Бондарев Константин Степанович

Опубликовано 21 августа 2016 года

3307 0

– Я 1923-го года рождения, 15-го сентября. 91 исполнится в этом году. Выгляжу лет на 10-15 помоложе, так как это действительно целеустремлённая программа долгожителя, а самое главное – добродушие к людям должно быть, никаких стрессов, доброжелательность… вот если у человека есть добродушие и доброжелательность – он намного сохраняет свою жизнь.

Родился – на Кубани: здесь, в селе Ивано-Слюсаревском, у станицы Кущёвской, кубанец. Не из казаков. Мои родители, предки – у меня по пятое колено есть генеалогическое древо – так они с Воронежской области приехали. Бондарев – не Бондаренко (это украинец), и Бондарь бывает…

До войны я жил в простой крестьянской семье, работал в колхозе, покуда не пошёл на учёбу. В 1940-м году, перед войной, поступил в Ростовский техникум связи. Вот там первый курс закончил, перешёл на второй курс… и вот здесь как раз в первый день, как раз во время экзаменов, 22-го июня, объявляют начало войны! Мы – вся группа – идём в военкомат, просим, чтобы нас сняли, чтобы нас раньше времени отправили на фронт, потому, что мы – молодёжь – считали, что: «Ну, две недели, три недели – всё: немцы будут разбиты», такое было вдохновение, такой был настрой, так нас воспитали! И там в военкомате нам сказали:

– Ребята, сдавайте экзамен, езжайте по своим домам, вас по месту жительства призовут в армию.

Но, поскольку мне было ещё 17 – я приехал домой, подал заявление в военкомат – и в 1941-м году пошёл в армию добровольно. Вот здесь начало моего боевого пути: когда я подал заявление в военкомат – буквально через неделю получаю повестку. Приезжаю в Кущёвскую, а там мне говорят:

– Есть набор в полковую школу старшин в Прохладной.

– Хорошо, я согласен.

Я поехал, нас собрали несколько человек – и отправили в станицу Прохладную, это Кабардино-Балкария. Там в полковой школе я учился… уже был призван в армию, принял присягу… а должны мы были учиться все 6 месяцев. 2 пробыли – вдруг нам говорят, что нас срочно выпускают: мы должны были быть старшинами, но нам не дали звания старшин, а просто сказали, что на фронте мы получим, вот у меня звание старшина, а фактически я старшиной не работал. В 1941-м году, в декабре-месяце, я был уже под Ленинградом.

Что запомнилось – на подъезде к Ленинграду мы попали под бомбёжку… первая бомбёжка, которая очень сильно запомнилась. Сейчас пишу книгу воспоминаний, и вот в ней я описываю, как в первое время мы были безграмотны, как мы были «необстрелянны».

Ну, например, такой случай: я лежал на спине – и смотрел на самолёт, который бросает бомбы, а мне старлей говорит: «Ляг на живот, чтобы ты не видел! Потому что ты от разрыва сердца можешь погибнуть: бомба – не твоя, она – чужая, она в другое место упадёт, а ты видишь – она летит. А вот если она правда на тебя полетит, то ты – видел, не видел – всё равно погибнешь». Я действительно перевернулся – и стало спокойно… это – один пример.

Второй пример – в первый день, когда мы попали на передовую, то нас завели в окопы ночью, и командир взвода, наверное, я не знаю, кто он такой, говорит:

– Ребята, вот теперь по окопам проходите, тут в 50-ти метрах – немцы.

Выстрел! Даже не знаю… предположим, с орудия – и мы все сразу попадали в окоп – и лежим.

– Чего вы лежите, а ну-ка вставайте!

– Пуля летит.

– Так если в вас – то она убьёт вас моментально, а если мимо вас – то вы только услышите звук – «Шшшть!» – и всё, поэтому смело идите.

Вот такие примеры говорят о том, что «необстрелянный» – это одно, а стреляный, привыкший воевать – совсем другой боец.

– Как Вы попали на ленинградский фронт?

– Ну, тогда как раз под Москвой открыли дорогу уже к Ленинграду, это было в декабре 1941-го года (там же тогда в сентябре окружили, 8-го сентября, а когда под Москвой разгромили немцев, в декабре как раз дорогу освободили, но не полностью в Ленинград, а под Ленинград), и нас подбросили туда, на Волховский фронт. Мы были на Волховском фронте, 4-я гвардейская стрелковая дивизия, эта одна дивизия из 4-х, которые получили звание гвардейских за Смоленск… Люди-то там были – прошедшие через Мясной Бор, они вышли через него.

Вы знаете, это страшное дело! Но я там не был: мы уже попали в ту дивизию, которая вышла… я попал, по крайней мере. У нас был кубанский комсомольский полк, и нас туда – в эту дивизию – влили.

– Кем Вы были по штату?

– Я был «противотанковая артиллерия»: нас учили здесь, в Прохладном. Старшина, но в то же время и специалисты огневые… То есть, первое время была ПТР – 16 килограмм.

Что запомнилось мне под Ленинградом – это дороги, потому, что он окружён болотами, и туда – только по трассам… танки шли по трассам… и нас надо было, например, с одной трассы на другую перебросить. А как? Не будешь обходить: там закрыто. Проложили дорогу между трассами: вот трасса одна, вот вторая, а между ними – дорога. Как «дорога»… – брёвна. На болото положили брёвна вот так, они не закреплены… то есть если ты устал, то быстро на следующий иди, а у тебя на плечах 16 килограмм ружьё (правда, мы иногда носили вдвоём), да ещё и сумка с боеприпасами и питание, и вот мы идём вот так вот по этим трассам… тяжелейшая работа… это всего 18 лет мне было, всё-таки выдерживал.

Вот эти дороги мне на всю жизнь запомнились, они были не креплёные – на плаву, и мы иногда с одной трассы на другую переходили за ночь, и занимали место на другой трассе, потому что там, видимо, был прорыв, вот так и получалось. Иногда не было прорыва, но чаще всего мы вовремя поспевали, а немцы когда шли в атаку – мы били, и били… короче, хорошо били. Ружья хорошо бахают: башню только не срывает, но бывает так, что основание башни подобьёшь вот сюда – и она уже клинит и не вращается… сюда (Показывает на смотровые приборы. – Прим. Ред.) – тоже бывает такое – они лишаются глаз, а если по гусенице – слетает гусеница, и они лишаются хода.

– ПТР у Вас был однозарядный, Дегтяревский?

– Нет, Симоновский пятизарядный.

– ПТР – хорошее оружие? Были с ними проблемы?

– У нас больше проблем было с винтовками: не было автоматов, были винтовки… кроме ПТР, мы ещё имели мосинки, поэтому, если только ближний бой, то как штык – винтовка, а с ПТР – я не помню ни одного случая, чтобы у меня заклинило, хотя там и пески.

– Вы были каким номером: первым, вторым?

– Первым, второй всегда сзади, подносил боеприпасы, смотрел… Меня там ранило, но ранило не сильно… интересный случай: здесь, дома, когда меня провожали, то подарили ложку, алюминиевую ложку, толстую-толстую такую, и я носил её вот так: за пояс, чтобы сразу раз – и всё. Так вот, когда мина разорвалась – она ударила в ложку, ложку вот так развернуло, а мне на глубину всего… вот так только вошёл осколок. (Показывает.) Если бы только не эта ложка – то он бы пробил мне сустав.

Так вот, эту ложку я хранил всё время, а когда вернулся в Краснодар – сдал в музей школы №27. Извините, я не могу найти другого слова, как подлец… был у нас такой губернатор – Дьяконов: дал команду закрыть все музеи, собрать все экспонаты – и выбросить! Это когда вот эта была неразбериха, будем так говорить… хотя он умер – но всё равно он подлец. Так вот, эти экспонаты – и письмо моё там было – всё это было собрано, сложено – уже потом директор мне рассказывал – и выброшено на улицу. И не только в этой школе, это во всех школах. Но находились директора, которые складывали, а потом забрасывали мусором, или на чердак, а потом, когда пришло время нормальное – они, видно, назад…

Я так хорошо информирован не только по войне, а и по краснодарской жизни – потому, что я 10 лет возглавлял комитет ветеранов войны города Краснодара, был заместителем председателя городского совета и председателем комитета, и вот эти все люди – они все меня знают, я их всех знаю тоже, но уже два года из-за ног – у меня открылась рана на ноге – я ушёл с работы, не работаю, но воспоминания – пишу.

– Сколько Вы пробыли на Волховском фронте?

– Там мы пробыли до 1942-го года июля-месяца, на Волховском фронте, а потом там несколько раз мы наступали, я был в Араксельском парке, брали Араксельский парк, там, знаете, Араксилиум под Ленинградом, я даже не знаю, как называется это место, но – парк, под низом – залы понастроены… так вот, там немцы засели, и мы оттуда их выкуривали. Не удалось, конечно, полностью: они там остались, но мы всё равно их перебили много. А в июле-месяце немцы прорвали на Нижний Дон оборону нашу – и хлынули танки на поля Кубани, Ставрополья и Сталинграда.

Сталинград – одна колонна, а вторая колонна на примоге… нашу дивизию буквально в течение трёх дней перебросили под город. Но мы не попали под Сталинград, потому что были разбомблены дороги… наверное, километров за 60 до Сталинграда нас сгрузили, и мы своим ходом ночами двигались в сторону города. Но немец опередил, и мы вынуждены были стать севернее Сталинграда со стороны Камышина… то есть, наша дивизия защищала от прорыва с севера, чтобы немец не зашёл с севера, между Доном и Волгой.

Возле Дона тут, как раз, вот книга у меня: называется «Забвению не подлежит». Это моя книга, я здесь пишу о том, как нас немец пытался сбросить с плацдарма в Дон. Есть интересный случай: наша дивизия перешла через Дон, а там недалеко и Волга, километров 60, наверное, и пыталась укрепиться. В это время мы получили пополнение со «средиземских» республик, в смысле – с нерусских… они – ребята недисциплинированные и необстрелянные, но мы всячески старались их обучить… ночами проверяли – спят иногда на местах… ну, в общем, доставалось… так вот, я о чём хочу сказать: наша противотанковая батарея – я уже был не ПТР, а уже был на 45-ке. Нас перевели на 45-ки, а 45-ки – это на передовой, вместе с пехотой.

И мы были там только чуть-чуть в кустах так, сзади, только пехота впереди нас, и в это время заняли плацдарм, а наши дальше чуть пошли (а там вдоль берега кусты такие растут, как всегда у побережья реки, большие) – и вдруг хлынули эти азиатские ребята, которые бегут и «Аля!» кричат: мол, немцы гонят! И точно: за ними следом идут немцы.

Ну, у нас как раз командир взвода, получилось, ранен – он поручил мне командовать взводом. Я, значит, вместе с командиром батальона был в одной палатке, он вдруг выскакивает с пистолетом: «Немедленно ложитесь!», а они всё бегут – бейте их, как мишени, мать-перемать; всячески их хватаем:

– Ложись, стреляй! Не туда, а туда!

И уложили буквально за 5 минут, и все они залегли, и в это время немцы из-за кустов как бросились – они же нас из-за кустов не видели – а мы как дали им! И всё, и отбили контратаку. И так очень много полегло, но наших – не знаю, не считал, но и их по крайней мере не менее полегло… Мы поднялись – и бежали вперёд, покудова не восстановили свои старые границы. Это я очень подробно описываю в этой книге.

131 ветеран подал здесь воспоминания! Эта книга особенна чем – здесь не только воспоминания. Она трижды переиздавалась, последний раз уже администрация края её издала: потому, что она имеет особенность: она – и история, и воспоминания, здесь и то, и другое.

– А в батарее 45-ток Вы кем были?

– Так же – первым: первый номер – наводчик. А тут уже нас было три… обслуживало… мало было: вообще-то пять положено на орудие, но нас было трое, потому что очень мало было толковых ребят… туда азиатов нельзя было брать: они не понимают, что там делать.

– У Вас 45-ки были – в дивизии?

– Батальон придавался войсковым частям, мы были в разных частях. Как моя часть называлась, я не помню уже… батальон, наверное, отдельный, думаю так… противотанковый – это то, что я хорошо помню.

– Как дальше война пошла?

– Дальше, когда переправились через Дон – это называется «вынужденная контратака»… отбили вот этот плацдарм – и через какое-то время меня ранило, там же, уже тяжело, если первое ранение вот это (Показывает.), то второе ранение было в руку, рука была вот здесь, и осколок даже есть, был перебит нерв, и рука висела так, совершенно без… как плеть, висела.

Я попал в госпиталь, там за 3 месяца мне восстановили, сшили нерв, стала рука нормально, просто она покуда восстанавливалась, сначала ходил – пропеллером вот таким, и потихоньку её сжимали, сжимали, сжимали – больно было… То есть, сначала она далеко была, а потом всё ближе и ближе… нерв – вот так… (Показывает.)

После этого я попадаю уже в учебный батальон, меня готовят к училищу, но я иду в рядах уже не противотанковой артиллерии, а – с автоматом: то есть, стал пехотинцем, потому что с госпиталя я не попал в свою дивизию.

Но, что интересно – я всегда ребятам в школе рассказываю (у меня есть школа специальная, которую я курирую, и ещё выступаю в других школах): «Мы часто забываем о значении тыла, тыл имеет колоссальнейшее значение, ребята, посмотрите, сравните – под Ленинградом в зиму 1941-1942-х годов я был одет: шинель шла, пилотка, обмотки, винтовка – и окопы, где нельзя было ниже, чем на штык, копать, потому что дальше – вода, и мы ночевали под ёлками. А с 1942-го по 1943-й год – уже через год – я был одет: валенки, белый полушубок, ремни, шапка-ушанка и автомат, одет, обут и – главное – сыт! Вот это воин, я уже могу воевать! Кто мог помочь – только тыл, потому что в тылу всё было направлено, чтобы шло сюда: для фронта, все старались нас, нашу армию содержать. Так и получилось, мы были одеты, обуты, нормально воевали».

И вот, с этого отдельного батальона учебного, меня направляют в училище. В училище – буквально две недели, и – раз! Опять тяжёлое положение! – училище на фронт. И ещё раз, через какое-то время – опять на фронт. В общем, в училище я не попал, но зато на фронт я пошёл – и наши их начали бить. Тут как раз период какой: немцы пытались, когда их окружили, прорваться – Паулюса спасти, этот – Манштейн, «Горячий снег»…

Наша дивизия участвовала в этом. Правда, не непосредственно на острие, а сбоку – но всё равно участвовала в отражении атак, когда группа Манштейна пыталась прорваться к Паулюсу. Там как раз я был ещё бронебойщиком. Но после этого, когда отбили – потом Ростовская операция… тут, значит, Батайск, их отрезали, немцы побежали – часть побежала туда на Донбасс, а часть пошла на Кубань. Так вот те, которые пошли на Донбасс – это наша дивизия погнала их туда.

Наш отдельный батальон как шёл: мы освобождали Воронеж, мы освободили часть Донбасса, северную Украину… и там – на безымянной высоте, даже не помню как называется этот хуторок – меня тяжело ранило. А получилось так: я вместе со взводом автоматчиков – мы начали окружать хутор какой-то… немцы там, уже у них запасного фронта не было, потому что была дыра, которая называлась во время Сталинградского окружения «брешь». И вот где-то в хуторах, в таких местах – они назывались «опорный пункт» – эти опорные пункты мы охватывали… часть войск идёт вперёд, а мы уже не спеша ликвидируем. Вот мы начали на ликвидацию идти, поднялись в атаку, и в это время разрыв мины – меня по ногам! Вот эту всю половину, слава Богу, и ноги: правую – совсем спилили, перебиты кости, а левую – чуть-чуть.

Я падаю, лежу… январь 1943-го года, вечер, -25 градусов мороз, ребята там уже впереди, «Ура!» слышу, там уже добивают, а мне всё хуже, ноги уже не слушаются, уже начинаю мёрзнуть, и ничего-никого нет и близко. Думаю: «Всё, замерзну». Лежал бы ещё до утра – то точно бы замёрз, потому что я был без движения, и вдруг, я даже не видел, откуда она появилась – подбегает санитарочка, этакая дамочка, и салазки такие – алюминиевые, лёгонькие:

– Ой, мой дорогой!

Она сразу кинулась к голове – целая голова. Туда-сюда посмотрела, ноги – быстро ноги перевязала, валенки разрезала, сняла, в общем, салазки под меня эти, саночки – раз! – меня, так ловко получилось – и в саночки. И – ползком… ну, потому, что опасно: вдруг увидят?! – в общем, ползком через овраги – за бугор, а там ещё хуторок какой-то был, к этой хате свозили раненых, и меня туда привезла.

Значит, уже тут врачи начали подходить, меня в первую очередь посмотрели, что-то сделали, перевязали (ну, самая первая помощь), и потом – в вагон. Оттуда я попал в Мичуринск, в Мичуринске я очень тяжело пережил… – а сразу же нет воспаления, воспаление начинается через какое-то время. И у меня как раз начался в это время воспалительный процесс, а в Мичуринске настолько было много в это время больных, что ставили так две койки – и три человека ложили: некуда ложить! Так два человека лежат нормально, а третий – на железе лежит, и вот мне как раз досталось на железе. Я лежал с двумя этими ребятами… ну как можно: раненый, тяжело больной – и в это время на железе лежать там… Нога всё больше наливается, уже посинела, я время от времени впадаю в забвение, потом возвращаюсь, не кушаю… уже отказался кушать.

Я помню – лежал со мной украинец, актёр, ещё когда я чувствовал себя хорошо, он часто смешил меня – выступал, а потом, когда я раз отказался, два – он видит, что я в полном забвении, и во второй раз он, молодец, побежал к главврачу – и говорит:

– Вот такое дело, давайте – человек может помереть.

Пришли два врача, посмотрели, посоветовались:

– Ампутацию делать, ну, ладно, посоветуемся с таким-то.

Приходит через какое-то время старший – еврей – с этими… очками… посмотрел:

– Не будем делать.

А я как раз пришёл в себя.

– Будем лечить. Немедленно создайте условия!

И меня перекладывают на отдельную койку. Отдельную! Нашли всё-таки. «Создать условия» – видимо, какое-то лекарство: тогда капельниц не было… но что-то, по крайней мере, я начал кушать, начал постепенно приходить в себя, и 5 месяцев лежал там, уже отошёл, начал двигаться, ходить. Ребята, которые со мной лежали, уже выписались, не знаю, куда они пошли… а в это время в 1943-м году освобождали Кубань и станицу Кущёвскую, мою родину.

Я пишу домой одну телеграмму, пишу второе письмо – ответа нет. Пишу ещё… Так и не получил в госпиталь письма, не знаю еду куда, но поехал. А что такое – на костылях, сумка, без питания, продукты продают… давали талоны для питания на вокзалах, но, как правило, там ничего не было: приходишь – а там такое, что или есть невозможно, или вообще ничего нет. Ну, да: сухари – давали.

И так я своим ходом – через Сталинград… я проезжал через него – и видел трупы: горы как раз ещё не захороненных тогда немцев. Тогда их хоронили. И – я попадаю домой, демобилизовался. Был демобилизован, как инвалид 2-й группы, вот так.

До последнего дальше ещё 2 года я прыгал на костылях… потом – палочка, а потом, только через 3 года, палочку бросил – и начал ходить на своих ногах. И, главное что – был молодой организм, поборол! Я через некоторое время встал на ноги – и хоть бы что, и только 2 года назад начала давать про себя знать рана… открылась раз, потом второй раз… сейчас пока не открылась, но воспалилась, и вот мне тяжело сейчас и ходить. Но я пишу, я очень много пишу.

– У Вас три ранения?

– Да, три.

Я как раз хотел, чтобы Вы уделили внимание не только тому, что мы воевали, а и тому, как мы после войны сохраняем память, а это важно! Я думаю, что всё это важно.

10 кинофильмов, вот – смотрите: и вот 5, это 2 киностудии, одна и вторая, эта называется телестудия Екатеринодара, они полностью сделали всё, весь материал, и здесь – в школу когда прихожу… к сожалению, раздал все… а было – 150 экземпляров, раздали во все школы, они были на кассетах, сейчас я на диск перевёл.

А одно время – это фурор! – расскажу такой случай: мы выступаем с ребятами на тему о защите Ленинграда, моя близкая тема, рассказываем там, всё, ребята сидят слушают, никто не знает, кто там сидит, а сидят как раз те, которые в этом фильме, а потом говорят:

– А теперь, ребята, посмотрим на тех, кто был на экране.

И они в это время встают – и выходят! Вы представьте – это атомная бомба. Дети:

– Господи! Я только что видел, я думал, что он погиб, а он живой, стоит тут и рассказывает, что он воевал!

То есть, настолько было доходчиво, настолько было эффектно – вот это такая метода, что я даже не нахожу слов, с чем сравнить.

Сейчас, в это время, я очень тесно сотрудничаю с газетой «Краснодарские известия». Мы в ней создали в 2005-м году «Вестник ветерана». Вот он, два раза в неделю выходит. Здесь статьи самые такие злободневные, вот я сейчас пишу статью и веду рубрику «Десять сталинских ударов». 5-й удар – это операция «Багратион», это Белоруссия, важнейшая памятная дата. Я уже 3-й год веду в этой газете рубрику «Важнейшие памятные даты», и всё, что случилось, предположим, в 1-й половине месяца опубликовано – всё беру: не только войну, а самое такое интересное. Вот, например, в пятницу выйдут «Памятные даты», так там о Левитане, о дикторе. Юрий Борисович, 100 лет ему ровно в этом году, 2-го октября. Вот я там пишу, как его засекретили, как курировали – это всё описывается.

– С войны Вы вернулись в станицу. Какой там была жизнь в этот период? До Победы: с 1943-го по 1945-й год.

– Очень хорошо было: я не сидел без дела. Покуда на костылях – я не мог ничего сделать, жил у родителей, ещё не был женат… я был одинок, холостой. Но, кроме меня, у нас же, с нашего хутора демобилизовалось ещё несколько таких же, как я: раненые, больные, и мы создали комсомольскую организацию. Встал вопрос: «Что делать, что мы тут сидим? Мы, воевавшие, немножко больше знаем, чем те, кто сейчас за партами сидит: молодёжь, давайте браться за дело!»

Мы начали с газеты. Написали в ЦК письмо, что – вот такое дело, помогите выписать… – тогда газету было трудно нам достать.

Между прочим, я вёл дневник на фронте. Это вообще – опаснейшее дело: на фронте вести дневник. Могли сказать, что ты шпион, за буквально одну строчку «подбили там-то, то-то». А когда приехал домой – то расшифровал его, и теперь у меня три тетради вот таких этого дневника, которые я использую, когда мне нужно: как я воевал.

Так вот, мы создали такую комсомольскую организацию, выпустили газету – «Комсомольская правда», а там как раз все события, все дела… пошли в правление, попросили, чтобы дали возможность восстановить клуб (а немцы разрушили там клуб прямо полностью: или бомбили, или что – стены вывалились, но крыша была). И мы добились, открыли клуб, начали делать постановки в этом здании, люди пошли, люди начали интересоваться, ожила жизнь немножко, но мне этого мало: я чувствовал, что я вырастаю из этих штанин, мне надо дальше.

Что делать? – я поступаю в школу бухгалтеров: потому что ещё нельзя ходить, мне нужна сидячая работа, хотя не любил я эту бухгалтерскую работу… мне в рекомендации так и написали – «невсидячий». Неусидчивый, вот так. Я действительно не мог сидеть, но, однако, пришлось идти, потому что – ну как? Палочка, костыли – только бросил, да и нога болит вовсю, ничего другого не сделаешь.

Поработав несколько бухгалтером, я бросил эту работу, женился уже потом – и пошёл во вторую школу: школу мастеров-строителей, в Пашковской, здесь. Выучился на строителя, мастера. Я представлял комсомольскую организацию, вывел её в первые ряды, секретарь комсомола заметил меня, сказал: «Я тебя не пущу никуда, будешь ты у нас в Пашковской». Вместо того, чтобы ехать в свой колхоз – я остался здесь и работал в разных колхозах техником-строителем, выезжал: там клубы, там скотники, там дома жилые… не было специалистов – а я всё-таки хоть немножко, но прошёл годичную школу, самое главное изучил.

Работал там – и одновременно занимался общественной работой, она меня подняла, я там приучился к ней настолько, что потом она дальше у меня уже сама пошла…

– А если вернуться в «задолго до войны»: как в станице восприняли организацию колхозов? Вам уже 7 лет было: что-то помните?

– Отлично восприняли: они рады были хоть что-то… я тогда в хуторе жил. Хутор Полтавский. Рядом со станицей. Между прочим, у меня по месту жительства сделали стенд-музей: целая стена моя, полностью. Берут все материалы.

– Сколько домов было на хуторе?

– Тогда было домов 50-60. Да, небольшой забытый хуторок, очень тяжело было: пьянка вовсю, воровство вовсю. Мы, ребята молодые, конечно, не пили, мы старались, мы всячески… Клуб был вот так нужен! Люди хоть немножко вздохнули, туда стали приезжать все: артисты, артисты со стороны, артисты с района, другие самодельные артисты, то есть, люди начали хоть чуть-чуть приобщаться…

– Про пьянку Вы говорите – это уже после войны?

– Да, после войны.

– А я имею в виду – когда организовали колхоз в 1930-м году: ещё до неё.

– А! До войны – это интересный вопрос. Мой папа был активистом. У нас, например, ни у кого нигде в селе не было библиотечки – а у него была своя библиотека! Это показатель того, насколько мы по уровню были выше. Так вот, в 30-е годы он, как активист, попал в колхоз. Мы жили в другом селе, а его направили туда для возглавления ТОЗа. ТОЗ – это товарищество по совместной обработке земли, это предвестник колхозов. Сначала колхозы не образовались, были ТОЗы: ребята собираются, селяне, организуются, им дают трактор, они вместе обрабатывают, косят, а зимой распадается. Потом опять: начинается весна – и они опять сходятся.

Так всего два года побыло: это первая ступенька колхозов, которая потом переросла в них. Так вот, он был как раз активистом, и очень горячо участвовал в становлении колхозов. Нам за это дали там жильё, мы в хорошей комнате в доме жили. Я описываю в книге, как мы отмечали в этом селе праздники. И – песня: какое отношение она имеет к моей жизни. А песня имеет очень большое значение в ней.

Папа первым вступил в колхоз потому, что он был председатель ТОЗа.

Ну, и я помню 1932-й год… хорошо помню, как ходили по домам, буквально трусИли, всё забирали: и зерно… действительно, это правда было. 1932-й – когда голодовка была. А в 1937-м – голодовки не было. Тогда – да: 1932-й и 1933-й, мне было 10 лет, да, тогда ходили по дворам, собирали весь хлеб, сгребали, зерно даже, ну, в общем, всё брали.

– Как Вы голодовку пережили?

– Папа – активист, а мама – беспокоилась за семью… она взяла и сохранила кукурузу: её всю поместила в бутылки такие стеклянные – и закопала, где – не знаю. И мы время от времени открывали бутылки эти, такие – трёхлитровые… и питались. Была пищей – кукуруза. Да, и была ещё корова. Корова – это кормилица была! Вот как раз спасли нас корова и кукуруза. Мы голодовку эту – ну, не так испытали, как другие… другие – они тут и вымерли…

– На хуторе смертей много было?

– Да, смерти были. Макар Доваров – это наш писатель – написал большую книгу, она называется «Трагедия села», там он описывает все беды села в вот этот период: и 1932-й, и когда мобилизовали, и 1937-й, когда людей начали забирать – в общем, все трагедии села описаны в этой книге. Так что мы пережили это сносно, не очень голодовали, не пухли, не было такого, как в других семьях. И потом, уже в 1938-м, стали на ноги, 1937-й нас не коснулся, потому что папа был активист, это прошло мимо нас, а в 1939-м я уже поступил в техникум.

– В 1939-м что было на столе в деревенской семье?

– Рыбы – не было, точно Вам скажу. Но все что-то выращивают… У нас семья была большая, пятеро детей у отца, две сестры – старше меня, уже были работоспособны, они работали в колхозе. Старшая даже была стахановкой-комбайнёркой, носила красную повязку… тогда отличие такое было: женщина, которая активистка, которая стахановка – носила красную повязку на голове. Она была комбайнёр, она училась у Борина, а Борин тогда гремел на всю страну, это знаменитый комбайнёр; она была на курсах, а потом приехала в наш колхоз. Так что было всё то, что выращивается: была картошка вполне, свинья каждый год резалась на зиму, молоко – корова была, так что у нас питание… хорошо помню потому, что любил сметану: в подвале у нас стояли горшки с ней.

– А что-то из «роскоши» – имелось? Велосипед, часы, граммофон, радио?

– Было. Вот я помню – велосипед. Значит, сдавать нужно было государству поставки: яйцо, шерсть, молоко… наши мама и папа активно в этом деле, дисциплинированно сдавали, и начали сдавать сверх плана… а за то, что сдал сверх плана – получай на сдачу это любое: граммофон, там… Они решили получить велосипед мне. Это было чудо! Это было для меня, я описал это в своей книге, как какое-то событие небывалое. Я действительно первый раз покатался – по хутору проехал. Потом получили ещё граммофон, пытались получить передатчик (Так в тексте. – Прим. ред.) – не хватило денег, а потом это отменили, и таким образом передатчика не было. Но я сделал его сам, когда поступил в Ростовскую школу. Научился делать детекторные приёмники, сделал приёмники, началась война – и их запретили, а я всё равно слушал Информбюро через детекторный приёмник.

Так что – мы неплохо жили… потому, что был свой огород – хороший огород! Там 75 соток, к речке как раз, и корова была, все эти продукты сельскохозяйственные – всё это у нас было. Девочки вышли замуж как раз в это время: перед войной… и одна, и другая свадьбы сыграли, то есть – была возможность.

– Возвратимся на Волжский фронт: вшей – много было?

– Нет, там этого не было, а вот что было… вшей я даже не помню, нас часто проверяли, и как только где-то у кого-то найдут – сразу весь взвод – раз! – «в каптёрку», как мы говорили. Их там прожарят – одеваем свою же одежду, и – нормально. А вот что плохо было там, так это, поскольку холодная местность – нарывы, фурункулы… это настолько тяжело… одно время я замучился, у меня ноги были – все! Я потом попал в госпиталь (ну, не госпиталь – санбат) на неделю, они быстро меня восстановили и дали какое-то лекарство, и мне стало лучше.

Вот это была беда, которую я потом вспоминал под Сталинградом, потому что под Сталинградом – песок, ветер, вьюга, жара, август-месяц, а там – наоборот: болото, вода, чуть на один штык выйдешь – дальше нельзя. Спали под ёлками, рубили «лапы», как мы говорим. Лопатка – она же такая, что можно ещё и рубить: вот там рубишь, настилаешь – и вот на этом настиле спишь. Сантиметров 30 настилаешь – и на нём уже спишь. Во-первых – сухо, во-вторых – оно, наверное, полезно. Вот так.

– Вам, когда Вы ПТР-овцем были, приходилось по танкам стрелять?

– Очень часто. Я помню один бой… конечно, когда бои по нескольку человек – тогда не знаешь, кто подбил… однажды получилось так, что мне пришлось одному – и так сбоку – они как-то с поворота выходят, а мы знаем уже хорошо: бить первого, а потом по последним. Вот у нас была задача – первого в первую очередь… я – раз! – не получилось, должно второй раз получиться… бац! – и он закрутился, всё! Значит, теперь бей под башню, чтобы ещё башня не вращалась. Под башню сбил – башня заклинила, а потом начал последний бить. В это время подходят ребята. Подошли они – а первый уже был подбит, я подбил его, сам лично подбил. И потом уже ребята начали, и по последним несколько человек выстрелили (подбили тоже, но уже не поймёшь, кто подбил, потому что разные стреляли).

Я помню хорошо, как мы в лесу с ПТР пытались подбить самолёт: это интересно. (Смеётся.) А они разведчики – Focke-Wulf, «рама» мы называли их: летают и смотрят, фотографируют лес, а в лесу полно нас… я не помню, какое это время, что мы ещё не занимали позиции, на передовой не были: было такое, ну, день-два. Ну, и вот он пролетел, мы приспособились, мы маленькие – неудобно: так мы тогда берём большого грозного мужчину, так становимся – мы ему на спину ПТР – и давай стрелять. Ни одного не подбили, но важно то, что мы попытались там: если бы мы опытнее были – может, мы бы и сбили самолёт хоть один… хотя – неизвестно: говорили, что они очень устойчивые, бронированные, эти разведчики.

– А когда танков не было – по кому стреляли? По пехоте – били? По огневым точкам?

– В общем – блиндажи били ещё, блиндажи – обязательно. Мы не только занимались танками, мы и ими. Ну, например, хорошо помню под Воронежем: я уже был тогда пехотинцем, но когда подошли под город и увидели зарытые в землю танки – я говорю (я уже обстрелянный был, уже мог ребят учить, но это напрасно): «Давайте ПТР». Нашли, установили его спокойненько… а он – вращается. Закопан в землю – и только башня видна. Вращаясь, он же видит по перископу, где «тр-рр, тр-ррр», а мы – раз! – под эту. Под башню. «Бейте!», – я говорю.

По-моему, было ещё несколько ПТР, мы били под основу, под башню. Всё: заклинило. И это уже совсем другое, когда остальные немецкие пулемёты работали, которые были наверху, но этот пулемёт в танке уже не работал.

Пошли в атаку – не получилось, отбили. Второй раз – получилось, и мы освободили Воронеж… его же целиком не занимали, а фактически его заняли на одну половину немцы, а на другой наши были, и вот с этой окраины мы врага и выбили. И только благодаря тому, что мы взяли ПТР и использовали: били по блиндажам, по ДЗОТам, по ДОТам. Ну, вот пулемёт. Его там засекают – и говорят наблюдатели: «Вот там пулемёт», и – бьёшь.

– Как Вы узнали о том, что война закончилась?

– Я был студентом одногодичной школы бухгалтеров, и мы учились… сначала школа была Приморско-Ахтарская, а потом её перевели в Краснодар, и она и сейчас существует, я там был ещё раз даже через какое-то время.

Так вот, мы жили по квартирам: общежитий не было… по 5 человек. Хозяйка принимала (школа или кто платил – я не знаю). Она, по крайней мере, получала за нас. Она нам не готовила, ничего: только убирала после нас, если мы кушали, будила нас, если нужно, стирала и так далее.

И вот мы – обстрелянные ребята, знающие – видим по газетам, что война уже идёт по Польше, что скоро подойдут к Берлину. Мы организовались, взяли и избрали себе политрука – так, конечно, в потешном смысле, не в серьёзном, но назвали его «политрук». Юра Шевченко, он из Прикубанского района, хуторок под Армавиром – он был без ноги, и он хороший такой парень был. Я говорю:

– Ты идёшь, Юра, мимо киоска – покупай газету, и утром, перед началом – мы за 15 минут подходим, проводим политзанятие.

И мы всегда так и делали: за 15 минут до начала занятия мы приходим, он приносит, говорит:

– Вот сегодняшняя газета, вот это то-то, то-то…

Обсуждаем, как у Твардовского: «Пойдёт Будённый или не пойдёт». Так и мы обсуждали, и видим – что всё ближе и ближе подходит война к концу. Уже наши начали Берлин брать: скоро, но никто же не знает, когда, когда же война закончится?!

И вот вдруг ночью хозяйка вскакивает в нашу комнату, а мы спим:

– Хлопці, вставайте! (Она балакала) Вставайте, війна закінчилася!

Денисовна она или Демьяновна, сейчас уже не помню:

– Демьяновна, что такое?

– Та підіть подивіться що там робиться на вулиці!

Мы, значит, быстренько так: он – протез на себя, я – костыль схватил, оделись кое-как, вышли – ой, господи, уже весь Краснодар поднялся, люди больше на улице – шум, гам, стрельба, с подвалов вытащили бочки вина – выкатили, раздают вино, пьют, поздравляют друг друга, целуются… Незнакомые люди нас, как военных (а мы и были военными, я был в военной форме) – поздравляют, обнимают, целуют, все движутся в сторону Красной – и мы пошли в сторону Красной. В это время над Красной проходят самолёты, сбрасывают листовки, поздравляют с днём победы (раньше так не называли; с победой).

Мы вышли туда – там митинг. Послушали, постояли, ну, вот так поучаствовали… так я узнал, как кончилась война.

Интервью: А. Драбкин
Лит. обработка: А. Рыков


Читайте также

Таких дезертиров собрали целую группу, человек пять, и трибунал присудил им расстрел… А мне приказали расстрелять моего напарника. Я ещё немца не убил, а тут надо друга расстрелять… Но рядом стоял мой лейтенант, он у меня оружие забрал и выполнил приказ… Спас меня от такого греха… Хоть он сам виноват – убежал, всё равно...
Читать дальше

Первый танк подбили, он вспыхнул. У меня ребята, расчет, от радости запрыгали. Мы тогда все как дикари были, вообще... Ну, давай шуровать по ним. Тут уже надо быстро. Второй, третий, четвертый… Остальные танки сдрейфили, попятились назад, под гору. Повернулись, и тут уже все... «Катюша» заиграла, самолеты налетели, и так далее......
Читать дальше

Орудия батареи нашего полка, выделенные для артиллерийской поддержки форсирования Днепра, не могли до конца выполнить свою задачу, так как фишистские автоматчики перестреляли всех коней и почти все орудийные расчеты. Это была тяжелая утрата, не говоря о потере четырех орудий. Между тем, движение по переправе началось. Это...
Читать дальше

Немцы вдруг открыли сильнейший огонь из пулемётов, автоматов и миномётов и пошли в атаку. Вот они совсем близко. Хорошо видны их лица. Почему молчит наш пулемёт? Хотя уже все стреляют из личного оружия.
Читать дальше

Знайте, я не был героем, не совершал особых подвигов. Я был рядовым молодым воентехником из тех, кого наш генерал при вручении наград назвал трудягами войны.

Читать дальше

Но самое страшное воспоминание сорок третьего года - это переправа через Днепр. Переправлялись ночью, побатарейно, вместе с пехотой. Немцы заметили начало форсирования, и их осветительные ракеты превратили ночь в день. Вода в реке кипела в буквальном смысле от падавших в нее снарядов и мин. С правого, высокого берега был открыт...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты