Цалик Борис Моисеевич

Опубликовано 27 марта 2014 года

3811 0

Б.Ц. — Я родился 17 февраля 1922 года в городе Житомире и там жил до восьми лет. Мой отец Моисей Иосифович Цалик родился в 1883 году в селе Махновка под Винницей, его родители были простыми трудовыми людьми. Маму звали Ревекка Ильинична, девичья фамилия Вейцель, она родилась в 1885 году. Мой дед по матери до революции был богатым человеком, поэтому мама окончила русскую женскую гимназию, получила хорошее образование. И мой отец, и мама были интеллигентными, умными людьми. Во время НЭПа у отца в Житомире был магазин канцкульттоваров. Когда НЭП кончился, то власти его отобрали.

В 1930 году мы переехали в Бердичев, пару лет прожили там, после этого пару лет жили в Виннице, а потом переехали в Киев — здесь папа работал на всеукраинской базе Военторга, пользовался авторитетом, получил значок «Ударник труда».

А.И. – Репрессии 30-х годов как-то коснулись Вашей семьи?

Б.Ц. – Нет, нас они не затрагивали, и то, что сейчас говорят о 30-х годах – это далеко не все правда. Может быть, кого-то репрессии и затрагивали, но я не считаю это виной лично Сталина, потому что на местах много занимались «самодеятельностью». Я могу привести пример – вот здесь на Украине был Косиор (первый секретарь ЦК партии Украины), был Постышев (второй секретарь ЦК партии Украины). И был такой нарком внутренних дел УССР Балицкий – вот его расстреляли за превышение власти. Может быть, Сталин и давал какие-то установки, но конкретные дела решались на местах. В то время Сталин был в авторитете, а потом с именем Сталина мы выиграли войну. Я считаю, что Сталин был выдающейся личностью. Да, у каждого есть свои недостатки, но это был деятель.

В Киеве я окончил 75-ю среднюю школу, до войны получил все четыре «оборонных» значка — ГТО, ПВХО, ГСО и «Ворошиловский стрелок». Тогда это было модно, у нашего поколения было высочайшее чувство патриотизма, любовь к Родине. Мы верили в будущее и стремились, в случае необходимости, защищать свою Родину, было много песен по этому поводу.

Школу я окончил в 1940 году, дело уже пахло войной, мы крепили свою оборону. Даже когда я на выпускном экзамене писал сочинение на вольную тему, то оно называлось «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Поскольку школу я окончил на отлично и имел способности к точным наукам, то мечтал поступить в университет на физмат. Но в университет меня не взяли, потому что в то время всех мальчиков отправляли в армию. О войне мне ничего не было известно, поэтому я пошел в пехоту – не потому, что она мне нравилась, а чтоб быстрее закончить службу. Я служил в Тарнопольской области, в город Чорткове, в 139-й стрелковой дивизии, которая уже имела боевой опыт в Финской войне. Западная Украина была только что присоединена к СССР, в этой операции участвовала моя сестра Вера (она служила военврачом) и муж моей второй сестры Берты.

Служил я хорошо и не испытывал на себе никаких ущемлений. Всегда проявлял активность — например, если идем в какой-нибудь поход, то я сзади плестись не буду. Выполнял различные задания командиров — заполнял партийные документы в штабе дивизии и многое другое.

А.И. – Какое было отношение к военнослужащим РККА со стороны местного населения?

Б.Ц. – Нехорошее. Были случаи, когда наши люди, стоявшие на посту, погибали – по ним стреляли. Но когда я ходил в увольнение в город или играл в футбол с местными, то никакой агрессии с их стороны не наблюдал, все было тихо-мирно.

Собственно, в Чорткове я пробыл всего полгода. Тем, кто имел среднее или незаконченное высшее образование, стали настойчиво предлагать поступать в военное училище. Я, естественно, не хотел в училище – я же на физмат хотел! Но нас туда посылали сдавать вступительные экзамены, и я ездил. Ездил еще и потому, что надо было ехать или в Киев, или через Киев, то есть можно было побывать дома. Съездил я в Киевское летное училище, в Кременчугское штурманское училище, а в третий раз меня послали в Харьковское авиационное училище связи. Опять поехал через Киев, и 14 июня 1941 года меня в Харьков провожали мама и моя девушка. Еще в школьные годы у меня в Киеве была девушка, ее звали Марианна, и я думаю, что мы с ней, в конце концов, поженились бы, если бы не было войны. Еще у меня был лучший друг, Юра Кириллов. Он учился в нашей школе и был почти абсолютно слепой, ходил в темных очках. Но язык у него был подвешен так, что остановить его было невозможно! Мы всегда гуляли втроем — Юра приходил ко мне в гости, я ему давал табака, и мы шли гулять на Крещатик. Я тогда не пил, а он выпьет стаканчик вина, закурит, и идем дальше. Мне с Юрой было выгодно гулять — он все время говорит, но ничего не видит, и я в это время мог обнимать девушку.

Приехал я в Харьков. 21 июня у Марианны был день рождения, я пошел ее поздравлять телеграммой, а на следующий день началась война. Все начали массово подавать заявления с просьбой отправить на фронт. Я хочу сказать, что тогда было массовое тяготение идти воевать, защищать Родину. И у меня оно тоже было. Тем более, что физически я был подготовлен – был членом спортивных организаций, ходил в Дом офицеров заниматься гимнастикой, занимался всеми командными видами спорта кроме баскетбола. Но поскольку мы были более-менее успевающими, нас перевели в группу ускоренного обучения, и я остался в училище. Учебу я закончил через полгода — сначала учились в Харькове, а потом училище эвакуировали в Ташкент. В начале 1942 года я выпустился, мне присвоили звание младшего лейтенанта, но так как я хорошо учился и имел склонности к радиотехнике, меня направили в Московский резервный батальон связи, где я занимался подготовкой радистов. Я там работал, но мы все продолжали рваться на фронт. В конце концов, организовали 9-й смешанный авиационный корпус, который вошел в состав 17-й воздушной армии, и в начале 1943 года меня направили туда командиром радиовзвода в 284-ю отдельную корпусную роту связи. С этой ротой связи я прошел войну — через всю Украину, Молдавию, Румынию, Болгарию, Югославию, Венгрию и Австрию. Закончил войну в Вене. В конце войны наша часть называлась так: 10-й штурмовой Одесско-Венский авиационный корпус.

Я все время занимался радиосвязью, работал на большие расстояния. У меня было несколько радиостанций, которые обеспечивали связь. Главная моя функция заключалась в том, чтобы обеспечить бесперебойную работу радиостанций. Конечно, во время каких-то сложных военных операций я сам садился за ключ и работал — у меня был первый класс радиста. Поскольку я был офицером, то во время наступательных операций меня с радиостанцией все время направляли на передовую для того, чтобы наводить наши самолеты на цели противника. Я работал со штурмовиками и истребителями, часто был на передовой, получил там ранение. Причем мы не просто находились на передовой, а были впереди пехоты — для того, чтобы не было помех от деревьев, строений и так далее. А пехота часто сидела в лесу, поэтому наша задача была выйти как можно дальше вперед, чтобы было меньше помех.

Я считаю, что мой радиовзвод работал эффективно. За время войны по наведению наших радиостанций было сбито более сорока самолетов противника. Недаром говорили, что пехота — «царица полей», артиллерия — «бог войны», авиация — «сталинские соколы», а связь — это «нерв армии». Без связи воевать невозможно. А когда дело касается наступления, то проводную связь не всегда можно обеспечить. Нужна радиосвязь – она мобильная, можно держать связь на большом расстоянии. А что касается самолетов – то тут, естественно, возможна только радиосвязь. У нас не на всех самолетах-истребителях стояли радиостанции – приемники-передатчики были только у командиров звеньев, а у остальных стояли только приемники. Командир звена дает своим летчикам команды по радио – квадрат такой-то, ориентир такой-то. А моя задача состоит в том, чтобы работала радиостанция. Чаще всего я брал на передовую одну радиостанцию, иногда две — если планировалась масштабная операция. Сначала у нас были советские станции РСБ-Ф, а в 1944 году появились американские.

Первые бои у нас были в Ворошиловградской области — и тогда, и позже наш корпус взаимодействовал с 8-й гвардейской армией генерал-лейтенанта Чуйкова. Его самого я первый раз увидел в спокойной обстановке – верхом на лошади, в брюках-галифе, в сапогах со шпорами, в белой рубашке с короткими рукавами, в темных очках и черная-черная шевелюра. Тогда же, под Ворошиловградом, я видел психическую атаку немцев на командный пункт Чуйкова — пехота шла как в фильме «Чапаев». Мы были вынуждены вызвать штурмовую авиацию, и их там положили хорошо, взяли много людей в плен, в том числе одного нашего провокатора, который был с немцами — по-моему, он был калмык. После того как психическая атака закончилась и немцев взяли в плен, они даже не хотели сидеть в одном помещении с этим предателем.

Там же, под Ворошиловградом, нам пришлось выходить из окружения. Я со своей радиостанцией и несколькими солдатами ехал на «полуторке», в общей колонне. Помню, что шофером у меня тогда был Ворковенко, а машина была такая, что от стартера не заводилась — только от ручки. Ехали-ехали, вдруг пришлось резко затормозить, задняя машина нас ударила, и наша машина врезалась во впереди идущую. У нас поломался радиатор — ехать дальше нельзя. Все уехали, а мы остались. Что делать? Ребята пошли искать, нашли какой-то комбайн, у которого точно такой же радиатор, только патрубки стоят наоборот. Поставили его на машину под углом сорок пять градусов, и так, с открытым капотом, выехали.

Под Ворошиловградом был еще один момент — как-то подъезжаем к передовой, и тут начинается сильнейшая бомбежка. Заехали за бугор, остановились, стоим. Бомбежка кончилась, мы поехали дальше, и вдруг, ни с того ни с сего, врываемся в колонну немцев! Один из них подходит к нам, показывает фотографию, на которой он в красноармейской форме с девушкой и просит, чтобы мы оказали помощь. Оказывается, это наши когда-то попали в плен, немцы их переобмундировали в немецкую форму «с иголочки», выдали продовольствие — котелки с медом, сахар и все остальное. И пустили на нас. Наша разведка это дело обнаружила и организовала их переход на нашу сторону, а немцы все поняли и начали их бомбить. Сильно их разбомбили, мы набрали целую машину этих раненых ребят, отвезли в ближайший госпиталь. Отношение к ним было нормальное – тем более, что они сами просили о помощи. Я у них взял «на память» пистолет «Парабеллум».

Потом мы продвинулись на запад и вышли к реке Северский Донец возле Славяногорска. Там были такие сильные бомбежки, что трупы висели на деревьях. Мы как-то пошли купаться, а в реке вода красная от крови! Под Славяногорском меня ранило. Мы стояли на передовой впереди пехоты, в лесу, и вдруг появился немецкий самолет «Фокке-Вульф 190» – разведчик. И какой-то придурок стрельнул в него трассирующим патроном. Через некоторое время прилетела масса самолетов-бомбардировщиков, все к черту разбомбили. Радиостанцию мы успели спрятать, а самим деваться некуда. Несколько человек погибло, рядом со мной одного капитана убило осколком, а меня поранило — несколько осколков попало в челюсть, повредило пальцы. Меня никуда не отправляли, оказали помощь на месте.

Мы входили в состав 3-го Украинского фронта, который двигался по южной части Украины. Из Донбасса мы шли к Днепру, через Днепр переправлялись в Запорожье — обошлось без приключений, потому что фронт уже пошел дальше. Помню, что видел взорванный ДнепроГЭС. Потом наш корпус шел через Кривой Рог, Вознесенск, Одессу и дошел до Молдавии. Самые тяжелые бои у нашего корпуса были под Кривым Рогом и Вознесенском. Но Вы знаете, мы считали, что выполняем свою задачу, и никто не трусил. Вот, например, немцы бомбят – а я стою наверху возле окопов, занимаюсь наведением. Пехотинцы сидят в окопе, один кричит: «Лейтенант, давай сюда! Чего ты там стоишь?!» Схватили меня за руку, затащили в окоп, и я случайно на кого-то наступил. Говорю: «Извините». Пехота потом долго смеялась!

Между прочим, на Украине нас не везде принимали с радостью. Помню, где-то в Одесской области зашли в одну хату попить воды, а хозяйка отвечает: «Нема. Німці забрали!»

После Украины мы участвовали в Ясско-Кишиневской операции, стояли в городе Кэлэраш в Молдавии, потом вошли в Румынию. И где-то в это время мы получили две новые американские радиостанции SCR-399-А – исключительно хорошие, очень мощные, работали на ультракоротких волнах и обеспечивали высочайший уровень связи. Заводились они от стартера, в качестве генератора у них был виллисовский мотор, а советские станции нужно было крутить вручную, чтобы завести двигатель — мы называли их «солдат-мотор». Каждая американская радиостанция была установлена на машине — на «форде» или «студебеккере». Мы с моим солдатом Колей Катковым ездили в Москву изучать эти новые станции, были там где-то неделю, потом вернулись к себе.

После того, как я получил новые радиостанции, стало легче работать. Когда я обслуживал кого-нибудь из командующих, то их к радиостанции уже не приглашал, а делал вынос микрофона в палатку, и они оттуда работали. В Румынии у меня был такой случай – однажды начальник связи дает радиограмму. Была отличная слышимость, один из заместителей Чуйкова ее принял, а потом меня вызывают к нему в палатку, чтобы я предъявил текст радиограммы. А я ее не записал, потому что слышимость была шикарная, они работали микрофоном. Я ему отвечаю, что записи нет, а он мне говорит: «Бери автомат – поедешь в штрафной батальон!» Я вернулся к радиостанции, посидел, мне удалось найти корреспондента, с которым была связь, и он мне повторил эту радиограмму. Я отдал ее этому командующему, он был доволен, руку мне пожал.

А.И. — Вы каким-то образом отбирали солдат к себе в радиовзвод?

Б.Ц. — У меня такого не было. Единственное что было, так это вопрос с девушками, которые прибывали после подготовки — недалеко от Москвы была школа радисток, они оттуда выпускались. И они иногда просились в один взвод на пару с подружкой. Я как-то пошел навстречу, взял во взвод двух подруг — радистку второго класса Антонину Смирнову (мою будущую жену) и ее подружку Фариду Ахметову, татарку. Между прочим, Фарида мне пишет до сих пор. А иногда звонит, говорит: «Все уже поумирали, а мы с тобой еще живем».

А.И. — Проводили какое-либо обучение радистов?

Б.Ц. — У меня это дело было поставлено очень хорошо. В затишье, когда не было наступлений, мы занимались боевой подготовкой и совершенствовали свои навыки в вопросах радиосвязи — прежде всего, работу на ключе. И это было очень важно для солдат даже с материальной точки зрения, потому что радисты разного класса получали разные звания и разную зарплату. Радист третьего класса — это ефрейтор, второго класса — сержант, первого класса — старшина. Я в одно время подготовил много радистов, а чтобы это дело утвердить, надо было пригласить представителей из армии. Приехал представитель из армии, видит, что почему-то у меня слишком много радистов, и засомневался. Говорит: «Знаете что? Давайте проверим Вас. Если Вы подтвердите свой класс, больше проблем не будет ни у кого!» Я говорю: «Договорились!» И я подтвердил и первый, и второй классы радиста на аппарате Морзе. Больше они ничего не проверяли, все вопросы ко мне были сняты.

После Румынии мы двинулись на Болгарию. Стояли в Софии, там было более-менее спокойно – я даже ходил в церковь на экскурсию. В октябре 1944 года мы освобождали Белград. Потом форсировали Дуная в районе Белграда и наступали на Венгрию, во время этой операции я обеспечивал радиосвязь для генерала Чуйкова, генерала Толбухина. В Венгрии мы стояли сначала в Сегеде, потом под Будапештом – в городке Дунахарасти. И ребята где-то нашли много спирта. Мы, конечно, собрались и выпили понемножку. А у меня начальником одной из радиостанций был сержант Созинов, у него в то время была какая-то чесотка, ему выписали лекарство. Ну и когда мы выпили, то решили над ним пошутить, дали ему выпить это лекарство. Он выпил – и ничего.

В Венгрии были тяжелые бои — на озере Балатон, на озере Веленце. Моя работа везде была та же самая — радиосвязь. Немцы неоднократно ходили в контратаки, но как-то обошлось, наши удержались. Потом мы пошли наступать дальше, брали города Секешфехервар, Мор, Веспрем, Эньинг. Где-то к концу марта или началу апреля 1945 года вступили на территорию Австрии.

В Австрии мы стояли в Эберсдорфе – это недалеко от Вены. Обстановка была довольно спокойная, мы там уже и в футбол играли. 2 мая 1945 года взяли Берлин, и в честь этого наше командование решило ночью устроить торжественное построение. После построения выпили так, что все были пьяные, а один шофер по фамилии Львов сильно напился. Куда его девать – посадили в подвал, чтобы не дебоширил. А он в подвале наткнулся на какую-то канистру и решил выпить еще. А в канистре оказался электролит. Хлебнул он этого электролита, и его отвезли в госпиталь в Ленинград с тяжелейшими внутренними ожогами.

Войну я закончил в Вене в звании старшего лейтенанта. Там мы съездили на могилу Штрауса, Бетховена, были на могиле Ференца Листа в Винер-Нойштадте. Были в ратхаусе, где Гитлер толкал речь, видели эту трибуну. Вена произвела на меня большое впечатление – очень красивый город. Кроме нас там находились англо-американские войска – помню, они ходили по городу, такие высокие, крепкие парни. Мы их часто встречали, но особо не общались, потому что никто из нас не знал английского языка.

Кстати, в Австрии к нам хорошо относились — мы вели себя прилично, никого не трогали, спокойно общались с местным населением. Когда мы жили на квартире в Эберсдорфе, то хозяйка была убеждена, что это мы начали войну, а не немцы. Я ей разъяснял, что это совершенно не так.

А.И. — Хочу задать Вам еще несколько вопросов о войне. У Вашего взвода были большие потери?

Б.Ц. — Нет, потери у нас были небольшие — может быть, несколько человек за все время. Иногда люди погибали не на передовой, а в тылу. Служил у меня шофер по фамилии Важенин, он был старше других, лет около сорока. Это был шофер-виртуоз — например, когда переправлялись через Дунай, то по понтону никто не хотел ехать первым. Все боялись, что машины потонут. Важенин решил попробовать понтон, поехал первый с открытыми дверями и успешно переправился — его очень благодарили за это дело. А после этого мы стояли в Панчево — есть такой город возле Белграда. Была какая-то передышка, все решили отдохнуть, пообедать, а Важенин пошел прогуляться по городу, посмотреть, что там творится. Смотрит — в доме в полуподвальном помещении открыто окно. При отступлении немецких войск гражданские немцы ушли вместе с ними, и некоторые квартиры пустовали, в том числе и эта. Он туда залез и стал шуровать, что-то искать. А в это время в город зашли югославские части, и тоже хотели где-то разместиться. И один из югославов прогуливался возле этого дома с винтовкой, услышал какой-то шум, подошел поближе, а Важенин в это время внезапно выпрыгнул из окна. И этот югослав с перепугу надавил на курок и застрелил его. Вот такая нелепая смерть. Мне потом сделали замечание за этот случай: «Как это так, человек погиб!»

А.И. — В Вашем взводе служило много девушек. Завязывались ли близкие отношения с ними?

Б.Ц. — Конечно. Многие наши девушки повыходили замуж. Мне была симпатична Тоня Смирнова. И мы хорошо смотрелись вместе — я был абсолютный брюнет, а она абсолютная блондинка.

Когда началась война, моя девушка Марианна поехала в эвакуацию, там окончила Свердловский медицинский институт и всю войну писала мне письма. А в конце войны прислала очередную открытку и написала: «Забыла тебе сообщить, что я вышла замуж». Я предполагаю, как это получилось — там в Свердловске был парень по фамилии Венчиков, и он, видимо, как-то ее спровоцировал выйти за него замуж. Я сказал об этом Тоне, а она мне говорит: «Женись тогда на мне». И мы с ней расписались.

Моя жена родом из Удмуртии — из такой глуши, что когда я первый раз поехал к ней домой в отпуск, то я туда еле добрался, ехал на перекладных. А когда я туда приехал, то просто удивился — в какой глуши она жила. Я ее оттуда забрал, а потом, когда мы жили в Риге, забрал к нам и ее маму с братом. Ее мама даже не знала, что такое газированная вода! Когда я вез тещу в Ригу, то мы делали пересадку в Москве, и ей пить захотелось. Я пошел, набрал ей газированной воды, а она закашлялась, не могла ее пить — не понимала, что это такое!

Моя супруга была очень начитанная, любила книги. Когда мы жили на Урале, она поступила в пединститут, очень хорошо училась. У нее была способность думать самостоятельно, высказывать свое мнение, самостоятельно выполнять задания, а не «катать» со шпаргалок.

А.И. – Вы брали трофеи на войне?

Б.Ц. – Брал, но в общем, трофеи меня не очень интересовали. У меня есть трофейный помазочек для бритья, часы, еще какие-то мелочи. Помню, один раз взял свитер, так в нем было столько вшей, что их никак нельзя было вывести!

Когда брали Будапешт, командир корпуса отправил меня привезти ему хорошую машину. Я взял с собой шофера, старшину, сели на «виллис» и поехали. Днем в городе были сильные бои, поэтому поехали вечером, когда все успокоилось. По дороге наткнулись на какой-то разбитый склад алкоголя, взяли бутылку, там же нашли машину «паккард». Потом смотрим — какой-то дом, там свет горит, дверь открыта. Мы в этот дом зашли и переночевали, там было полно всякого барахла, мы кое-что взяли — шубы, ковры. Я потом это все отдал командиру, а себе отставил только чемоданчик, который у меня сохранился до сих пор.

А.И. — Как кормили на фронте?

Б.Ц. — С питанием особых проблем не было, мы получали американские консервы.

А.И. — Вас каким-то образом контролировал СМЕРШ?

Б.Ц. — Я знал, что существует такая служба, но лично меня они не трогали. Понимаете, они ко всем подряд не подходили, а привлекали только тех, кто мог оказать им помощь.

А.И. — Сталкивались с проявлениями антисемитизма?

Б.Ц. — Я на себе не испытывал никакой дискриминации, никаких ущемлений из-за того, что я еврей. Политика была такая, что все люди братья, что мы все товарищи, что мы единый советский народ. И у нас служили люди самых различных национальностей. Например, у меня были два солдата, мои закадычные друзья, два Коли – украинец Коля Дрозденко и русский Коля Катков. Когда меня после войны направили в Арад, то они оба поехали со мной – не хотели со мной расставаться! Вообще я против того, чтобы делить людей по национальностям. Вот Вы украинец, а я еврей – что нам с Вами делить? Все люди созданы Богом без всяких национальностей!

А.И. — Как сложилась судьба Вашей семьи во время войны?

Б.Ц. — Мои родители остались в Киеве и погибли в Бабьем Яру... У меня на память остались их письма и пятьдесят рублей, которые папа дал мне, когда я уходил в армию. Дедушек и бабушек тоже убили немцы... А сестры пережили войну. Берта дожила почти до ста лет, умерла недавно. Во время войны она находилась в тылу, потому что у нее был маленький ребенок. А Вера прошла всю войну, была военврачом, мы с ней даже воевали на одном фронте – на 3-м Украинском.

А.И. — Чем награждены за время войны?

Б.Ц. — У меня орден Отечественной войны II степени, два ордена Красной Звезды и медали: «За боевые заслуги», «За освобождение Белграда», «За взятие Будапешта», «За взятие Вены». Кроме того, есть болгарская медаль.

После окончания войны нас перебросили в Бухарест. Через несколько месяцев части стали расформировывать, и меня послали в Трансильванию, в город Арад. Сначала я командовал взводом, потом отдельной ротой, а потом был начальником штаба отдельного батальона связи 3-го гвардейского Смоленско-Будапештского корпуса, которым командовал Каманин – герой-челюскинец. Служить в Румынии было неплохо, мы получали два оклада – один в румынских леях, а второй в советских рублях. Потом я решил учиться, и в 1947 году поехал поступать в Рижское Краснознаменное высшее инженерное авиационное училище, на радиотехнический факультет. Сейчас говорят, что евреев не принимали на учебу, сильно ограничивали в карьере – я в это не особенно верю. Может быть, где-то на местах такое и было, но лично я никогда не чувствовал ущемлений по национальной линии. Расскажу Вам, как я поступал. В школе у меня была хорошая подготовка по точным наукам, и когда я поехал поступать в Рижское училище, то взял пропуск туда и обратно – чтобы ехать назад дослуживать, если не поступлю. Захожу в экзаменационный зал, беру билет и демонстративно иду к доске. Вы помните что-нибудь из школьного курса физики – закон Ома, например? Нет? А я все это помнил тогда, и помню до сих пор. Мне как раз закон Ома и попался – что мне стоило ответить? Математику я тоже знал хорошо, но мне попалась теорема по треугольнику Паскаля, я стал писать на доске, и не мог сообразить, как она доказывается. И один из членов комиссии, тоже старший лейтенант, видя, что я знаю, но не могу попасть в точку, решил мне помочь. Говорит: «Товарищ старший лейтенант, Вы не с того начинаете!» А я, вместо того, чтобы послушать его, отвечаю: «Товарищ старший лейтенант, когда я начну отвечать, тогда будете задавать мне вопросы!» Конечно, я лихачил – может, это не совсем хорошо. Но, тем не менее, я поступил! Хоть я и мог проявить характер, но меня никто не притеснял. На нашем курсе было несколько евреев, и, по-моему, у них тоже не было проблем во время учебы, хотя кто-то из них учился хорошо, а кто-то не очень.

В 1952 году я закончил училище, диплом защитил на отлично. Мечтал быть преподавателем, у меня были склонности к этому делу, но меня послали «на эксплуатацию» — инженером авиационной службы Уральского района ПВО. А когда на базе района сформировали 4-ю отдельную армию ПВО, я стал главным инженером 49-го корпуса ПВО.

А.И. – Когда мы встречались в Хеседе, Вы упоминали, что были причастны к перехвату американского летчика Пауэрса. Не могли бы рассказать об этом подробнее?

Б.Ц. – Это произошло 1 мая 1960 года, мы тогда жили в Свердловске, я уже был главным инженером 4-й армии ПВО по радиотехническому оборудованию самолетов. В то время у нас появился один парень по фамилии Резник, украинец, занимался двигателями. Он как раз получил квартиру, и, конечно, надо было обмыть ее, как положено. Мы с женой собираемся ехать к нему в гости, она стоит у окна и говорит: «Что такое? Вроде как зенитки стреляют». Она же была на фронте, знала, что это такое. Ну ладно, мало ли чего зенитки стреляют, поехали обмывать эту квартиру. Возвращаемся домой, а меня уже разыскивают. В чем дело? Оказывается, над Свердловском появился иностранный самолет-разведчик, и его заметили радиолокационные станции. В состав радиооборудования самолетов входит такой агрегат как радиолокационный ответчик – если в воздухе замечен самолет, то надо определить, что это за самолет. Если визуально и по радио определить невозможно, то посылают запрос азбукой Морзе – если самолет отвечает, то он свой. А если не отвечает – то это самолет противника, и его надо атаковать. Так вот посылали этому самолету сигналы, он на них не ответил, и наши решили его атаковать. Подняли два самолета-истребителя МиГ-19 из Перми: ведущий – Айвазян, а ведомый – Сафронов. Они поднялись, но не смогли достать его по высоте – тот летел на высотах до двадцати тысяч метров, а эти не могли подняться выше пятнадцати тысяч. Им дали команду уйти – поскольку самолеты достать не могут, решили сбивать ракетами «земля-воздух». Но перед тем, как выпускать ракеты, прямо с завода подняли новейший сверхзвуковой самолет Т-3, который мог подниматься на высоту двадцать с лишним тысяч метров. Летчика послали на таран, но поскольку у него была очень большая скорость по сравнению с американским U-2, то он проскочил мимо него, как муха, и не сбил. Но человек пошел на самопожертвование! Вы понимаете, у нас была такая психология, что люди защищали Родину и были готовы пожертвовать жизнью.

Когда начали стрелять ракетами, то нашим летчикам дали команду выйти из зоны зенитного реактивного огня. Сафронов передал: «Я вас понял, выхожу!» Но его самолет сбила ракета и он погиб. Появилось предположение, что Сафронов не ответил на сигнал, и моя задача была найти в обломках его самолета кодовый щиток, чтобы убедиться в том, что он хотя бы был включен. Нашли кодовый щиток, он оказался включен, с ним все было нормально. Потом мы с командующим авиацией поехали проверять артиллеристов, и, поскольку я в этих вопросах разбирался, то выяснил, что они уже длительное время не выполняли регламенты работы по запросчикам. Поэтому, возможно, что 1 мая у них возникла неисправность запросчика, а к Сафронову никаких претензий не было. Между прочим, Айвазян потом женился на вдове погибшего Сафронова.

Говорили, что Пауэрса сбили одной ракетой. Ничего подобного – там выпустили восемь ракет. Когда Пауэрса сбили, и он начал приземляться, местные жители подумали, что это советский летчик, поехали его спасать, а оказалось, что это американец. Лично я Пауэрса не видел, но видел обломки его самолета U-2. Наша задача была вывезти эти обломки в Москву, так что я принимал участие только в распознавании и анализе этого события. На память я отрезал кусочек парашюта Пауэрса и кусочек провода от его самолета. Самого Пауэрса тоже забрали в Москву и через два года обменяли на советского разведчика Рудольфа Абеля. Между прочим, за пару месяцев до случая с Пауэрсом, где-то в марте 1960 года над городом Троицк Челябинской области уже был замечен такой же самолет-разведчик. Его вели наши радиолокаторы, а потом он развернулся и ушел.

У нас были разные случаи. Командующим авиацией у нас был генерал-лейтенант Масин. А раз он командовал авиацией, то должен был летать на самолетах. Однажды он должен был лететь из Перми в Свердловск, и ему готовили самолет. А когда самолеты стоят, то с них на ночь снимают аккумуляторы и увозят на подзарядку. Масин почему-то решил вылететь раньше назначенного срока, поэтому ему не успели установить аккумуляторы. Он улетел без аккумуляторов и, к счастью, благополучно долетел, хотя могло бы случиться ЧП.

У меня сложились хорошие отношения с главным инженером армии, его фамилия была Ротшильд. Он всегда брал меня с собой на проверки, а по результатам каждой проверки надо было написать отзыв. Я садился, он мне диктовал, и я писал – сразу начисто, без всякого чернового материала.

На Урале я отслужил почти тридцать лет. Потом у меня сложилась такая ситуация, что надо было увольняться по семейным обстоятельствам, и я уволился, переехал в Киев. В Киеве еще много лет проработал в украинском «Аэрофлоте» в оперативном отделе, который боролся с простаиванием авиатехники, занимался восстановлением и поддержкой авиарейсов. Летал по всему Союзу, ездил в Чехословакию, в ГДР. Работали мы круглосуточно, показывали хорошие результаты. Когда нас проверяла комиссия из Москвы, то они сказали, что у меня отдел лучший в Союзе. Там я работал до восьмидесяти лет, потом ушел на пенсию. Вот такой мой путь. Не поступил я на физмат, как мечтал, но, тем не менее, служил и работал плодотворно. Меня уважали и я уважал людей – как подчиненных, так и вышестоящих. Мне есть что вспомнить. Считаю, что не зря прожил жизнь, что оказал какую-то помощь и армии, и Аэрофлоту. Так что мне не стыдно за себя.

В партию я вступил еще в начале 1943 года и был ее членом почти пятьдесят лет. Причем в партию вступали не просто так, «от нечего делать», а коммунистам поручали более ответственные задачи.

Командир радиовзвода Цалик Борис Моисеевич,  великая отечественная война, Я помню, iremember, воспоминания, интервью, Герой Советского союза, ветеран, винтовка, ППШ, Максим, пулемет, немец, граната, окоп, траншея, ППД, Наган, колючая проволока, разведчик, снайпер, автоматчик, ПТР, противотанковое ружье, мина, снаряд, разрыв, выстрел, каска, поиск, пленный, миномет, орудие, ДП, Дегтярев, котелок, ложка, сорокопятка, Катюша, ГМЧ, топограф, телефон, радиостанция, реваноль, боекомплект, патрон, пехотинец, разведчик, артиллерист, медик, партизан, зенитчик, снайпер, краснофлотецЯ человек еврейской национальности, но я такой относительный еврей – языка не знаю, обычаев не знаю. Правда, в последнее время начал интересоваться Библией, с большим удовольствием читаю Евангелие. Во-первых, это история Иисуса Христа от начала до конца, а во-вторых, там много пословиц, которые мы употребляем, не зная, откуда они происходят. То же самое с религиозными праздниками. А я не могу отмечать праздник, не зная его смысла – если выпивать, так нужно знать, за что.

У меня есть дочка, внучка и правнук. Жена, к сожалению, уже умерла. Откровенно говоря, мне одному плохо, очень плохо — поговорить не с кем. Поэтому я стараюсь больше встречаться с людьми. Меня иногда приглашают в школу — тут, на Русановке. И как-то один школьник задал мне такой вопрос: «А сколько Вы лично убили немцев?» Я говорю: «Ни одного. Я же не ходил в атаку, моя работа была обеспечивать радиосвязь».

А.И. — Вспоминаете войну?

Б.Ц. — Вспоминаю с хорошим чувством. Было высокое чувство патриотизма и большая любовь к Родине — то, чего сейчас нет. Люди шли в атаку «за Родину, за Сталина». А сейчас кто-нибудь пошел бы «за Родину, за Януковича»?

Конечно, бывало и кое-что не очень приятное. Когда под Ворошиловградом была психическая атака немцев, один наш командир артиллерийского дивизиона сильно громко шумел — командовал своими. И Чуйков говорит адъютанту (адъютантом был какой-то его родственник): «А ну пойди, наведи там порядок!» Тот пошел, как врежет ему по роже! А командующим артиллерией у Чуйкова был генерал-майор Пожарский — он так ругался матом, что я такого не слышал никогда и нигде!

А.И. — Борис Моисеевич, у меня есть еще один вопрос к Вам — не сочтите его нескромным. Как Вам удается так молодо выглядеть и оставаться таким энергичным?

Б.Ц. — Вы меня только не сглазьте... Да, пока что я чувствую себя неплохо, но особых секретов у меня нет — я много не ем, много не пью, живу без излишеств. Стараюсь вести активный образ жизни, не конфликтовать с людьми — я хоть и обидчивый человек, но не злопамятный. А еще я люблю что-нибудь напевать — это помогает жить. Не зря раньше пели: «Тот, кто с песней по жизни шагает, тот никогда и нигде не пропадет!»

Интервью и лит.обработка:А. Ивашин


Читайте также

В общем, это было только начало нашей подпольной деятельности. Сейчас из тех подпольщиков в живых никого не осталось. Группа ребят нас была, мы назвались – «Днепровец». Подпольная организация, диверсионная работа: шкодили немцам, спасали наших, доставали радио, листовки. Мы знали, кому можно, а кому нельзя. Так и работали: людям...
Читать дальше

Часто вспоминаю то кукурузное поле под селением Шерет, по которому проложили дорогу для техники, даже не убрав трупы. Из грязи торчит то рука, то нога или только шинель. До сих пор не нахожу объяснения: почему трупы неприятеля какие-то вытянутые, а наши погибшие — почему-то в основном скрюченные. Запомнилось ощущение, когда...
Читать дальше

Вылезли на улицу, видимость стала еще хуже, к туману прибавился дым. Воздух наполнен пороховым газом. В это время со мной получилась одна неприятность, сильно мешавшая мне в наступлении. Нужно было снять антенну, я поставил упаковку питания, которую я должен нести, на бруствер траншеи, а сам полез на блиндаж ее снимать. Прыгая...
Читать дальше

Полоса нашего наступления пролегала в пойме реки Ветьма, серьёзной, естественной преграды на пути к цели. Заболоченная местность, местами – непроходимые болота, леса с частыми, иногда сплошными, завалами вековых сосен, бездорожье. К тому же в эти дни пошли холодные проливные дожди, сопровождаемые порывистыми ветрами. Стали...
Читать дальше

Я была одна из немногих женщин, вокруг - офицеры, солдаты. Я очень чувствовала, как они меня берегли. Бывало, и подшучивали, но всегда защищали от опасности. В бой идем, и как раз моя смена. А мне говорят: «Ты подожди. Сначала мы пойдём; вот город возьмём, потом тебя позовём». Бывало, достанут что-нибудь вкусненькое, - меня сначала...
Читать дальше

Мы наступали в Литве, это было в июле 1943 г. и нам дали отдохнуть. А затем получили задание выбросить радиостанцию на передовую. И когда мы ехали на передовую, то напоролись на немцев. Я видал, как в меня выстрелили, попали мне в руку, помню, как по ржи полз, не чувствуя никакой боли.

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты