Бердников Николай Васильевич

Опубликовано 22 июля 2006 года

16342 0

Война

После обороны Москвы нас перебросили на Волховский фронт, в Пестово, оборонять железнодорожный мост через реку Мологу. Немецкие самолеты постоянно бомбили мост и поселок.

Помню такой случай: по железной дороге шел санитарный поезд, и к нему привязались два «мессера». Наши зенитчики отбили «мессеров», и из окон поезда, когда он проходил мимо, кричали нам: «Спасибо, братцы!»

Из Пестова нас перебросили в состав 306-го отдельного зенитного дивизиона, прикомандированного к 2-й Ударной армии. В январе 1942 г. армия пошла на прорыв, чтобы соединиться с войсками Ленинградского фронта и снять блокаду с Ленинграда. Армия глубоко вклинилась в немецкую оборону. Немцы стали зажимать с двух сторон; перерезали пути снабжения, прижали к Мясному бору. Дорог не было, снабжение прекратилось. Солдаты пухли от голода, пили березовый сок. Немцы всё теснее «мешок» сжимали. Когда плацдарм стал простреливаться насквозь, к авианалётам добавились миномётные, артиллерийские обстрелы. Спрятаться негде: болото, не окопаешься. Помню, капитан сидит - никого больше нет, - и пистолет перед ним. «Это - для себя, - говорит. - Мне отсюда уже не уйти». Он еврей был по национальности, и знал, как немцы с евреями поступают.

Я был контужен, ранен в плечо, ключица была раздроблена. Кровь сначала сильно шла, потом перевязал - легче стало.

После одного из обстрелов я голову поднял, - а вокруг фрицы стоят. Было это 24 июня 1942 года.

14 немецких лагерей

Обыскали меня, отняли документы, бритву, повели по лежнёвке. Привели в деревню, закрыли в сарае. Утром повели на Чудово. Там разместили в свинарнике - жижа на полу по колено. Кормили тоже как свиней: разводили в воде костную муку и давали.

Потом перевели в Любань. Там уже огороженное место было, офицеров от рядовых отделили, я попал в офицерский лагерь. Я заболел, рана в плечо дала о себе знать; меня в санчасть отправили. Потом перевели в Саблино, а оттуда в Любань, в госпиталь. Врачи все наши, русские. Рану почистили, осколки ключицы сами вышли. Хотели операцию делать, да я отказался.

После госпиталя отправили в Каунас, в Литву. Там старинный шестой форт под лагерь был переоборудован. В комендатуре лагеря свой огород был: сажали картофель, салат, огурцы. Майор Гусев командовал отрядом, который на огороде работал. И взял меня в свою бригаду. Однажды я нагнулся - огурчик сорвать, а охранник как даст в спину прикладом! И затвором - щелк! Спасибо, Гусев вмешался, успокоил охранника. А я от обиды заплакал.

Ну, стал потихоньку к лагерной жизни приспосабливаться. А когда совсем очухался, подумал: а не рвануть ли мне отсюда? Недалеко от огорода - дорога. И вот однажды я выбрал момент, когда никого поблизости не было, и - к дороге. Но только до дороги добежал - охранник. А я на всякий случай «легенду» сочинил. Я охраннику и говорю: мол, хотел местным жителям сапоги свои продать.

Охранник поверил, отвел в лагерь. Там меня на 14 суток в карцер посадили. Клетка такая с металлическими стенками. Когда из карцера вышел, нашей огородной бригады уже не было. А меня перевели в другой лагерь, «Г». Там еще два лагеря было - «Д» и «Г». В «Д» работали, а «Г» был пересыльным лагерем. Лагери отделены друг от друга двумя рядами проволоки, а между ними - часовые ходят. Бараки - прямо впритык к проволоке, да еще приподнятые над землей, как на сваях. Я ночью нырнул под барак, пролез под проволоку, перескочил через проход, снова под проволоку - и под барак в лагере «Д». Дождался там утра, а когда по команде пленные строиться начали, - я вылез и в строй встал. И гляжу - Гусев здесь! Я сразу к нему. Он меня снова в свою «огородную» бригаду взял.

Лагерь есть лагерь. Вшей столько, что по земле ползали - не присядешь. Каждое утро мертвых из бараков выносили. Специальные тот-команды, «смертники», не успевали трупы вытаскивать. Складывали их штабелями. Выносили на носилках из лагеря, в яму сваливали. Однажды, помню, какой-то пленный среди мертвых своего отца узнал. Кричит немцу, пальцем показывает: «Майн фатер!» Немец понял, разрешил проститься…

Работать пришлось и на огороде, и на разгрузке-погрузке. Торф разгружали, доски, фанеру.

После «Д» перевели меня в лагерь, который в городе находился. Там под бараки большой гараж был приспособлен. Пленные были организованы в рабочие команды. Кто старую баржу разбирал, кто брёвна из Немана вылавливал. Литовские крестьяне приходили - работников выбирали. Однажды и мне повезло: один литовец решил меня садовником взять. Но посмотрели документы, - там записано: «побег». И не пустили.

Однажды меня вербовщик вызвал. Спросил, какое у меня образование, а потом говорит (на чистом русском языке):

- А вы не хотите свое образование повысить?

Я отвечаю:

- Война закончится, домой вернусь, тогда буду учиться.

Из лагеря и в РОА (Русская освободительная армия генерала Власова) вербовали. Вербовали просто. Выстроят пленных и командуют:

- Украинцы - шаг вперед!

Кто из русских хотел - тоже шаг вперед делал.

А из других национальностей создавали арбайт-команды. Они форму носили, по городу вольно ходили.

Потом лагерь расформировали, нас в эшелон посадили, по 40 человек в вагоне. Повезли. Сутки прошли, остановили поезд - кормить. Открывают двери одного вагона, - а он пустой! Оказывается, у кого-то железяка нашлась, они квадрат в дощатом дне выпилили, и все до одного - вниз. Уж не знаю, кто разбился, кого раздавило колесами, кто жив остался… Но нас заставили раздеться, и голыми, 120 человек - в один вагон.

Привезли в Шталаг-336, потом меня перевели в филиал шталага в городе Хеммер, а оттуда - в Гельзенкирхен. Это уже Рур, угольные шахты. Стал в шахте работать. Кормили супом из вареной брюквы. Иногда картошка в супе попадалась. Хлеб давали, одну булку на четверых, и кусочек маргарина.

Шахта глубокая, около километра. У меня голова стала болеть (после контузии, на фронте еще). Ну, я голову забинтовал перед выходом на работу, - меня в шахту не пустили. Отправили в ревир (блок для больных). Оттуда сводили к городскому лор-врачу. Он ничего не нашел. А я уже чуть живой, болит голова, ничего не соображаю. Меня на машине отправили в госпиталь для шахтеров-военнопленных. Врач (русский) посмотрел. «Надо бы операцию делать, - говорит, - да он же сдохнет на столе!» Положили меня в палату. Лежу, помираю. Утром подойдут, глянут - дышу еще, нет? Не знаю, сколько времени так лежал, но однажды ночью чувствую - под ухом подушка мокря. это гной потёк. Утром врач пришел - хорошо, говорит, пусть течёт! И, дай Бог ему счастья, - целых четыре месяца меня в госпитале продержал, пока не зажило всё. Вернули в лагерь.

А тут я с одним немцем подружился, и он мне стал новости рассказывать. Рассказал про Сталинград - в Германии, мол, траур объявлен. Меня немцы «комиссаром» звали, и однажды я на это ответил:

- Нихт Сталин, Гитлер капут! Сталинград!

Думал - прибьют. Но нет, дразнить перестали. И даже зауважали как-то…

Однажды в шахте бунт случился. Привезли на обед баланду и стали разливать по неполному черпаку. Я говорю: раз так, давайте все от обеда откажемся! И все отошли, как один. Комендант приехал. Приказал заново разливать - по полному черпаку. И в конце оказалось, что трех порций не хватает. Комендант приказал подать машину, чтобы в лагерь сгонять, - недостающие порции привезти. А вечером в лагере выстроили: кто зачинщик? Вышел я и еще один пленный.

Вывели нас в проход между проволочными заборами, слышим: расстрелять! Стоим, ждём. Расстреливать не идут. Час стоим, два, три. Устали. На землю сели. Всю ночь просидели, а утром нас на работу погнали. Но наш переводчик, Николай, мне шепнул: «Всё, тебе в лагере делать нечего!» Беги, значит.

Собрался я бежать, со мной еще несколько человек. Раздобыли потихоньку гражданскую одежду и ушли. Дошли пешком до города Ботропа, в Эссене на трамвай сели. Добрались до Дюссельдорфа - и в лес. И надо ж так случиться, - в этом лесу напоролись на немецких зенитчиков! Тогда союзники уже Рур бомбили. А у нас «легенда» была: мы, мол, из разбомбленного эшелона военнопленных. Как раз незадолго до нашего побега эшелон под Аахеном разбомбили. Зенитчики нас не спрашивали - дали лопаты, заставили ямы рыть. Ребята говорят: «Добегались!» А у меня какое-то спокойствие внутри, будто чувствую, что пока - не убьют. Хотя для беглецов в лагере одно наказание было: кабинка железная, сверху большая дыра для воды. Запирают туда голого и холодной водой часа два поливают. Потом дверь открывают - человек валится, мёртвый уже. Редко кто выживал.

Ну, ямы выкопали, уже и солдаты выстроились, встали наизготовку - расстреливать. Вдруг офицер появляется: что случилось? Отставить! Всех - в Дюссельдорф, в гестапо!

Привели в гестапо, но там с нами разбираться не стали - отправили в Мюльхайм, в тюрьму. В этой тюрьме и немцы сидели, и итальянцы. Обед чистенький. Три дня нас не трогали, потом вызвали к полковнику с переводчиком. Мы им свою легенду - эшелон разбомбили, испугались, в лесу спрятались. Немец выслушал, задал пару вопросов, а потом вдруг на русском языке стал говорить. Он был в Харькове, воевал там. Фронтовой офицер. Махнул рукой, отправил в камеру. Месяц просидели. Потом команда: на выход с вещами! Выходим - во дворе «душегубка» стоит. Ну, думаем, всё, конец. Мы уже про эти душегубки слышали. Затолкали нас внутрь, человек шесть. Привезли в Дюссельдорфскую тюрьму, там еще кого-то подсадили. И привезли... на вокзал. Посадили в пассажирские вагоны, - а людей собралось много, разных национальностей. По 10 человек в купе, возле каждого купе - часовой. Едем, и разговоры по вагону идут: везут в Бухенвальд. Мы это название уже знали.

В Бухенвальде

Привезли в Веймар, высадили. Оттуда повели колонной по лесной дороге. 6 километров, всё в гору. И вот они - знаменитые лагерные ворота с надписью «Jedem Das Sein» («Каждому - свое»).

Сначала - перекличка. Потом медосмотр. Потом «парикмахерская» - не только голову, все тело выстригли машинкой. Дали кусочек эрзац-мыла и платочек. Ванна с антисептиком каким-то, вроде карболки. Очередь. Только к ванне подошел - меня в шею кулаком. Я в ванну плюх! Оттуда выскочил - под душ.

Вытерся этим самым платочком. Дальше - регистрация. Имя, фамилия, особые приметы, - всё. Потом одежду выдали: носки, майка, полосатая куртка, шапочка, колодки (обувь), нашивки с номером и красный треугольник. Все цвета что-то означали. Красный, - значит, политзаключенный, зеленый - уголовник». Для евреев особые нашивки - жёлтые звёзды. Свой номер должен знать назубок - там по номерам перекличка. Я свой номер до сих пор помню - 104634.

Дорога домой

Недолго мы в Бухенвальде поработали. А тут уже апрель, конец войны, и лагерь к эвакуации готовить начали. Я прибился к чехам, в 5-й эшелон. До города Геры шли пешком. Под Герой поля были - «зелёное сердце Германии». Там бурты с турнепсом, картошкой. Заключенные начали на эти бурты бросаться, - их из автоматов скосили.

Идем дальше. А уже канонада слышится: союзники наступают. И, глядим, эсэсовцев в охранении всё меньше, а фольксштурма - всё больше. Тут я и убежал. Бежал через болото какое-то, пока выстрелы сзади не затихли. Ночь просидел под елью. Потом вышел к дороге, и пошел вдоль неё, лесом. Вижу - лежит куча обмундирования, и «парабеллум» сверху. Я спустился, взял пистолет. Пошел дальше. Вижу - немецкий хутор. Домики, легковые машины. Выходит немец-хозяин. Я ему: «Хочу есть». Он: «Гут!» Выносит пять сухарей, предупреждает: «Сразу все не ешь». Я спросил, как пройти на Кострицу. Он показал тропинку. Я пошел. По пути гляжу - что-то вроде садовых домиков, всё огорожено. Я доску в заборе расшатал, забрался в домик. Утром слышу - грохот. Выбежал, - по дороге танки идут с белой звездой. Американцы!

Пошел дальше, зашел в немецкий дом. Там немки испуганные: бандит! Я объясняю: нет, политзаключенный, военнопленный. Они заплакали. В Бухенвальде же и немцев много сидело. Накормили меня. Вышел я на дорогу, увидел «студебеккер», поднял руку. Машина остановилась, гляжу - а в ней негры! Они меня до Геры довезли. Тут я узнал, что в Бухенвальде после нашего отъезда восстание было, почти все оставшиеся погибли.

Американцы меня уговаривали: оставайся у нас. Поедешь в Америку! У вас Сталин всех пленных предателями считает! Я не соглашаюсь: хочу домой!

В общем, американцы передали меня нашим, в Дессау, на Эльбе. Поместили меня в контрольно-фильтрационный лагерь - КФП-224. Допросы. По каждому факту свидетелей нужно назвать. Побег был - свидетели. Бунт на шахте был - свидетели. Делали запросы. Ну, по горячим следам свидетелей быстро нашли, все подтверждения собрали. Я стал проситься в армию - дослужить. Но медкомиссия меня домой отправила.

Долго я в Томск возвращался. Доехал. Подхожу вот сюда, где сейчас телецентр, - я до войны тут жил, и сейчас неподалеку. Башня стоит, - а чего-то не хватает. Поглядел… Леса нет на кладбище.

Устроился на работу. В военкомат вызывали, конечно. Первые три года особенно часто - вызывали, проверяли. Я понимаю: так нужно было. Я не в обиде…

В последний раз в военкомат меня пригласили в 1953 году. «Вот вам награда за стойкость и мужество, проявленное в немецких лагерях», - сказал военком и вручил мне орден Красной Звезды. А теперь - теперь жизнь и вовсе другая. У меня дочь на Сахалине живет. Раньше я каждый отпуск к ней летал. Сейчас не летаю, - никакой пенсии не хватит на билет. Супруга умерла. Один живу. Вот, общественной работой занимаюсь.

Собачьего лая не люблю. А сейчас собак за заборами, где особняки стоят, много…

Источник:

Материалы из книги "Мудрость Победы", готовящейся к изданию АМК

"Сибирский проект" (г. Томск)



Читайте также

Таких дезертиров собрали целую группу, человек пять, и трибунал присудил им расстрел… А мне приказали расстрелять моего напарника. Я ещё немца не убил, а тут надо друга расстрелять… Но рядом стоял мой лейтенант, он у меня оружие забрал и выполнил приказ… Спас меня от такого греха… Хоть он сам виноват – убежал, всё равно...
Читать дальше

Танк идет. Второй выстрел. Танк идет. Я испугался, схватил за шиворот наводчика, и оттащил его, и сам за пушку. Навел, выстрел, танк остановился. Не загорелся, а остановился. Почему остановился? Подбил, или просто остановился? Танк стоит передо мной, метров пятьдесят до него… Смотрю, танковый ствол стал двигаться на меня. Сейчас...
Читать дальше

Летом 1944 года кромешный ад пришлось переживать вторично. Жара до 30 градусов. Атаковать приходится сквозь лесные завалы, которые при нашем приближении немцы подожгли. Пламя, как в доменной печи! Едкий дым до нестерпимой боли "выедал" глаза... И в этом кошмаре, да к тому же под вражеским обстрелом мне - наводчику - нужно точно...
Читать дальше

Прибегаю на позицию, все раскурочено, народ побитый. Елки- палки, гляжу, а там - танков туча. Я вниз бегу, вижу - ездовые. Стали мы отходить по балке. Лошадей всех поранило. Оставили лошадей. Он бомбит. Залезаю на бугор. Там ездит одна бронемашина с белым флагом, чтобы мы сдавались. А танки нас окружили, и чтобы прорваться к...
Читать дальше

По условному сигналу подготовки к атаке наши орудия открыли беглый огонь по переднему краю противника, а через пять минут, когда поднялась наша пехота, перенесли его вглубь немецкой обороны, стреляли пореже.

Читать дальше

Но самое страшное воспоминание сорок третьего года - это переправа через Днепр. Переправлялись ночью, побатарейно, вместе с пехотой. Немцы заметили начало форсирования, и их осветительные ракеты превратили ночь в день. Вода в реке кипела в буквальном смысле от падавших в нее снарядов и мин. С правого, высокого берега был открыт...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты