Афанасьев Юрий Сергеевич

Опубликовано 19 июля 2006 года

21220 0

C самого детства я мечтал летать. В 1935 году, окончив седьмой класс, я поступил в авиационную спецшколу, но через два года ее перепрофилировали в артиллерийскую, и я из нее сбежал в обычную. В 1939 году я окончил десятилетку и одновременно аэроклуб Дзержинского района. 12-го июня получил аттестат, а 17-го - уже был в армии. Меня направили в Слонимскую авиационную школу в Белоруссии. Гарнизон находился в Поставах, а наша эскадрилья базировалась в 18-ти км от границы на аэродроме у села Михалишки: 20 самолетов СБ, столько же Р-5, и 200 курсантов. В первый же день войны пришли 24 бомбардировщика Ю-88 и разбомбили нас. Получилось так: стоит линейка самолётов, и я на этой линейке. Летят самолеты, мы думали наши. Вдруг самолёты бросают бомбы, кто-то кричит! Я сразу бросился в сторону. Причём куда бросился? Я же успел немного поучиться артиллерии и знал, что бежать надо не в сторону леса, куда в основном все побежали, а на открытое пространство. Когда бомбы стукнули, я лег, и так лежал до конца бомбежки. После этого налета мы, 70 человек, с разгромленного аэродрома пешим порядком тронулись на восток. До штаба школы было 80 км, и все эти километры мы протопали под обстрелами. Прибыли в Поставскую школу, и примерно через 3-4 дня пешим порядком, набив противогазные сумки продуктами, пошли на Витебск. В Витебске уже собрались остатки трех лётных школ. Нас погрузили в эшелон, и мы поехали на Москву.

Из Москвы нас опять куда-то повезли. По дороге мы несколько раз выгружались, чего-то ждали, снова грузились... Приехали в Оренбург, где из остатков трех или четырех школ-беглецов организовали 3-ю Чкаловскую школу. Там мы начали учиться летать на СБ. Сначала нас поселили в здании школы, а потом ударил мороз до -30 градусов, и мы отрыли землянки на 10 человек. В землянках было тепло, только блох много. Кормили нас «на высшем уровне»: 3 раза в день манная каша - и так в течение полугода. Всю зиму мы непрерывно занимались расчисткой аэродрома от снега: намечалось, что через него будут гнать из Америки самолёты. Чистили прямо до земли, а глубина снега - 70-80см, заносы… Сегодня вычистили, завтра все по-новой!

Весь 1942 год я провёл в этой школе. Мы прошли обучение на СБ, сдали зачеты, нас произвели в сержанты. После этого примерно четыре месяца мы просто сидели и чего-то ждали. Потом нам прислали 3 или 4 одноместных штурмовика УИл, и нас начали обучать на них. На штурмовике я выполнил 20 или 30 учебных полётов, к февралю 1943-го закончил обучение. До мая снова мы чего-то ждали. В мае, смотрю, зашевелились. Нам присвоили звание младший лейтенант, отобрали 18 человек, и привезли на железнодорожную станцию. Помню, заставили сдать спички, чтобы мы не курили, поскольку ехали на товарняке с сеном.

На войну мы попали не сразу. Сначала мы недолго пробыли в запасном полку в Дядьково, на канале Москва-Волга, за Дмитровом. Вот там я стукнулся. Послали тройку лететь по маршруту. Взлетел, - вроде ничего. И вдруг на развороте что-то щелкнуло, смотрю, а давление масла «0»! Я думаю: «Дело пахнет керосином!». Отошел, чтобы не мешать соседям. Потом, смотрю, начала расти температура. Тогда я поворачиваю к своему аэродрому. Летел до него, наверное, минут десять: к этому времени на моторе уже чай заварить было можно. Решил садиться. Захожу, разворачиваюсь, сажусь, и - самолет проваливается. Я пытаюсь его подтянуть, но мотор уже не работает, винт стоит. А я уже шасси выпустил! Вижу, как раз поперек моей линии посадки - канава (ее вырыли для добычи торфа). Мне свернуть некуда, уже вот-вот - касание. Стал убирать шасси, кое-как перетянул через неё и плюхнулся раскорякой... Стукнулся лбом в трехцветную сигнализацию. Остановился, вылезаю. Сразу подбежали с аэродрома. Санитарка меня перевязала. Командир спрашивает: «Что случилось?». Я рассказываю, что случилось. - «Ладно, иди к себе». Я пошел к себе в общежитие (оно было довольно близко), а техники начали сразу проверять, что там к чему в моей машине. Оказалось, что оборвался один шатун - это бывало довольно часто. Вот и все.

Я немножко подлечился, окончил курс обучения. Приехали «купцы», отобрали группу, выдали предписания. Сказали: «Пойдете на вокзал к дежурному, вас посадят на поезд. Вы доедете до Малой Торопы, на Волге. Там вас снимут». Ехали мы два дня, без обогрева, очень холодно было. По прибытии мы вылезли, зуб на зуб не попадает. Построились. Пришел какой-то начальник, в лётной куртке. Как мы потом узнали, это был командир нашей дивизии. Нас разделили на три полка, и парами быстро на У-2 довезли до полков.

Я попал в полк, который только-только вышел из боев на Курской дуге. Это был 211-й штурмовой авиационный полк (представленный к Гвардейскому званию - преобразован в 154-й гшап 14.4.44г. в период Курской битвы в течение июля выполнил 327 боевых самолето-вылетов и потерял всего 3 (!!!) самолета Ил-2 - абсолютный рекорд воздушных армий, участвовавших в сражении. Для сравнения, налет на одну боевую потерю в 621-м и 893-м шап 307-й шад, в которую входил и 211-й шап, не превышал 20 с/в, налет полков 308-й шад 3-го шак за этот же период составил 18 с/в- прим. О. Растренин), который входил в состав 307-й штурмовой авиадивизии 3-го штурмового авиакорпуса Резерва Главного Командования. Поселились в избах по 5 человек. Несколько дней мы просто отогревались, обживались. Да и потом, с полмесяца, мы ничего не делали, только ходили на расположенное рядом озеро, глушили щук толовыми шашками. Потом нас начали вывозить, на одноместных самолётах сначала. На таком самолёте я сделал 2 или 3 вылета, а вот мой приятель такой самолёт разбил: сел верхом на У-2. Он хороший летчик был, но рассеянный. Никто не погиб, но самолёты он поломал. Помнится, его почти не наказали: так, отсрочили на 5 вылетов присвоение звания, и потом он начал летать и воевать, как все.

Потом нас начали вывозить на спарках, самолётах с двойным управлением, учить боевому применению. В школе-то мы не летали с боевыми бомбами!

Потом нас начали брать на боевые вылеты. Первые вылеты я сделал на одноместном штурмовике, четвёртым самолётом в звене, в хвосте строя. Мне сказали: «Первая твоя задача - не оторваться, чтобы не убежал куда-нибудь. Вторая задача - маневрируй, смотри, чтобы тебя не стукнули. А бомбы кидать и стрелять - смотри за ведущим! Как он будет бомбы кидать, так и ты кидай. Будет стрелять, и ты стреляй». Вот так! Я все так и выполнял. Ведущий бросает бомбы на механизированную колонну. Ну, и я туда же. Он стреляет, я стреляю. Он РС-ы выпускает, и я выпускаю. Всё по плану!

В первом вылете мне даже страшно не было. Там работать нужно, - самолет же не сам летает! Нужно за температурой следить, газ и шаг винта регулировать, в общем, хватает работы. Единственное, страшно было оторваться. Нас прикрывали свои истребители, но в этом районе было много и немецких истребителей. Думаю, как оторвешься - сразу скушают. Но всё прошло нормально, и так я летал примерно месяца два; сделал 10 вылетов. Когда нас вводили, то эти первые 10 полетов, нас оберегали, смотрели, куда поставить, а потом уже мы ходили в общей куче. Вводом в строй молодого поколения каждая эскадрилья занималась сама. Какого-то официального «обмена опытом» не было, но тактическим приёмам, и вообще всему, нас опытные лётчики учили «по ходу дела».

После 10 боевых вылетов я получил орден Красной Звезды, и заместитель командира полка Кореняк взял меня к себе напарником. Кореняк, как правило, ходил ведущим, кроме слишком уж опасных полетов. Он, бывало, мне говорит: «Ты повнимательней будь». Я говорю: «Стараюсь»...

Потом мы перелетели на другой аэродром. Получилось так, что мне пришлось перелетать последним. Все самолеты улетели, остался один я. А пурга была. У меня - опытный механик, техник звена, тоже офицер. Говорит: «Давай, все готово. Все проверил». Ждем, когда нам разрешат вылет. А уже 1 января, и мы, конечно, немножко навеселе. Пурга метет. Техник выскакивает, натягивает чехлы на фильтры, и вдруг ракета. «Взлетайте быстрей, а то затянет!». Мы взлетели, и я никак не мог высоту набрать, пришлось на форсаже идти. Прилетаем, командир полка внизу встречает, кулаком машет. Дело в том, что этот техник, когда нас замело, надел на воздушные фильтры брезентовый чехол, а я и не обратил внимания, что он его не снял. Но ничего, уцелели.

Командир моего звена, Кононов Борис, погиб тогда, когда у меня было вылетов 20, и после этого командиром звена стал я. Его экипаж, механик, оружейницы, упросили меня написать на моей «девятке» «За Бориса!» Опознавательные знаки полка? Белая косая полоса на хвосте и синие коки винтов. Даже зимой машины в белый цвет н краили, а так и летали на зелёных.

Летали мы редко, мало летали и потому наградами нас не шибко баловали. Поскольку корпус был РГК, то в бой нас вводили только там, где прорыв - на самые опасные участки. Причем в любом месте нашего фронта. Ни к какой воздушной армии мы не принадлежали, нас придавали частям как фронтовых лётчиков, и принимали нас как непрошенных гостей или «бедных родственников». Например, под Родзеховым мы стояли 4 месяца «без права голоса»: не включая радио. Когда писали фронтовые заключения, то мне, например, написали пребывание на фронте меньше года, хотя я был в действующей армии около 2 лет. Тем не менее, я совершил 70 боевых вылетов. Это - немало. Летал на разные цели: пехота, танки, аэродромы. Самое сложное - это аэродромы. На такие полеты, наши старшие командиры не летали, даже командир полка не летал на аэродромы. У нас был хороший командир полка, воевавший ещё в Испании. Он здорово летал и машиной управлял, будь здоров! Случаев трусости в полку не было вообще. Наоборот, ругались на высоких тонах с начальством - пустите летать. Не посылают! Нам хотелось летать. Не летаешь, значит, сидишь дома, теряешь квалификацию. Хотелось дело делать, мы воевали не для орденов. Хотя у меня за войну пять орденов: два Ордена Боевого Красного Знамени, два ордена Отечественной войны и Красная Звезда.

Замполит нашего полка, мой однофамилец, майор. Хороший человек, летчик, погиб, врезавшись в гору. Вообще, небоевых потерь было мало, а вот сбивали нас много, и к нам постоянно приходило пополнение. К потерям мы привыкли. Просто воспринимали их как часть боевой работы. И таких переживаний, как в фильме «В бой идут одни старики» показано, такого не было. Сядем, выпьем стакан, помянем, и все. Благо 100 грамм нам всегда полагалось после боевых вылетов. Все пили, и я пил, а как же! Я же не могу быть «белой вороной»! Эти 100 грамм помогали, аппетит появлялся. Утром есть не хочется, и мы до часа-двух летали на голодный желудок. А вот вечером, когда 100 грамм выпьешь, а к этим 100 граммам ещё и бутылку на троих. Вот хорошо!

Взаимоотношения между техническим и лётным составом были самые нормальные. Лётчики и стрелки питались в одной столовой, а техники отдельно. Жили мы дружно. Я - начальник: у меня был механик, моторист, оружейник, стрелок, - 5 человек. Со стрелком мы вообще были «друзья до гроба», а вот механика я иногда «песочил». Скажем, или неисправность какая-то - давление не то, или воздух травит… Тогда я ругаю не моториста, а механика, и это уже его задача с ними разговаривать. Отказ оружия в бою у меня был один раз - не все бомбы высыпались. Сажал машину я осторожно, и все обошлось.

Да, в полку было 40 девушек, и мы крутили романы. Были танцы. Какие бы ни были потери, танцы - обязательно! Там я познакомился с моей женой, с которой мы прожили 52 года. Она была в соседней эскадрилье сначала техником-мотористом, а потом ее взяли в дивизию, как наиболее грамотную, она окончила один курс института.

В нашем полку женщины стрелками не летали, разве что иногда, «втихаря». Женщины были мотористками и оружейницами, и на любой вылет были очень заняты. А я почти все свои вылеты, за исключением трёх, летал с одним своим стрелком, Толей Боковым. Задний стрелок на самолете был необходим. Мы с ним договаривались, что если нужно, чтобы я развернулся, то он мне говорит «Налево», «Направо», - и я срочно перестраиваюсь. Однажды я полетел с чужим стрелком, тоже хороший был парень, и, как нарочно, мне прямо сюда, в затылок, идет снаряд из пушки немецкого истребителя. Он сумел пробить броню, но осколки были небольшие. Стрелок говорит: «Я ранен немножко». - «Как немножко, крови-то много потерял?». - «Нет. Полетим дальше». Неделю он «сачковал» потом. А не было бы брони, его бы сразу убило, и никто бы не узнал, почему он погиб.

 А.Д. Кто чаще погибает летчики или стрелки?

Стрелки чаще лётчиков погибали. Один наш летчик троих стрелков похоронил. Вот, скажем, был летный день. Погода ясная. Летали мы с узкой полосы, - даже не полосы, а просто расчищеного участка. Молодой лётчик упустил направление, и его повело вправо. Он оторвался, дал форсаж, все честь-честью, но когда он оторвался, ему нужно было перевести как бы на снижение, опустить хвост, а он не опустил, а все тянул на себя. И завис в таком вот положении… И рухнул. Самолет, конечно, всмятку, летчику снесло половину головы. А стрелок у него был в годах, и когда увидел, что они падают, то прижался к бронеспинке. Мы подбегаем, и первым делом вытаскиваем летчика. А этот, смотрим, вылезает сам, - идет, качается. После этого он не летал.

А.Д. Кабина у Ил-2 удобная?

Да. Она большая. Я летал на нескольких типах самолетов, и как лётчику мне Ил-2 нравился: если загоришься, то вылезти можно. Помню, стукнули мне по мотору, произошло это когда я шел бреющем. Пришлось выбирать место для посадки прямо с бреющего полёта, благо это было уже на нашей территории. Сажусь на брюхо. Самолёт во все стороны мотает, ручка бьет. Я всё зубы берег, потому что помнил, как я первый раз лицо разбил. Я влез между деревьями. Хотел сам вылезти из кабины. Надо поднять фонарь, а он весит 80 кг. Это и так-то довольно трудно, а здесь еще придавало какой-то елкой, ну не могу поднять! Чувствую, буду поджариваться. Самолет ещё не горел, но уже собирался. Тут мой стрелок выскочил и тащит меня через форточку. Он меня дергает, а меня парашют не пускает. Я говорю: «Ты расстегни, а то оторвешь руки-то». Он расстегнул парашют, тогда я вылез. Самолет не сгорел, не знаю, что с ним сделали.

А.Д. Отправляли в дома отдыха летный состав?

Обязательно. Всегда, как только мы останавливались где-нибудь на несколько дней и знали, что летать не будем, то организовывали человек на 10 дом отдыха. Если месяц, то три подряд. Сидим, выпиваем беседуем. Какие еще развлечения? Играли в «домино», а вот песен не пели совсем. У летного состава почти всегда была баня, поэтому у летного состава вшей не было.

А.Д. В чем летали?

Кто в чём. Наград с собой не брали. Мы снимали гимнастерку с наградами и оставались или в свитере, или в куртке меховой, если есть. Если нет, то в меховом комбинезоне, но в нем хуже, он сковывает движения. Носили сапоги, зимой - унты. И шлем, конечно, очки. Было личное оружие - пистолет. Стрелять из пистолета мы тренировались. Утром встаешь и стреляешь, чтобы не ржавел.

Что ещё о нашей жизни рассказать? Писали письма домой; матери я писал раз в месяц. Нам платили деньги, месячное жалование; я их, в основном, отсылал матери. За боевые вылеты платили так: за 50 вылетов - 3 тысячи рублей. Один раз я их получил. Ещё за ордена - платили; талоны были, и платили по этим талонам. Потом их отменили.

В боевой ситуации к немцам относились просто: их надо бить. Это - противник. Когда перешли границу, жили у немцев. Отношения с ними были чисто официальные. У них народ разный, и у нас разный. Особенно пехотинцы - они всё требовали от немцев. А нам, что требовать? Никаких эксцессов не было. Из Германии нам удавалось посылать посылки - «шмотьё» разное. Как-то я рулон белого материала послал: у меня сестра, меня на два года моложе. А вообще, что брали, то и посылали.

А.Д. Приметы, или предчувствия были у вас?

- В приметы мы особо не верили, но я брился только вечером, больше - никаких. И фотографировались мы очень редко.

А.Д. Перед вылетом не страшно? Не было таких мыслей, что, «может быть, не вернусь»?

Да, бывают такие мысли, когда идешь по аэродрому. Но в бою ноги не тряслись: когда надо уходить от «Фоккера» или «Мессера», то работаешь педалями и работаешь… А как только сел - все. Меня даже сны о войне не преследовали, нет. Всё забылось...

А.Д. Что самое сложное?

Самая сложная цель - это аэродромы. Запомнилось, как осенью 1944 года мы вылетали атаковать вражеский аэродром, откуда нас всё время тревожили. Нас повел штурман полка, капитан Николай Запруднов. Вечером Запруднов говорит: «Ну, братцы, слава нам. Кого не досчитаемся, за вас выпьем». Вылетели мы тремя шестёрками. Он первую шестерку вёл, вторую - я, третью - другой офицер. Стоял ясный солнечный день. Запруднов мне: «Девятка, как штаны?» - «Нормально». - «Берегись, скоро будут мокрые». Потом вдруг команда взлетать. Взлетели мы, все 18 аэропланов. Смотрю, каким-то он ведёт нас чудным маршрутом. Не на аэродром, а куда-то в сторону от него! Уже вражеский аэродром остался сзади, а мы летм,летим. Потом он машет крылом, что, мол, поворачиваем. И вот он со стороны солнца выводит нас на этот аэродром. Мы подходим, а там еще ремонтные работы ведутся. Они не ждали налета. Хорошо он рассчитал! Мы «ломанули», и в общей сложности разбили там около 40 машин. Я иду со снижением, точно бросаю бомбы - они были с взрывателями замедленного действия, - и вдруг прямо по курсу взлетает Фокке-Вульф. У него скорости ещё нет, а у меня скорость за 350. Я нажал РС-ы - они брызнули, он скапотировал и загорелся! Его засчитали нам как групповую победу. Все вернулись...

И ещё один удар мне запомнился. Это был самый тяжелый для меня вылет перед самым концом войны - 25 апреля под Берлином. Немцы к тому времени собрали всю истребительную авиацию в кучу. Мы вдруг получаем сообщение, что немцы прорвали нашу оборону и ведут наступление на город Балцин. Это была уже занятая нами территория, и туда ударили немецкие танки. Послали две четверки штурмовиков, и четвёрку истребителей в прикрытии. Первую четверку вел Костя Балашов, он у нас был заместителем комэска. Вторую - я.

Минут через 20 мы подходим к той линии фронта. По нам открыли сильный зенитный огонь, и наши истребители сразу ушли, больше мы их не видели. Маневрируем, подходим к Балцину, еще пуще зенитки стреляют. Костя по всем правилам поставил звено в круг, заходит на цель - две танковые колонны. Бомбы сбросили. И сделали заход на танки тем, что у нас осталось: РС-ми, пушками и пулеметами. И вдруг снизу-вверх, свечой, посередине нашего круга взмывают «Мессера»!!! Правда, нам уже кричат: «Братцы, истребители противника!» Мы начали считать, и сбились со счета, столько было немецких истребителей! Потом мы узнали, что их было 32. А нас было 8... Костя, молодец, командует: «Переходим на бреющий!». Самый тяжелый момент это выходить из круга в нормальный полет, потому что здесь кто-то остается последний, а последним всегда достается. Передо мной выскочил один «Фоккер», пытаясь атаковать кого-то передо мной, и я ему «вмазал»! Он задымился, загорелся, и куда-то пошел. Мне его зачли, как сбитого. Слышу, мой стрелок говорит: «Сейчас нас бить будут». «Откуда?» - «Слева!». Значит, надо уходить вправо. Ногу даю, без крена, скольжением, из стороны в сторону маневрирую.

Гляжу, третий номер моего звена, мой лучший друг Вася Шеповал со своим ведомым Мишей Вульфиным, вдруг клюнул и пошёл в сторону Германии. За ними сразу куча немецких истребителей, «мессеров». Больше мы их не видели, и ничего не знаем о них. Кто знает, почему они ушли? Может быть, по ним попали... Нельзя сказать, что они нас бросили - просто не могли вырваться. Теперь, значит, нас осталось 6. Я еще «потелепался» предпоследним, и моего последнего тоже срубили. Я говорю стрелку: «Толя, у тебя есть, чем стрелять?» - «Пока есть». Я пристраиваюсь к этой четверке слева. Они низко идут, а я еще ниже, буквально по веткам. Когда самолёты низко идут, к ним снизу не подойти, а сзади их пять стрелков отгоняет. Но вот гляжу, пара истребителей нас догоняет и даёт две очереди залпом: один, второй. С четвёртого номера Костиного звена вся обшивка слетела... Четверо нас осталось. Вот здесь я малость струхнул.

Немцы били нас по всем правилам. У ведущего срубили антенну, - значит, он остался без радио. У второго вывалились щитки. Чувствую, он пытается ими управлять, но только закроет, они опять открываются. Эти щитки забирают 30-40 км скорости. Хорошо, у него пневмосистема работала! А у третьего - сквозная дыра метрового размера в фюзеляже, и масло льет. А у меня все в порядке, как ни странно.

Еще до нашей территории не дошли, там озеро еще было, как немцы от нас отвалили: там уже начали стрелять наши зенитки. Нас вернулось четверо. Приходим на свой аэродром. Балашов сел первый. Командир полка шумит: «Куда Афанасьев со своей четверкой делся?». А поскольку моя машина была цела, то я ждал, пока все остальные сядут, со своими повреждениями. Коржевин, у которого фюзеляж был дырявый, сел на пузо, притёр машину вдоль посадочной. И только он коснулся, как у него хвост отвалился, и он на глазах у всех куда-то врезался. Командиру полка говорят: «Коржевин на пузо сел!». Тот схватился: «Я ему сейчас! Такой-сякой, не мог посадить!». Подъезжает в машине, смотрит, хвост отдельно, все отдельно. «Да, - говорит, - трудновато ему садиться было».

После этого, правда, я побывал у особняков. Один спрашивает «Где был?». Второй, - «Где был? Куда удрал?». Все побитые, а я целый! Это был единственный раз, когда у меня было что-то с Особым отделом.

А.Д. Самое сложное - аэродромы, а потом что?

Переправа - сложная цель. Там нужно выдержать какое-то время, а в это время в тебя бьют. Заходить на переправы мы старались пониже, чтобы точнее попасть. И когда ты замедляешься, чтобы найти цель, поставить её точно в прицел, как раз в это время тебя зенитка и бьет.

А.Д. Как бомбы бросали?

Прицелов для бомбометания не было, и впереди на капоте стоял штырь, который нужно было совместить с крестом на стекле. Подводишь перекрестье под штырь, и бросаешь. Но вообще, имея практический опыт, я знал, когда надо бросать. Всё на интуиции. Когда мы приехали в Литву, командир дивизии дал нам время на подготовку, поскольку было затишье между боями, в которых мы участвовали. Поставили разные мишени, зажгли костёр, и командир дивизии говорит: «Кто «раздолбает» этот костер - пошлю в отпуск». Я раздолбил, но в отпуск меня не послали, а я же не буду спрашивать, почему?

А.Д. Выделяли отдельно группы, которые подавляли зенитки?

Нет, поскольку зенитки подавляла бомбардировочная авиация. Чаще всего нас посылали на задания по переднему краю. В течение часа перед вылетом мы наносили на карты передний край. Иногда шашки другие, иногда полоски в планшет вставляли. Такого, чтобы ракетами нам передний край обозначали, - такого не было. Приходилось работать и против вражеской артиллерии, когда её находили. Выходим на неё на бреющем, ведущий говорит, - «Братцы, впереди батарея!». Мы делаем круг и бьем по этой батарее, метров с 500 высоты! Пока мы этот круг делаем, они ничего не успевают убрать с этого места.

Противотанковые авиабомбы были очень эффективные, мы их постоянно подвешивали, когда ходили на штурмовку колонн или на танки - они хорошо горят. Реактивные снаряды тоже были хороши. Это - неточное оружие, но если пускаешь РС, то летит не один снаряд, а сразу куча. Хоть один, да попадет в цель. Но, хорошо когда сам кидаешь! А когда ты на бреющем возвращаешься через линию фронта, а в это время тебе в лоб бьет этот залп реактивных снарядов!.. Бьют куда-то, дают залпы один за другим… Я, правда, не знаю, не слышал, чтобы кто-нибудь погибал, но как мы в таком пекле выживали? Я не знаю! На бреющем выходили, хотя старались не очень увлекаться бреющим полетом. Линию фронта пересекали - когда как. Туда на высоте метров 800, а если драпаем, то обычно - на бреющем.

А.Д. У вас в полку были самолеты с 37-мм пушками?

Да, я летал на таких. Отдача от этих пушек была сильная, а так всё нормально. Ни к самой пушке претензий не было, ни самолёты никаких нареканий не вызвали, даже интересно было, чтобы помощнее. Но таких самолётов в полку было немного, они не удобны против пехоты. Во-первых, снарядов меньше. Во-вторых, нужно более точно наводить. Но если стукнет, то нормально.

Обычная норма загрузки бомбами была 400 кг в бомболюке, но несколько полетов я сделал 2 по 250, впереди и сзади - всего 500 кг. Это было в Бреслау, нас туда посылали. Подвесишь и пошёл, желательно на бреющем. Потому что, когда бросаешь с бреющего, бомба не успевает накрениться, так прямо и идет. Прямо стенку пробивает. Здорово!

Часто мы ходили без истребителей, охраняли сами себя. Например, я шел на бреющем полете. Нас было несколько самолетов, не помню сколько. Вижу, что подхожу к цели, и зенитка бьет трассирующими - бьет, бьет! Я получил две штуки снарядов, одну - в колесо, вторую - в стабилизатор. Пришел на аэродром, посмотрел, как народ садится, и говорю стрелку: «Толя, мы будем сегодня без одного колеса садиться, ты учти. Чтоб держался!». И точно, я сел и нас повело влево, но ничего. Вообще потерь больше было от зениток, но к концу войны - от истребителей. Особенно к самому концу войны, когда они всю истребительную авиацию у себя собрали. Тогда от истребителей много народа погибло.

После этого вылета нас отправили во Львов за новыми самолетами. 1-е мая я встречал во Львове. Там была коммерческая продажа, а у нас рейхсмарок было много. Я привез ящик водки, и мы так потихоньку по бутылочке в день «на пару» распивали. А 8-го объявили: «Война окончена!». Всё, ура! Всё кругом стреляет. Очереди! Мы тоже очереди пустили. Часа в 4 легли спать, навоевались. А в 5 часов, как обычно, подъем, объявляют готовность. «Какая готовность? Война кончилась!» - «Готовность!». Кто как мог. Кто столько принял за Победу. Прибыли на аэродром, а там уже составляют боевое расписание. Меня в первый эшелон. Туда, на помощь Праге. Я не особо трезвым был, но ладно, взлетели, все нормально. Вообще, выпивши лететь нетяжело: когда вылет, все работает на тебя, все концентрируется. Стукнули раз по какой-то деревне, - там база какая-то была. Потом по подъездным дорогам, - и туда стукнули. Летим обратно, смотрим над нашим аэродромом - какой-то наш самолет, бомбардировщик, взрывается. Один выпрыгнул оттуда, но до земли не дожил, умер, приземлился мертвым. Вот здесь стало так... неприятно. Ведь война-то уже закончилась… Почему он взорвался я не знаю, но бывали такие вещи. Это был последний день войны. 10-го мы уже не летали, хотя и были уже трезвые. Была готовность, но нас уже не выпустили.

Интервью:

Артем Драбкин

Лит. обработка:

Артем Драбкин




Читайте также

Кача уже в наших руках была, пытаюсь на посадку зайти – самолет руля не слушается. Прямо летит, а влево и вправо развернуться не может. Думаю: «Буду лететь прямо, сколько сил у меня и у мотора хватит». Лечу в горы. Ил самолет хороший – на нем на живот смело садиться можно, но кругом горы – ни одной площадки. Лечу и, вдруг, вижу...
Читать дальше

В декабре 43-го я уже был на передовой в отдельной армейской штрафной роте, подчиненной 69-й дивизии 65-й армии генерала Батова. Не люблю этот период вспоминать… Я потом на штурмовиках воевал, так вот, в пехоте - страшнее. После войны мне часто снилось: немец на меня автомат наставил - сейчас будет стрелять. Резко просыпаешься, с...
Читать дальше

Один товарищ как-то стал сильно зарываться, что мол мы политику партии не так понимаем, так мы ему показательный расстрел съимитировали. Все по-честному. Собрали ребят. И собранием решили его расстрелять. Вот он струхнул здорово. А нам после этого случая все представления на ордена вернули. Как-то случай был. У нас замкомполка...
Читать дальше

Наш полк выполнял противоминную и противолодочную оборону конвоев на подходе к Кольскому заливу, когда корабли конвоя находились в 30-40 милях от берега. Мы летали вокруг кораблей и производили поиск подводных лодок и мин. Полет вокруг каравана со скоростью 280 км в час занимал обычно полчаса. В одном из таких полетов в 10-15 милях...
Читать дальше

И вот получилось так, я подхожу к самолету, а он уже сидит,  «привязался». Я говорю: «Леша, учти бывает, что с одной стороны атакуют  самолеты, ты увлечешься, а с другой стороны подойдет и меня снимет». А  он: «Нет, командир, смотрите чтобы зенитка не сбила». И нас в этом  вылете атаковали. Кирин немца-то сбил, но и...
Читать дальше

Неподалеку стоял старший лейтенант, танкист. Видит такое дело,  раздевается и прыгает в воду, хватает меня и бросает к земле, сам быстро  выскочил, трусы снял, дали ему спирту, чтобы тело протереть. Мне также  дали выпить спирту, после чего раздели с французом, как мать родила, и  стали делать массаж. Я...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты