагере мы знали, что творится на фронте, бывало, меня посылали на ферму, там были новички, которые недавно попали в плен, они рассказывали о событиях в мире. И на заводе, где я работал, был один немец, очень дружный мужик, в другой раз и меня подкармливал. У него дома был приемник, он нас иногда звал к себе, со мной был немец с Поволжья, и он пересказывал, что передавали. Так что мы в курсе дела были, что происходит в мире. Не знаю, но почему-то у нас заведено было не так, как война началась, то приемники по домам забирали, а у немцев не забрали ничего. Вот так мы узнавали новости даже в лагере. И все время многие, в том числе и я, продолжали верить, что Победа будет за нами. Кстати, как я уже говорил, и у американцев и у канадцев были карты расположения лагерей, так что о нас тоже не забывали и берегли военнопленных от бомбежек.

 

 

- Ваше отношение к особистам?

- На войне я с ними не сталкивался, но вот после лагеря я был на допросе у особиста, когда на нас уже Урал привезли. Он задавал все те же вопросы о том, как я попал в плен, и в итоге военный билет выписал неправильно. Мне особист-лейтенант записал 70-й батальон, я ему говорю: "Вы мне неправильно записали, у меня 50-й". Он в ответ: "А тебе не все равно, что там записано. Как написал, так и будет!" Прошло немного времени, снова вызвали в особый отдел, задавали вопросы по Финляндии, о предателях, перешедших на сторону немцев, показывали снимки, я говорю: "Ну, как я могу говорить, если я там ни разу не был. По Германии я еще могу ответить, может, что и знаю". Все мои ответы запротоколировал капитан, который допрос вел. Я опять задал вопрос по военному билету, но он удивился и все, не стал переделывать. Так что не поймешь, что они наделали. И вот после встал вопрос о пенсии, только тогда я понял, как они мне удружили, потому что надбавку не давали и все, батальон-то записан неправильно! Я уж и начал писать в архив, куда только не обращался, везде один ответ: "Из Севастополя документация не приходила". Нет ответа, а потом в военкомат наш в Белогорске пришло извещение, что нет документации, тогда мне знакомый капитан посоветовал, чтобы я написал в г. Часовой, оттуда дали запрос на г. Пермь, а оттуда уже они переслали в Симферополь извещение. И в нем было написано, что мои документы находятся в архиве г. Симферополя, номер архива такой-то. Вот тебе и ну, поехали туда с женой, у меня правая нога отнималась, ходить не могу, а надо. В старый архив бросился, там мои сестры работали в НКВД, одна была майором, другая капитаном. Архивист пообещал подойти, а меня дежурный не пускает, встали мы в стороне, после вышла к нам женщина и говорит: "Идите в парк Гагарина, ваши документы там хранятся". У этого здания стояла старшина женщина на посту, мы сели на стул, идут две молодые девушки и две чуть постарше. Я объяснил ситуацию, о том, сколько писал, а мне все сообщали, что не приходили документы, после старшая архивистка молодым девчатам говорит: "Ну как же Вам не стыдно! Человек мучается, а архив столько времени лежит у нас!" В итоге выдали мне справку. Так что вот так мне удружили на всю жизнь особисты.

- Какие условия содержания были в немецком лагере?

- А как вы думаете? Очень хорошие, не советую никому туда попадать. Кормили в 6 часов брюквой вареной, может, и одна картошка будет плавать. Кой-когда бобы варили. Так что не разъешься, меня спасало только то, что тот знакомый немец меня подкармливал. А новой одеждой даже и не пахло. В нашем лагере было отделение с голландцами и итальянцами, вот они питались иначе, видать, им Красный Крест помогал, они и посылки получали. Вот отношение было сперва к нам очень плохое со стороны охраны лагеря, все изменилось только тогда, когда их сменили на пожилых немцев. Те не так строго к нам относились, только шеф продолжал зверствовать. А старикам все до лампочки было.

- Сколько было немецкой охраны, а сколько помощников из числа заключенных в лагере?

- В нашем ни одного заключенного-помощника не было, даже среди давно находившихся в лагере бельгийцев и голландцев никого не было. Может, и не требовалось, но из наших никто и не хотел.

- Были ли случаи, когда немцы платили за работу?

- Бывало, если на ферме работаешь, то могут и оплатить. А бывало и так, что ты сутками работаешь, и ничего не получишь. Все зависело от бауэра, он хозяин, он решает.

- Сталкивались ли Вы со случаями перехода военнопленных на сторону немцев?

- Я знаю, что бывший лагерный переводчик ушел во власовскую армию, и один украинец, вот только фамилий не помню, тогда не обращал на это внимания. И приезжали к нам как-то русские, одетые в немецкую форму, только у них кокарда была не такая как у немцев: белый круг, а внутри красный кружочек, вот они агитировали вступать в РОА, мол, что большевики продали Россию и Украину, надо с ними бороться. Они и завербовали тех двоих, а больше к ним никто не пошел.

- Случались ли побеги?

- Там далеко не убежишь: через речку стоит концлагерь, там охрана везде, если даже на катере переехать, все равно проверят документы. На востоке от нас военная часть стояла, уже подозрительным будешь, тем более в своей одежде.

- Как бывший военнопленный, не чувствовали ли Вы негативного к себе отношения на Родине?

- Не было такого. Ни со стороны комсомольцев, ни со стороны партийных работников.


В г. Часовой я работал сначала токарем, потом инструктором, после отправили на учебу, на железную дорогу, где я стал помощником машиниста, женился на лаборантке химических веществ для доменных и мартеновских печей. Заработки появились, вроде и устроился, а тянуло все равно в Крым, к матери приехал, но что-то у них не получалось, я ушел в экспедицию и поработал там 4 года, опять скука, а в Зуе у меня родня была. В итоге я пришел в военный совхоз "Гурзуф", хочу устроиться на работу, директор мне говорит: "Ну, давай книжку трудовую!" Я показал ему, он посмотрел и заявляет мне: "Оставь книжку, завтра придешь. Я таких книжек еще не видел, хочу полюбоваться, как работали люди, видел, а вот столько благодарностей еще не видел". Действительно, я ведь там и на досках Почета висел, все было. Вот так я и попал в Крым.

Интервью и лит.обработка:Ю. Трифонов


Читайте также

Здесь мы стояли, пушки, танки – всё сзади нас было. Это была вся артподготовка, все эти снаряды «катюш», всё это через нашу голову пролетело. Потом, когда кончился артналёт, мы вызвали самолёты, они начали бомбить, потом пошли танки, а уж за ними пошла пехота. А после этого пошли обратно раненые. Раненых много шло. И мы как раз...
Читать дальше

Командова­ние понять можно. Перед ата­кой даже специальная коман­да была: «Выпить по сто!» Де­лалось это, чтобы притупить страх присущий всем. А его было много: страх стрелять в другого, страх лишиться собственной жизни, неосознан­ные, почти физические страхи от свиста пули, взрыва снаря­дов. В 1941 году были случаи, когда...
Читать дальше

Вместе с командиром роты мы стали продвигаться вперед, но наткнулись на стену огня. Командир приказал окапываться. С напарником выкопали ячейку на двоих. Забыл вам сказать, что моим напарником по счастливой случайности стал мой друг детства - Иван Кирюхин, с которым мы сидели за одной партой в школе. Замечательный парень,...
Читать дальше

Сначала я была назначена телефонисткой, потом перешла на рацию, работать на которой научилась уже на самом фронте. Обучали, кстати, нас на курсах связистов при корпусе. Кого на «Бодо»,кого — на СТ,-такие, знаете, в то время имелись аппараты. Потом училась на коммутаторе, на телефоне, потом — на радистку. Аппараты у нас, понимаете,...
Читать дальше

Нас буквально потрясло то, что мы увидели на дорогах нашего следования. Это было в начале войны, и в тот период в воздухе полностью господствовала вражеская авиация.

Читать дальше

Вскоре по прибытии меня послали учиться. Я учился в штабе дивизиона. Там были финские домики. Получил "Первый класс", 120 знаков в минуту отбивал. Только закончили, и началась война. Политрук полка перед этим дней за пять приехал к нам на батарею: "Война на носу! Со дня на день начнется" Мы и сами понимали, что война...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты