Уланов Рем

Опубликовано 18 июля 2006 года

46753 0

Над моим письменным столом висит фотография СУ-76 , напоминая о днях и годах моей молодости, тесно связанных с этой машиной, о событиях и товарищах военных лет, о работе на Кубинском испытательном полигоне и о последующих делах.

Начну по порядку. В марте 1943 года, после выписки из госпиталя, я был направлен с группой красноармейцев и сержантов в 15-й учебный самоходно-артиллерийский полк, на станцию Икша Савеловской железной дороги. Полк располагался на территории недостроенного завода "Гидропривод". Меня приятно удивили чистота и порядок военного городка. Еще больше удивили и насторожили часовые у полкового знамени. Они были одеты в синие комбинезоны и танковые шлемы. У здания штаба стояла странная машина. Ходовая часть была от немецкого танка Pz-III, а вместо башни, в какой-то несуразной бронезащите, напоминавшей самодельные бронепоезда времен гражданской войны, стояла знакомая фронтовикам пушка ЗИС-3 (Пушка ЗИС-3 не устанавливалась на шасси немецких танков, это было орудие С-1, вариант танковой пушки Ф-3. - Ред.).

Стремление сделать эту отличную и безотказную пушку подвижнее и привело к созданию такого гибрида. Решение было вполне своевременным, позволившим на начальном этапе создания отечественной самоходной артиллерии использовать трофейные танки. Несколько полков таких машин было отправлено на фронт. Но кем теперь я буду? Шофером, артиллеристом или танкистом? До ранения, в январе 1943 года, я возил на прицепе к полуторке ГАЗ-АА с кабиной "прощай здоровье" 120-мм полковой миномет. (Честно говоря, конная тяга, какой бы архаичной она ни казалась, была в условиях зимы и бездорожья эффективней автомобильной.) В 15-м полку, подчиненном Главному Артиллерийскому Управлению, готовили, в основном, шоферов и механиков-водителей танков. После трехмесячного обучения шоферам выдавали написанную от руки справку о том, что такой-то имеет право на управление автомобилями ЗИС-5 и ГАЗ-АА. Справку подписывали начальник штаба и писарь, а затем заверяли печатью. При желании такую справку писарь мог выдать достойному, по его мнению, просителю за стакан махорки...

Механикам-водителям (которые набирались, как правило, из трактористов и шоферов) их военную специальность после обучения и присвоения сержантского звания заносили в военную книжку. Теоретические занятия проводили в помещении, где на видном месте стоял силовой агрегат СУ-76 и его главная передача в сборе и россыпью.

Первый вариант СУ-76 (СУ-12) имел по два шестицилиндровых карбюраторных двигателя ГАЗ-202 мощностью 75 л.с. каждый - со своими радиаторами, своими муфтами сцепления, своими коробками передач, своими главными передачами. Эти агрегаты располагались в передней части корпуса машины, а между ними находилось место механика-водителя. Можно себе представить, как сложно было управлять двумя коробками передач, двумя муфтами сцепления?

Судьбу самоходки решили два известных советских конструктора - Липгарт и Астров. В 1942 году, на Горьковском автозаводе они создали САУ на основе двигателей ГАЗ-202. Теперь силовой агрегат состоял из двух двигателей, с последовательно соединенными коленчатыми валами. Этот агрегат, установленный на общей штампованной раме, имел уже одну двухдисковую муфту сцепления и одну четырехскоростную коробку передач. Производил их московский, а позднее уральский ЗИС. Агрегат, суммарной мощностью 150 л.с., располагался по правому борту корпуса и был, несмотря на значительную длину, компактен и сравнительно удобен для обслуживания. Объединенная система охлаждения, с одним сотовым радиатором и шестилопастным вентилятором, обеспечивала нормальную работу двигателя. Упростилась и главная передача, заимствовавшая большую часть элементов от массового довоенного танка Т-26.

Так появилась СУ-76 (СУ-15). Открытый верх и низкая задняя стенка обеспечивали наилучшие условия, для ведения интенсивного огня. Немецкая самоходка "Артштурм" с 75-мм орудием (это советское обозначение StuG 40), закрытая полностью,была красива внешне, но расчет действовал в страшной тесноте, а загазованность продуктами сгорания пороха и накопления снарядных гильз делали длительное нахождение экипажа физически невозможным.

Моё обучение по курсу "механик-водитель" подходило к концу. Программой было предусмотрено 18 часов вождения танка. Реально же получалось не более трех часов, однако мне повезло. В конце августа 1943 года наш полк был передислоцирован со станции Икша в Ивантеевку. Мне довелось вести одну из учебных самоходок по дорогам Подмосковья. Тогда я вполне прочувствовал отличные ходовые качества и прекрасную управляемость "Коломбины". Все машины прошли этот путь без поломок. Самоходки же, с 122-мм орудием на базе Т-34 (СУ-122), из-за неисправностей пришли в Ивантеевку только на второй день. На станции Мамонтовка формировался наш 999-й самоходно-артиллерийский полк СУ-76. Двадцать одну машину мы получили в Кирове. Знатоки ворчали: лучше бы получать машины в Горьком, что они там в своей Вятке умеют делать, кроме игрушек? Но кировские машины были ничуть не хуже горьковских или мытищинских. Кроме самоходок полк получил еще и двадцать грузовиков ЗИС-5, двадцать машин ГАЗ-АА с закрытыми деревянными кабинами, две летучки на базе ГАЗ-М, а также маслогрейки Антонова. Для штаба получили "Додж" 3/4 и два "Виллиса". Батарее были, также, приданы по тягачу "Комсомолец", по одному "Виллису" и по мотоциклу "Красный Октябрь". Впрочем, перед отправкой на фронт эти добавки были изъяты.

В полку было около 180 человек. В конце октября, в Мытищах мы погрузились на железнодорожный состав. Как только застучали колеса, третья скудноватая продовольственная норма была заменена второй. Пшенный суп стали заправлять консервами из красной рыбы. Куда мы едем? Этого никто не знал. Все десять дней пути - картины разрушения, взорванные мосты, сгоревшие дома, заваленные под откос железнодорожные вагоны и искореженные куски металла. Мы переехали по шаткому деревянному мосту Днепр и увидели многострадальный Киев. Еще сотня километров на Запад и разгрузка под налетевшими "Юнкерсами" на станции Ирша. От Икши двинулись до Ирши.

Потери от бомбежек были незначительными. Вторая продовольственная норма была заменена на первую. Хлеба стали давать по 900 грамм и водки по 100 грамм. Придя в себя после бомбежек, построились в колонну и двинулись по зимней дороге дальше, на Запад. В местечке Человичи, по указанию начальства, все самоходки и грузовики были выкрашены белой меловой краской. Мела на Украине было достаточно.

Без света, ночью наша батарея вошла в незнакомую деревню. В корпусах самоходок справа светились выхлопные коллекторы двигателей. На приборной панели фосфорически зеленели цифры и стрелки.

Ноги в ботинках и обмотках замерзли до бесчувствия. Правое плечо было горячим, левое - от близости баков с 400 литрами бензина Б-70 - холодным. В систему охлаждения был залит антифриз и самое опасное было - упустить момент, когда стрелка термометра (после остановки двигателей) переходила отметку минус 35 °С. При более низкой температуре можно было и не запуститься.

Одним из немногих недостатков СУ-76 были пара слабых, шестивольтовых гидроаккумуляторов 6СТ-140. Если механик-водитель проспал, проморгал падение температуры, то была еще надежда электрозапуска. Для этого в клеммной коробке переставлялись перемычки таким образом, чтобы один из стартеров был отключен, тогда второй стартер, которому предстояло запустить двигатели, получал удвоенную мощность и активней вращал коленчатые валы. Если же и таким образом запуск не получался, то оставалась надежда запустить двенадцатицилиндровую спарку вручную, с помощью огромной рукоятки, рассчитанной на приложение силы двух, а то и трех человек. Последний способ - буксировка другой машиной, но способ этот был варварским из-за перегрузок трансмиссии.

Для того, чтобы размять и согреть ноги, я вылез через свой люк, обошел машину, проверил как натянуты гусеницы. Прекрасно управляемая "Коломбина" была очень чутка к неравномерности натяжения правой и левой гусениц. Проверка правильности натяжения была проста: на переднюю холостую, свисающую с ведущей звездочки, гусеничную ветвь надо было наступить ногой у первого опорного катка - два трака должны лечь на землю. Если лежат больше - гусеница натянута слабо. Если меньше - туго.

Кругом было тихо. Справа и слева виднелись хаты с соломенными крышами. Сев на свое водительское место и увидев, что стрелка термометра позволяет поспать полчаса, я закрыл люк. Проснулся я от сильного стука в лобовую часть и громкой ругани. Приоткрыв люк, я увидел двух военных, одетых в белые чистые полушубки. Один, маленький и толстый, в папахе. Другой, высокий и тощий, подсвечивал маленькому карманным фонариком. "Почему стоишь здесь? Где командир?" - кричала папаха и пыталась концом палки ткнуть меня. Я захлопнул люк, прищемив палку. "Отпусти палку!" - командовала папаха. Слегка приподняв люк, я отпустил зажатую палку. Толстый и тонкий обошли машину и стали стучать по башне, вызывая командира. Младший лейтенант Каргинов, откинув заднюю часть брезента, выпрыгнул на землю и получил несколько ударов по спине. Подбежавшему комбату тоже влетело. Оказывается, мы остановились не в том месте.

Комбат и командир пошли пешком, дав знак следовать за ними. На первой передаче и малых оборотах даже на мерзлой земле машина двигалась бесшумно. Тридцатьчетверка со своими лязгающими гусеницами разбудила бы всех на три километра округ. Когда начало светать, пехота пошла вперед для захвата хутора. Несколько раз поднимались наши серые шинели, но хутор взять не смогли. На его окраине стоял немецкий четырехосный пушечный броневик и огнем не подпускал нашу пехоту. Каргинов приказал мне свернуть самоходку вправо и со второго снаряда я снес у броневика башню. Эта была наша первая и, к сожалению, последняя победа. Через два дня крупное немецкое самоходное орудие, с расстояния в 1500 метров, подкалиберным снарядом пробило лобовую броню моей "Коломбины". Следуя советам опытных механиков-водителей, я работал на заднем баке, оставляя передний полным. Из-за этого и не произошло мгновенного взрыва.

Карманы своего бушлата я отпорол еще в эшелоне. Ремень с пистолетом "ТТ" повесил под бушлатом. Все это помогало, при необходимости, быстро выскочить из машины, ни за что не зацепившись. Удар я почувствовал сразу, вслед за вспышкой выстрела. Вылетел из люка, который был открыт, и побежал вперед, стараясь отбежать подальше. Споткнувшись, упал в окоп. Лежа в нем, почувствовал удар и пламя вспыхнувшего бензина. Потом начала рваться боеукладка. Когда все кончилось, я пошел к своей "Коломбине", которая превратилась из красотки в ведьму. В боевое отделение боялся заглянуть. Стало горько, тоскливо, сиротливо.

Вдруг слышу: "Уланов, чеши сюда!" Из-за маленького сарайчика выглянуло трое. Я побежал к ним - это были мои товарищи! Все живы!

Несколько дней нас терзал особист: а не сами ли вы сожгли самоходку? Потом отстал, убедившись в нашей невиновности. Зампотех полка приказал мне принять полуторку у заболевшего солдата. Я стал возить раненых на соломе, в кузове, а потом офицера связи полка.

В конце декабря я повез штабного офицера и своего начальника в город. При подъезде к разбитому мосту через реку Уж моя машина наехала передним левым колесом на противотанковую мину. Удар был таким сильным, что на мгновение я потерял сознание. Но мелькнула дурацкая мысль: взорвался мотор. Пришел в себя, открыл глаза, но ничего не увидел. Показалось, что ослеп. Стал пытаться протереть глаза, но рука натолкнулась на брезент. Откинув его и горячо радуясь, что вижу, стал ощупывать ветровое стекло. Оно было необыкновенно чистым и прозрачным: стекла-то просто не было! Не было капота, радиатора, левой дверцы кабины.

Когда вывалился наружу, увидел, что нет и колеса, а ступицы стоят в небольшом углублении в мерзлой земле. Капитан Семенов, сидевший со мной рядом в кабине, получил ранения в живот и в ноги. А офицера связи ударило оторвавшейся фарой и выбросило из кузова Пока он ходил за санитарами, мы пролежали на морозе часа два. У меня была контузия, химический ожог, обморожение рук, носа и ушей и множество мелких царапин на левой руке и ноге. Не знаю, что стало с капитаном. А я, пролежав три недели на соломе эвакогоспиталя, был выписан в батальон выздоравливающих.

По дороге в город Овруч увидел колонну полка новеньких СУ-76. Сердце мое учащенно забилось. Если не попаду в свой полк, так хоть в этот попрошусь. Начальник штаба, в щегольском меховом жилете, подозрительно оглядев меня. В шинеле, с вырванной полой, небритого, с обмороженной мордой и изжеванным танкошлемом на нечесаных патлах. Посоветовал набраться сил, привести себя в вид, достойный сержанта Красной Армии. Надо полагать, что он был прав. В Овруче, узнав, что я механик-водитель и шофер, меня "купил" представитель 26-й отдельной роты охраны штаба 13-й армии. Там меня посадили на единственный в роте трофейный танк T-IV. Попробовав его на ходу и проехав несколько десятков километров, я мог оценить его ходовые качества и удобство управления. Они были хуже, чем у СУ-76.

Огромная семискоростная коробка передач, располагавшаяся справа от водителя, утомляла жаром, воем и непривычными запахами. Подвеска танка была жестче, чем у СУ-76. Шум и вибрация от мотора "Майбах" вызывала головную боль. Танк пожирал огромное количество бензина. Десятки ведер нужно было заливать через неудобную воронку. Вернувшийся старый механик стал настойчиво добиваться, чтобы его посадили на старое место. Он стал плести против меня интриги: дескать, Уланов ленив, много спит, машина грязная и вообще личность подозрительная. И своего добился. Место это было тепленькое- штаб армии. Ближе, чем на двадцать километров к переднему краю не приближался, а в танке было не более пяти снарядов. Вот тогда меня и пересадили на броневичок БА-64.

В мае 1944 года мне предложили поехать в танковое училище, в Москву. Я с радостью согласился, но вместо Москвы нас, несколько человек, привезли в город Кременец, на Западной Украине, на курсы младших лейтенантов 13-й армии. Наши протесты не возымели действия. Последовала угроза исключения из комсомола. Пришлось смириться.

На трехмесячных курсах готовили командиров стрелковых и пулеметных взводов. Я попал в пулеметный. Основными предметами обучения была политподготовка, тактика и материальная часть. Требовалось, чтобы курсант мог с завязанными глазами разобрать и собрать пулеметы: станковый "Максим", "Дегтярев" пехотный и немецкий МГ-34. В конце августа 1944 года я был выпущен младшим лейтенантом, командиром пулеметного взвода. По приказу о выпуске моя фамилия шла под номером 232.

При формировании части в городе Дембе, в полк приехал офицер. В кожаной куртке и с танковыми эмблемами. Согласно директиве Штаба фронта он отыскивал самоходчиков, по разным причинам попавших в пехоту.

Подойдя к нему, я сообщил, что я механик-водитель СУ-76.
- А командиром орудия сможешь быть?
- Смогу.

Через 15 минут, сдав свой взвод заместителю, я сидел в грузовике, увозившем "выловленных" самоходчиков. В 1228-м самоходно-артиллерийском полку я получил старенькую, но исправную машину. Механиком был харьковчанин Писанко, 1927 года рождения. Худенький, слабенький, с красным носом, но очень исполнительный.

Дорогой Писанко,ты спас мне жизнь, вовремя остановив машину на ночной переправе через Вислу. Тогда я шел впереди и неожиданно провалился в пролом настила...

Наводчиком у нас был пожилой Мигалатьев - артиллерист, еще с Первой Мировой. Заряжающим - Царев, с тяжелой 152-мм самоходки, радующийся тому, что не придется таскать сорокакилограммовые снаряды. Наши-то весили всего по 12,5 кг. В тот же день мы получили инструктаж, как бороться с "Тиграми". Становитесь по две машины. Одна открывает огонь и, пятясь назад, выманивает "Тигра". Когда он подставит свой бок, другая бьет по нему, с расстояния не более 300 метров. Наука была предельно простой!

После ночного восьмидесятикилометрового марша и форсирования Вислы, мы зарыли в капониры пять машин нашей батареи на километровом фронте. С восходом солнца немецкая артиллерия начала обстрел наших позиций. Он продолжался до темноты. Так продолжалось трое суток. Я обратил внимание на то, что многие немецкие снаряды не взрывались. Точных подсчетов не вел, было не до того, но примерно из 10 снарядов два не взрывались. Один снаряд влетел в бруствер моего капонира и не взорвался. Сначала мы на него косились с опаской, а потом привыкли и успокоились.

На третьи сутки пошли танки. "Тигров" среди них не было. Правее нас зарылись противотанковые пушки ИПТАПа (истребительно-противотанкового артиллерийского полка). Общим огнем несколько танковых атак было отбито. Оставшиеся целыми немецкие машины уходили назад задним ходом. Очень нам помогали наши штурмовики Ил-2! С небольшой высоты они били по танкам реактивными снарядами, которые едва нас не задевали. При корректировке огня я пользовался перископом-зеркалкой. Но наблюдать через него было неудобно - при выстреле он дергался вместе с машиной. Мигалатьев посоветовал мне не пользоваться этой железкой, а смотреть напрямую. Сначала от ударной волны, идущей от дульного тормоза, закрывались глаза. Но потом привык и стал четче делать поправки.

Место, где мы стояли, было неудачное - чистое поле. И нам, во избежание потерь, пришлось отойти назад к польской деревне. Жители ее ушли или попрятались в подвалы, а стаи ошалевших от страха гусей белым пухом отлетали от мест, где разрывались снаряды. Машина моя стояла под сливовым деревом и я, не вылезая из башни, все ел, ел и ел вкусные сливы. На второй день у меня расстроился желудок, а на четвертый день меня увезли в госпиталь. Там определили - дизентерия. Как вредна неумеренность в еде!

Через 12 дней я вернулся в полк и доложил об этом помощнику начштаба. Он сказал "А у нас был твой однофамилец". Я сказал "Так это я и есть". Посмотрев на меня и все поняв, отдал распоряжение, чтобы меня кормили и в офицерской столовой, и на солдатской кухне. Поблагодарив его, я спросил, когда получу машину. Ответ был прост - когда кого-нибудь из командиров самоходки убьют.

Ждать пришлось недолго. К счастью, никого не убили. Командир полка, подполковник Турганов, приглядел себе одного лейтенанта из 4-й батареи. Вот туда я и направился.

Новый мой экипаж - люди все уже немолодые. Встретил меня недоверчиво. Наводчик Щукин и механик Перепелица годились мне в отцы - им было тогда под сорок, а мне еще не исполнилось и двадцати, заряжающий Яшка Воронцов был старше меня на пять лет.

Надо отметить, что в иерархической лестнице танкового экипажа заряжающий ( или, как некоторые выражались, "затыкающий") был на нижней ступеньке. Командир самоходки, офицер, был полновластным хозяином своей машины и людей. Идеалом был строгий, грубоватый, но справедливый лейтенант. Мямли, слюнтяи, заискивающие перед экипажем, долго на своем месте не держались. Наводчик, в обязанности которого входил уход за орудием, приборами наводки и наблюдения, сортировке и раскладке снарядов, меткой стрельбе, - заменял командира при его отсутствии. Механик-водитель отвечал за работу двигателей, трансмиссии, ходовой части, командовал при заправке бензином или антифризом, следил за аккумуляторными батареями. Он мог поспорить с командиром относительно маршрута движения по пересеченной местности и преодоления препятствий. Нижняя же ступенька чистила снаряды от консервационной смазки, выколачивала грязь из траков, бегала на кухню с котелками и выполняла всю черную работу.

Перепелица и Щукин как бы вскользь проверяли мои знания машины и стрельбы из пушки. Почувствовав, что устройство машины я знаю хорошо, Перепелица спросил, а не был ли я механиком СУ-76? Получив утвердительный ответ, подобрел. Через некоторое время, оказав мне честь, предложил есть из одного с ним котелка. Щукин и Воронцов ели из другого. Свой офицерский доппаек я передавал в общие запасы. Выполнял вместе с экипажем все тяжелые работы. После нескольких удачных боевых эпизодов, когда мы, подбив немецкий бронетранспортер, стали обладателями различных трофеев - поповских риз, рулона красивого бархата, камней для зажигалок, - мои взаимоотношения с экипажем стали нормальными. Хотя я все время и чувствовал покровительственное отношение старших по возрасту.

В середине ноября, на Сандомирском плацдарме наступило затишье. Артиллерийские дуэли прекратились. Авиация не появлялась. Только в тылу за лесом поднимался аэростат наблюдателей. Наступили холода. Нужно было думать, как обогреть машины. На тридцатьчетверках было проще - под днищем разжигали костер из двух, трех бревен и они, медленно прогорая, грели всю машину. Масло на днище шкварчало и пузырилось, в машине стояла вонь, но было тепло.

С бензиновой "Коломбиной" такие штучки не проходили. Из штаба пришла директива: для утепления аккумуляторных батарей использовать войлок или собачьи шкуры. Легко сказать, собачьи! Да где их взять? В округе все собаки были давно перебиты или разбежались.

Стали углублять капониры, перекрывать их накатом из бревен, досок и засыпать землей. Каждая передвижка батареи сопровождалась постройкой нового укрытия. Строительные работы стали настолько утомительными, что выход был один: под дулом пистолета приводить землекопов со своими лопатами. К моему удивлению, польские крестьяне, выполняя эти принудительные работы, после их завершения и распития "бимбера" (то бишь самогона) с нашей щедрой закуской, умиротворялись и уходили домой без злобы.

При 5-8 градусном морозе в отделении, где стояла наша "Коломбина", вода не замерзала. В землянке, в зависимости от интенсивности топки, было тепло, а то и просто жарко и мы обходились без телогреек и шинелей. В конце декабря, за неделю до нового 1945 года, к нам примчался взмыленный адъютант командира полка и сообщил, что через час к нам прибудет высшее начальство из дивизии, армии и фронта. У нас произошел небольшой переполох, так как в землянке стояла металлическая бочка с продуктом брожения сахарной свеклы, которой были засеяны все неубранные из-за военных действий окрестные поля. Да и сама эта местность так и называлась - сахарный завод.

Через узкий проход бочку с брагой (исходным продуктом самогоноварения) вытащить было невозможно; выливать ценный продукт было жалко. Было принято решение - поставить бочку в дальний угол, закрыть брезентом, завалить шинелями и другим барахлом. Еще была надежда, что через узкий проход в землянку начальство со своими большими животами не пролезет.

Начальство, в составе не менее десяти человек, прибыло через час. Я встретил всех у спуска в капонир. Командир полка приказал выгнать машину и изготовить ее к стрельбе. Двигатели были заранее прогреты и завелись с полоборота. "Коломбина", приподняв на пандусе свою корму, быстро, но спокойно, выехала на поверхность. Приказав Щукину поднять ствол в положение стрельбы на дальнюю дистанцию (17 километров), я выскочил из боевого отделения и доложил о готовности.

Начальству быстрота и четкость наших действий понравилась, но все направились, к моему ужасу, в землянку. Я, обогнав всех, первым влетел туда и постарался загородить собой злосчастную бочку. Когда же дым от двигателей расселся, стало попахивать бродившей свеклой. Проклятые запахи пролезли через брезент и барахло. Один из генералов сказал, что у нас попахивает чем-то кислым.

Командир, спасая положение, сказал:
- Это ребята делают бражку.
- Бражку?
- Да.
- Ну, это, пожалуй, можно. Но бимбер-то у вас есть?
- Есть немножко, товарищ генерал.
- Небось дрянь какая-нибудь?
Тут не выдержал наш главный винодел Лека Препелица, обиженный за свое мастерство, предложил попробовать. Начальство согласилось. Перепелица вытащил из заветного уголка две восьмисотграммовые фляжки, а потом поставил на стол кружки и стаканы. Щукин открыл банку свиной тушенки.

- Ну, за скорую победу!
Во фляжках была шестидесятиградусная... Крякнули, отерли слезы и стали шутить: ничего себе бражка! За образцовое содержание матчасти, четкие действия экипажу объявили благодарность. Командир полка был очень доволен. Уходя, начальники сказали, что бражка хорошая, но советовали ею не увлекаться. А через час опять принесся адъютант и от имени командира полка попросил еще огненной жидкости.

После Нового года все стали ждать скорого наступления. По всему плацдарму подходила броневая техника. Позади нее зарылись тяжелые 152-мм самоходки. Связисты энергично строили линии шестовой связи.

4 января 1945 года меня вызвали в штаб полка и объявили, что посылают учиться в высшую офицерскую техническую бронетанковую школу Красной Армии, на отделение зампотехов батареи СУ-76. Я стал отказываться, ссылаясь на нежелание расставаться со своими товарищами, на скорое начало наступления. Ведь до Берлина оставалось всего лишь 600 километров! Начальник штаба, немолодой офицер, сказал: "Поезжай, сынок, учись. Это командир полка тебя посылает. Очень ему твой блиндаж понравился. А войну кончим и без тебя".

С каждым шагом на Восток удалялся я от своих товарищей, от моей дорогой "Коломбины". Когда переехал на попутной машине по льду Вислу, понял, что война для меня кончилась. Я еще не знал, что в июне вернусь в Германию с новыми горьковскими самоходками, не знал, что с 1946 по 1950 год буду испытывать в Кубинке танки. Многого не знал. Жизнь была еще впереди...

Источник:

"Танкомастер", №4 1997

В 1944 военном году, когда четыре завода нашей страны выпускали десятки тысяч новых "тридцатьчетверок" - самых массовых танков во всей истории мирового танкостроения, конструкторы под руководством А.А.Морозова создали новый танк Т-44. В него был внесен букет новшеств. Основным было - поворот двигателя с установкой его поперек машины. Это смелое решение предопределило компоновку танков последующих модификаций на многие десятилетия вперед.

Трудно было пойти на него. Все предыдущие средние и тяжелые советские (да и не только советские) танки компоновались с двигателем, расположенным вдоль корпуса. У Т-34 на носке коленчатого вала устанавливался главный фрикцион с воздушной турбиной для охлаждения радиаторов. Мощность двигателя на коробку передавалась парой конических шестерен. Отработавшие газы по коллекторам и выхлопным трубам выходили через заднюю стенку корпуса наружу.

По обе стороны двигателя устанавливались наклонно два радиатора. Оставшееся между ними и двигателем пространство заполнялось аккумуляторными батареями. Тот, кто не занимался заменой аккумуляторов на легендарной "тридцатьчетверке", не знает, чего стоило в тесноте и темноте установить, закрепить на месте, соединить клеммы четырех деревянных ящиков весом по 64 кг каждый. Подавались они в танк через тесный люк механика-водителя или на веревках через верхние башенные люки. Скептики (а они всегда были, есть и будут) говорили: нельзя быстроходный V-образный 12-цилиндровый двигатель с рабочим объемом почти в 40 литров ставить поперек движения машины - могут быть неприятности вплоть до обрыва шатунов прицепной группы. Они (скептики) считали, что уменьшение объема моторно-трансмиссионной части танка ради увеличения объема боевой части - ненужная затея. Смещение башни назад может уменьшить угол снижения вертикальной наводки пушки. Но все это были крупные страхи, тупая приверженность традициям.

Поворот двигателя позволил решить многие задачи. Значительное уменьшение длины моторно-трансмиссионного отделения позволило перенести башню назад. Ось ее вращения расположилась в середине корпуса. При этом, не нарушая центровки машины и не повышая ее веса в сравнении с Т-34, стало возможным более чем в два раза увеличить толщину лобовой брони. В танке Т-34 толщина брони составляла 45 мм кругом, кроме днища и крыши. Для начала второй мировой войны этого было достаточно.

Улучшение Т-34 в ходе Великой Отечественной войны коснулось повышения калибра пушки (с 76 до 85 мм), усиления брони башни и других нововведений. Но корпус танка оставался прежним - слабеньким. Увеличение боевого отделения за счет поворота двигателя позволило убрать подпольную боеукладку, из которой крайне неудобно было брать снаряды, натыкаясь на стреляные гильзы, и перенести ее в боковые объемы. При этом общая высота танка при сохранившейся практически без изменений башни уменьшилась на 300 мм. Избавление от конической пары в трансмиссии позволило выполнить коробку передач более компактной, улучшить управление бортовыми фрикционами и тормозами. Резко улучшилось управление машиной в походном положении, так как смещение башни назад, понижение высоты корпуса позволило перенести люк механика-водителя с лобовой части на крышу корпуса и обеспечить ему прекрасную обзорность, избавиться от захлестывания механика-водителя водой при движениях по броду.

Ходовая часть получила торсионную подвеску, обеспечившую плавность хода по неровностям. "Тридцатьчетверка" на ходу была жесткой, трясучей. Гусеницы новой машины были заимствованы от ее предшественницы. "Сорокчетверка" была последним отечественным средним танком с гусеницами гребневого зацепления. Но механизм натяжения их был значительно улучшен.

У Т-34 для натяжения гусеницы необходимо, отвернув две гайки кривошипа, находящихся внутри корпуса, ударами кувалды выбить кривошип из зацепления с корпусом. После ее натяжения кувалда также была нужна для посадки кривошипа на место. После чего он закреплялся на месте. В операции натяжения гусеницы Т-34 участвовало до трех человек под звуки непечатных выражений. На Т-44 гусеницу мог легко натянуть один человек без кувалды.

Поворот двигателя несколько усложнил трансмиссию введением дополнительного редуктора - гитары и приводом вентилятора. В то же время обслуживание моторно-трансмиссионного отделения улучшилось. Его крышка, поворачиваясь вместе с радиатором, открывала хороший доступ как к двигателю и его оборудованию, так и ко всем элементам трансмиссии и к аккумуляторным батареям. В общем, это была принципиально новая машина.

Мое первое знакомство с ней произошло в марте 1945 г. в Казанской высшей офицерской технической бронетанковой школе Красной Армии (КВОТБТШКА). Красавица машина стояла в закрытом охраняемом боксе. Видеть ее можно было только в щелочку. Она поражала своим непривычным для среднего танка видом, изяществом, приземистостью, двумя высоко поднятыми фарами над лобовой броней, курсовыми пулеметами на полках и кружевом спиц на литых опорных катках.

В освобожденном Харькове на заводе №75, впоследствии названном именем наркома танковой промышленности военных времен Малышева, была изготовлена небольшая партия Т-44. Повоевать ей не довелось. После войны было сформировано несколько танковых полков из этих машин.

Танк, как и другие машины, проходит длительные испытания. Опытные образцы проходят заводские испытания. Одним из видов испытаний являются ресурсные испытания. Сочетание этих видов испытаний в полной мере выявляют все качества машины. Они необходимы. Положительные качества новой машины известны ее конструкторам еще тогда, когда они работают за кульманом. А вот отрицательные появляются сами - там, где их и не ждут.

Ресурсные испытания определяют способность машины проработать без неисправностей и поломок пробегом определенного количества километров, наработать заданное число моточасов, выполнить положенное количество выстрелов из пушки. Эти испытания являются дорогим, но самым надежным способом для получения полного представления о танке.

В середине 1947 года ГБТУ (Главное Бронетанковое Управление) приняло решение о проведении ресурсных испытаний танка Т-44. Были выделены три новые машины, которые должны были выполнить пробег в 6000 км каждая. Программа испытаний предусматривала после каждых 1500 км пробега отстрел, разборку машины, замеры износов. После сборки - пробег последующей части километров. Всего четыре этапа. Местом проведения испытаний был назначен научно-исследовательский испытательный бронетанковый (НИИБТ) полигон Красной Армии - станция Кубинка Западной железной дороги, в/ч 68054.

Всю свою жизнь я благодарен судьбе, что после расформирования самоходно-артиллерийского полка СУ-76, в котором мне довелось служить заместителем по технике батареи, был направлен для дальнейшего прохождения службы в Кубинку. Сотрудники полигона были эрудированные и талантливые военные инженеры-танкисты.

Что же касается техники, то там были собраны, практически, танки всех времен и стран. Проходя военную службу в общении с моими начальниками и товарищами, ознакомившись на деле с многочисленными образцами военной техники, я обогатил свои знания так, как не смог бы сделать это в любом другом месте.

Проведение испытаний было поручено отделу, руководимому инженер-полковником Каракозовым. Группу испытателей возглавляли добрейший инженер-подполковник Максимцев Василий Фомич и инженер-майор Тимофеев. Командирами танков - техниками-испытателями определили капитана Борисова, старшего лейтенанта Каплинского и меня - лейтенанта Уланова. Мой экипаж состоял из механика-водителя старшего сержанта Горбанца, сержанта Калистратова и младшего сержанта Веденеева. Их всех я хорошо помню по прошествии 50 лет. Ведь мы вместе катались в одном танке полтора года.

В июле из Харькова прибыли укрытые брезентом на железнодорожных платформах три машины. Согнав свою на землю, мы с Горбанцом попробовали ее на ходу. На разгрузочной площадке места было немного, и разогнать танк не было возможности. Но сразу стало ясно: это не "тридцатьчетверка". Плавность хода и динамика разгона были ощутимо выше.

Основные затраты времени на проведение испытаний приходились на ходовые по трассе. В те времена она, являющаяся основной, в виде замкнутого кольца протяженностью около 30 км находилась севернее военного городка полигона. На трассу танки перевозились на прицепах тяжеловозах, буксируемых могучими трехосными тягачами "Даймонт". Для обеспечения достаточного сцепного веса в короткий кузов этого автомобиля загружалось 10 т металлических чушек. Погрузка танка на прицеп самоходом по скользким металлическим откидным трапам, перевозка по разбитой булыжной дороге, переезд через четыре колеи железнодорожных путей на станции Кубинка - все это было занятие не для слабонервных. На трассе приютилось небольшое строение, склад горюче-смазочных материалов и походная кухня.

За неделю работы удавалось накатать 100-150 км. Расчет был такой: за световой день нужно было проехать, как минимум один круг. На следующий день экипаж выполнял работу по обслуживанию машины, а техник-испытатель за письменным столом в своем отделе оформлял протокол испытаний предыдущего дня. Каждому технику выдавался блокнот в коричневом ледериновом переплете с гнездами для карандашей. Кроме того, выдавался деревянный ящичек с двумя алюминиевыми точеными баночками, завинчивающимися алюминиевыми крышками, и 10 фарфоровых тигельков. В банки брались пробы масла из системы смазки двигателя и коробки передач, в тигли - консистентная смазка подшипников опорных катков. В гарнизонной офицерской столовой испытателей можно было узнать по грязным комбинезонам и ящичкам для проб.

Первый пробег после взвешивания машины был выполнен по малой трассе в пределах территории института. После 20-километрового марша "сорокчетверка" была взвешена еще раз. Ее вес увеличился почти на тонну, хотя внешне танк казался просто грязным.

Начались наши трудовые будни. Утром, выскочив из офицерского общежития, минуя столовую (она была еще закрыта), с "беломором" в зубах нужно было поспеть на старенький грузовик "Бетфорд", который в железном открытом кузове возил техников на трассу. Опоздание на этот грузовик срывало испытания на весь день и было недопустимо.

Лето 1947 года в нашей стране было голодное. Сказывался неурожай прошлого засушливого года, колоссальные затраты на восстановление народного хозяйства, разрушенного войной. Не меньшими были и затраты на создание атомного оружия. Мы все это понимали и старались поменьше скулить. Карточная система жестко ограничивала потребление хлеба, сахара и других продуктов. Офицеры, имевшие семьи, свой паек делили на всех. Холостякам было немного легче. Но чувство голода присутствовало постоянно. К концу лета стало полегче: отъехав по трассе от базы высаживали "десант" в виде сержанта Калистратова, имевшего при себе ведро, ножик и щепотку соли, добытую правдами и неправдами на солдатской кухне. Пока мы выполняли свою работу, двигаясь по ухабистой трассе, "десант" тайно добывал картошку, чистил, варил и мял толкушкой. Сделав круг, мы останавливались у выглядывающего из кустов Калистратова, глушили двигатель и приступали к желанной трапезе. Так как у меня не было ложки, Калистратов выстругивал из дерева некое ее подобие и, смеясь, подавал ее мне.

Вскоре между нашими тремя экипажами возникло соревнование: кто больше накатает километров. До первой тысячи километров пробега все шло благополучно. А дальше стали возникать всяческие неприятности. У Борисова из-за неисправности фрикционной предохранительной муфты привода вентилятора при резкой остановке двигателя скрутился семь раз и оборвался вал. У меня при переключении передач включились сразу две скорости, что вызвало поломку шестерни. У Каплинского полетел двигатель. Правда, причиной тому была бравада. Стремясь показать, что именно его, Каплинского, "сорокчетверка" самая лучшая и самая сильная, он тащил на буксире тяжелый танк ИС-3, у которого отказал двигатель. Движение танков по основной трассе было интенсивным. Каждый день по ней накатывали километры до 10 и более машин.

После ремонта моей машины из-за поломки шестерни коробки передач, я повез ее на трассу. Борис Каплинский, у которого накануне сломался мотоцикл, попросил подвести и его. Вальяжно развалившись на широченном переднем крыле "Даймонта", он блаженно грелся теплом мотора. Я сидел на крыше кабины лицом к буксируемому прицепу. После переезда железной дороги на станции Кубинка неожиданно на ходу, при скорости около 20 км/ ч, оторвался прицеп. Я стал дубасить кулаком по крыше кабины. Солдат шофер резко остановил тягач. Прицеп, катящийся по инерции, ударил автомобиль. Он отскочил как мячик. Борис Каплинский от удара упал с крыла и оказался перед надвигающимся на него прицепом. Вспарывая дышлом булыжную дорогу, он медленно двигался на моего друга, лежащего на земле. Высокорослый Борис принял единственно верное в этой ситуации решение: на четвереньках быстро, быстро пополз к кювету. Зрелище это было, несмотря на трагизм положения, настолько комичным, что меня начал душить смех. Все обошлось благополучно. Прицеп с танком остановился у кювета дороги.

Наступила зима, а с ней новые происшествия. Из-за неполного слива воды из сисеы охлаждения, вызванного изменением привода водяного насоса с целью уменьшения высоты двигателя, полетел валик при замерзшей крыльчатке. Замена валика в полевых условиях происходила как акробатический номер. Два человека брали третьего за ноги и опускали вниз головой в моторно-трансмиссионное отделение. Там он отвинчивал крепеж и вынимал сломанный валик. Его (человека) вытаскивали и, дав отдышаться, опускали еще раз с новым валиком. Если он не успевал закончить работу, то его вытаскивали и опускали еще раз.

Зимняя укатанная трасса позволяла двигаться с большей скоростью. Это давало возможность накатать желанные километры. Однажды, вернувшись с трассы, я обнаружил, что обморозил щеки, скулы, нос и мочки ушей. При походном положении предполагалось защитить механика-водителя от дождя и снега съемным брезентовым колпаком с небольшим застекленным окошечком. Устройство это оказалось неудачным, и пользоваться им не представилось возможным. Мое обморожение стало известно местному и московскому начальству. Реакция была великолепной: через три дня все офицеры института получили шерстяные свитера, меховые жилеты, какие выдавались нам во время войны, белые новенькие полушубки, чесанки с галошами для инженеров и толстые серые валенки для техников. Испытателям, кроме того, выдали танковые шлемы с белой мерлушковой подкладкой и меховые рукавицы на кожаном шнурке. Вскоре в городке можно было видеть офицерских жен, щеголяющих в мужиных полушубках. Нет худа без добра.

К новому 1948 году наши машины наездили не более 2000 км. Начальство торопило. С молчаливого его согласия стали гонять танки по заснеженному минскому шоссе на участке от Голицина и почти до Можайска. В протоколах испытаний характер дороги обозначался как "зимняя заснеженная дорога без колдобин и крутых поворотов". За две недели езды показатели пробега резко возросли. Гусеницы с гребневым зацеплением быстро изнашивались. На высоких скоростях, доходящих до 60 км/ ч, верхние ветви гусениц с большой силой били по опорным каткам, создавая перегрузки в элементах движителя.

Движение по шоссе производили только по ночам, когда автомобилей на нем было мало. Танк Т-44 еще не был оборудован приборами ночного видения. Этот прибор нам демонстрировали его создатели в один из учебных дней, которые проходили 1-2 раза в месяц. Прибор был строго секретным. В зале клуба была установлена аппаратура. Здание снаружи усиленно охранялось вооруженными солдатами из комендантской роты. Каждому офицеру представлялась возможность понаблюдать с помощью прибора своих сослуживцев, сидящих в темном зале. Дошла очередь и до меня. Я стал водить окуляром по рядам сидящих. Вот узнал общие черты в сине-зеленом поле инженер-подполковника Скворцова. Что это именно Скворцов, я догадался по высокому лбу и очкам. Вот добрейший Максимцев, украдкой закуривавший в темноте. Вот майор Крементуло, заснувший в темном зале с закинутой назад головой и открытым ртом. А вот Леночка из химлаборатории. Даже искаженное изображение, передаваемое прибором, не уменьшило ее красоты. Мы все были потрясены способностью этого устройства.

Езда по шоссе вскоре кончилась. И очень плохо. Одна из машин не нашей группы, пойдя на обгон идущего перед ней грузовика с большой копной сена, наскочила на встречный грузовик, раздавила его и двух человек. Сорвав пушкой кабину она тащила ее на стволе почти до самого парка. Это была самоходка "Сотка", на которой испытывались присадки к моторному маслу. Командовал ей молодой веселый лейтенант Калинин. Во время выездного суда его начальник инженер-полковник И..., по прозвищу "Сперохета бледная", полностью отрицал свою причастность к случившемуся, прекрасно зная, где и как испытывалась его "сотка". Калинин получил два года тюрьмы и лишился своих орденов.

Пришлось вернуться на старую разбитую трассу. В феврале Каплинский в поисках свежей трассы переправился на другой берег Москвы-реки и нашел подходящий маршрут. Главное, чтобы он отстоял подальше от деревень. Возвращаясь на базу его танк провалился под лед по башню. Там было неглубоко. Попытка выбраться самостоятельно не удалась. Второй двигатель вышел из строя.

Испытания продолжались. После определенного пробега полагалось произвести стрельбу боевыми снарядами. 10 выстрелов - пушка вдоль корпуса и 10 - пушка поперек. При переезде из парка в бронетир, где происходил отстрел, заболел мой механик-водитель. Машину пришлось вести самому. Количество накатанных километров приходилось на меня и Горбанца примерно поровну. Опустив сиденье в боевое положение, я был готов выполнять команды двух офицеров-артиллеристов, ведущих отстрел. Каллистратов и Веденеев вышли из машины в укрытие. Закрыв верхний люк и оказавшись в стесненной позе механика-водителя, я поразился тому, насколько неудобным стало управление машиной. Педали главного фрикциона, подачи топлива, горного тормоза задрались вверх. Рычаги бортовых фрикционов и переключение передач стали неудобными для работы. Обзор через зеркалки был резко ограничен.

Стрельба велась в течение 15-20 минут. Горячие с пороховым запахом гильзы так же как и на "тридцатьчетверке" или СУ-76, на которой я воевал, катались под ногами. Я был оглушен и задушен газами от стрельбы. Когда отстрел закончился, я с трудом завел двигатель и выехал задним ходом из бронетира. Открыв люк и подняв сиденье в походное положение, я отдышался и подумал: а как в моей красавице машине во время боя будет чувствовать себя механик-водитель. Прошедшая три года назад война все еще крепко сидела во мне.

Стремление побольше накатать километров сменилось более тщательным наблюдением за работой множества узлов и механизмов танка. Строже стал анализ поломок и отказов. Выяснилось, что завал опорных катков наступает ранее ожидаемых сроков. Для увеличения срока службы ходовой части катков и балансиров новый танк имеет небольшой развал сдвоенных опорных катков. При этом больше нагрузки приходится на наружные катки. По мере пробега развал исчезает, и оба катка - наружный и внутренний нагружаются равномерно. Последний этап пробега идет с завалом опорного катка. Более нагруженным оказывается внутренний каток. На наших машинах завал катков стал появляться после пробега в 2500 км. Для выполнения 6000 км пробега требовалась замена дорогих элементов ходовой части.

К середине третьей тысячи километров машины постарели, поизносились. Борис Каплинский, верный своей беспечности, вовремя не передав в химическую лабораторию пробы масла двигателя, угробил его. Это был третий по счету. Надо сказать, что сотрудники химлаборатории, работая с большой точностью, могли предсказать грядущую поломку по анализам масла на железо, на золу. Получив от начальства втык и немного погоревав, он повел меня в "Мухран". Так назывался выкрашенный голубой краской пивной ларек. Название это он получил по фамилии капитана Мухранского, жена которого командовала ларьком. Капитан был причастен к нему и как муж, и как рационализатор. Для подачи пива из бочек он использовал танковые воздушные баллоны для запуска двигателя. А Мухраниха, кроме пива, могла налить и сто грамм, если ее хорошенько попросить.

Двигатель моей машины постарел, стал плохо заводиться. Давление масла упало до 2-3 атмосфер. При нагрузках стал дымить, выпуская вбок черную струю. Гусеница обрывалась несколько раз. Последний обрыв мог закончиться трагически.

В дождливый день поздней осени Горбанец вел машину по трассе, а я, как обычно, амазонкой восседал на броне около люка механика-водителя. Так удобней было наблюдать за показаниями приборов. Вел записи в блокнот с ледериновым переплетом. Полагалось через каждые 30 минут движения фиксировать обороты коленчатого вала, давление и температуру масла, температуру воды.

В одном месте трасса близко подходила к крутому обрыву берега Москвы-реки. Чтобы не окатить меня жидкой грязью из-под гусеницы и не сбавлять скорости движения, Горбанец объехал большую лужу справа и приблизился к обрыву. Вот в этом месте и оборвалась левая гусеница. Я это почувствовал не сразу. Когда машину стало заносить влево, осознал случившееся. Машина остановилась, мотор заглох. Танк стал медленно сползать к обрыву. Соскочив на землю и закричав механику-водителю, чтобы он крепче держал машину, уперся в нее, пытаясь предотвратить ее движение. Но машина медленно продолжала ползти к обрыву. Выскочившие из башни Калистратов и Веденеев тоже старались удержать 32-тонную громадину. Несчастье предотвратило небольшое корявое деревце, одиноко растущее у самого обрыва. Оно затрещало, согнулось, а танк остановился. Накинув буксирные троса и натолкав под опорные катки все, что попалось под руки, прислушиваясь, не трещит ли дерево, стали ждать первую проходящую машину. Минут через 10 появилась "Сотка" и оттащила нас в безопасное место.

В отделе все понимали, что по результатам испытаний получен достаточный материал, на основании которого можно было составить представление об эксплуатационных качествах машин. Часть этих материалов, не дожидаясь окончания испытаний, передавалась в НТК (Научно-технический комитет) и в Управление. Машины исчерпали свой ресурс, показав все, на что они были способны. 6000 км пробега без капитального ремонта они не вытягивали. После 3000 км пробега испытания были закончены.

Вскоре в Кубинку из Нижнего Тагила на железнодорожных платформах, укрытые брезентом и под охраной прибыли танки Т-54 - на испытания.

Источник:

"Танкомастер", №4 1997




Читайте также

Что запомнилось на войне? Очень много нужно было копать. Как только займешь какой-нибудь рубеж, или переедешь, обязательно надо было закапывать машину. Командир машины постоянно находился при штабе, механика от работ освобождали совсем. Оставались наводчик, замковый и заряжающий. Вот эти 3 человека должны были самоходку...
Читать дальше

Впереди нас пустили 5 танков Т-34 с тралами для разминирования. У танков-тралов скорость низкая, немцы сразу три "тральщика" сожгли...И мы рванули вперед, на "авось", кому как повезет...Поля было минировано фугасами, в каждом из таких зарядов по 100-200 килограмм взрывчатки. Кто на фугас нарывался, тот сразу отправлялся в рай,...
Читать дальше

Стрелять надо. Подсадил меня второй номер. Поддержал - отдача-то у ружья сумасшедшая. Я выстрелил - с первого выстрела танк загорелся. Люки не открылись. Немецкие танки ведь бензиновые все были. Взорвался, видно.

Читать дальше

После окончательного разгрома Корcунь-Шевченковской окруженной группировки, мой экипаж расформировали, его заменили молодыми, чуть старше меня, ребятами. И снова пришлось "притираться": механик-водитель - горячий грузин, наводчик - украинец, заряжающий - тоже украинец. "Сколачивание" экипажа начали с пения...
Читать дальше

Ну я еще не был в бою-то до этого. Получилось так, что посадили нас на  самоходки, и мы, значит, в бой пошли. И в первый бой пошли в атаку. У  нас сажали на самоходку обычно шесть, восемь, бывало, правда, и до  десяти, но — редко, этих десантников. Прямо, значит, на машину садились  они. И вот пошли так мы в бой. А там...
Читать дальше

Самые сильные бои разгорелись около Зееловских высот. Вроде бы и высота  небольшая, но крутая, даже танки туда не могли пройти, так круто было. И  впадина сзади. Самоходки на прямую наводку не поставишь, нужно бить  минометами или штурмовиками. Потери у нас были большие. За три дня  наступления потеряли...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты