Харитонов Алексей Фёдорович

Опубликовано 04 июня 2012 года

4599 0

Я, Харитонов Алексей Фёдорович, родился 7 февраля 1922 года в Ярославской области. Моя мама родилась в 1880 году, умерла в 1967, а вот отец умер 9 мая 1945 года. Не знаю, может быть, от счастья – говорят, от счастья тоже умирают.

Нас у родителей было шесть человек детей. Старшая сестра Александра, 1904 года, Анатолий, 1910 года: он погиб в Ленинградской области под Дубровкой. Третьим был Иван, 1912 года рождения. Он был моряком, служил на Северном Флоте, получил ранение, но вернулся живым. Брат Фёдор ,1917 года рождения, ушел в Ленинградское ополчение и сразу погиб. В начале войны с престарелыми родителями оставалась сестра. Её отправляли на оборонительные работы, а она не пошла. Приехала подвода, её взяли и увезли в тюрьму. Брат Иван в это время был не на корабле, а на берегу. Он узнал, поехал на родину, зашел в тюрьму, поговорил с начальником и сестру освободили. Он сказал, что четыре сына на фронте, с престарелыми родителями осталась одна дочь, а её в тюрьму!

До войны вся наша семья жила в Ленинграде, а мы с отцом в Москве. Там я закончил десять классов в школе №474. Осенью 1940 года я был призван на Балтийский Флот. Хоть на флоте срок службы составлял пять лет, я был очень рад, что буду моряком. В то время это была почётная служба. Прибыли в Кронштадт, там во флотском экипаже я стал учиться на радиста. Я учился в той же школе, где и Иван Саксин, с которым Вы уже знакомы. (Смотри рассказ Саксина И. М. в разделе «связисты») В школе всё было отлично: и преподаватели и дисциплина. Учили очень хорошо, мы слушали прямо с открытым ртом. Политическими дисциплинами нас не перегружали – в общем, всё было в норме.

Никаких предчувствий у нас не было, но по интенсивности обучения и постоянно проводимым ученьям чувствовалось, что что-то надвигается.

22-го июня я как раз был дежурным по школе. Ночью разносил пакеты по квартирам офицерам. А что там в пакетах, я не знал: ну, первый год службы. В одиннадцать часов объявляют, что началась война. Мы сразу стали рыть во дворе убежища, окопы такие. Днём прилетел немецкий разведчик. По нему стреляли, но всё в молоко. Он сфотографировал всё, что ему надо, и улетел. Мы считали, что война быстро кончится и писали рапорты о посылке на фронт, потому что боялись, что не успеем повоевать. В школе нас была тысяча человек – и все написали. Комиссаром школы тогда был Гришанов, потом он стал адмиралом и начальником политотдела ВМФ. Нас построили во дворе на митинг, где Гришанов выступил перед нами и говорил, что врага разобьём и прочее. Наша школа связи была годичного обучения, но нас выпустили досрочно, присвоили звания радистов третьего класса, и, наверно, 29-го июня меня направили на канонерскую лодку «Шексна». Лодка находилась на Ладожском озере. На ней был всего один радист, и он очень ждал пополнения. Привёл меня в радиорубку, показал аппаратуру и сказал: «Ну, сегодня отдыхай, а завтра на вахту». Я пришел на вахту, он телефоны даёт мне, принимай радиограмму, а я ничего не разберу, потому что в учебном с трансмиттера дают, а здесь с эфира. Он говорит: «Ну, ты тренируйся неделю, а потом на вахту сядешь». Трансмиттер – это автомат. Когда не рукой дают морзянку, а автоматом. Там набивают специальную ленту, слышно чисто – никакой помехи нет, а на корабле с приёмника, там помех много. Неделю я привыкал, а через неделю заступил самостоятельно на вахту.

«Шексна» была трофейным, бывшим финским минным заградителем. Наши убрали все минные приспособления, поставили 76мм пушки, пулемёты «ДШК», «М-4», а потом дополнительно 20мм автоматы и назвали корабль канонерская лодка. Командиром нашего корабля был капитан-лейтенант Гладких Михаил Александрович, потом он ушел на «Селенжу», а к нам назначили Евдокимова Ивана Тимофеевича, тоже капитан-лейтенанта. До войны он был капитаном дальнего плаванья, а с началом войны его призвали, присвоили звание, и он командовал «Шексной», командовал очень хорошо. Старший помощник командира Слизка. Радистов было трое, Симуков, Забашкин и я. Шифровальщик старшина первой статьи Качкало. Экипаж был человек пятьдесят. Мы базировались в Новой Ладоге, там находился и штаб. Всего на Ладоге было четыре канонерских лодки: «Нора», Бира», «Селинжа», «Лахта». Это были мобилизованные гражданские пароходы, переделанные в военные. Ещё был сторожевой корабль «Пурга», эсминец «Конструктор», но их быстро разбомбили. Вместе с нами базировались бронекатера, охотники.

В первое время была такая суматоха. Мы стояли в Новой Ладоге, устанавливали новую аппаратуру. Старый маленький передатчик «штиль» сняли и поставили более мощный «бухта»: он и больше старого раза в два. В эксплуатации они были одинаковыми. А приёмник был «куб 4-м»: ну этот с любого расстояния мог принять, лишь бы сигнал был мощный. Работать с микрофоном нам запрещалось, работали только ключом.

В конце августа немцы подошли к Шлиссельбургу. Мы как раз стояли у Шлиссельбургской пристани, когда в городе началась стрельба. Командир принял решение, отдать концы и уходить в озеро. Ходили в озере и не могли связаться со штабом. Не знали, где мы, что мы, какие наши задачи. Эфир молчал. Мы даём радиограммы, а штаб не отвечает, мы повторяем, а штаб молчит. Они молчали, потому что в Новой Ладоге была паника. Мы не знали, где наши, где противник. Только потом выяснилось, что в Шлиссельбурге немцы, а в бывших наших базах Лахденпохье, Сортавале – финны. Наверно, недели две мы прибывали в неизвестности. Кончились продукты, и мы стали голодать. Но паники на корабле не было. Во всяком случае я чувствовал себя нормально. Надо идти на вахту – иду на вахту, надо отдыхать – отдыхаю. Всё воспринимал в порядке вещей, наверно, потому ещё, что экипаж у нас был очень хороший. Потом всё же удалось связаться со штабом, и мы узнали, что Новая Ладога наша. Пришли в бухту Морье, получили продукты. Подошла баржа с углём, стали грузить уголь. Уголь грузили так: баржа пришвартовывалась к борту корабля, и весь экипаж – мешками на собственных спинах – носил уголь с баржи на корабль. На корабле уголь высыпали в угольную яму и снова  шли на баржу за новой порцией. Радисты от погрузки угля были освобождены. С углём никогда проблем не было. Уголь был всегда в достатке.

С этого времени основной нашей задачей стало сопровождение гражданских кораблей из бухты Морье в Новую Ладогу. Переход в одну сторону занимал примерно сутки. Караваны были разными: бывало по шесть барж, по три парохода. Смотря какой подберется состав. И в мирное время по Ладоге ходить не легко: очень часты сильные шторма, в во время войны было куда хуже. Немцы бомбили нас нещадно, они понимали, что Ладога – это дорога жизни, если Ладогу утопить, то Ленинград умрёт с голода. Было как: вызывают командира в штаб, он возвращается и никому ничего не говорит, а когда стемнеет, вдруг команда: «Корабль к походу изготовить». В темноте выходим в поход, и только светает, нас сразу начинают бомбить. Это я к тому, что разведка у них работала: мы, команда, сами не знали, когда выйдем из базы, а они знали и нас на пути бомбили. Измена была.

Самолёты прилетали и по два, и по три, и по тридцать. Бывало, смотришь со стороны и думаешь, вот корабль погиб, потому что такой поднимается столб воды, что корабля не видно. Но потом вода оседает, и корабль появляется.

Я нёс вахту четыре часа. Если тревоги нет, отдыхаешь. Во время тревоги каждый занимал предписанное ему место. На радиостанции оставался старшина группы, второй радист был расписан по боевому в санитарной части, то есть в лазарете. Я за время войны сменил четыре номера. Первый номер у меня был – это подача снарядов из кормового погреба к 76мм орудию. Погреб – это глубоко под водой. Когда бомбят, только слышишь грохот, а не видишь ничего. В погребе установлены специальные кранцы. В этих кранцах каждый в своей ячейке снаряд. Я этот снаряд беру, аккуратно несу, подаю в люк. В люк подал, там уже другой человек носит к орудию. Когда идёт бомбёжка, уходит примерно сто снарядов за один бой.

Второй мой номер был на дальномерном мостике. Это вот самолёт летит, старшина дальномерщиков определяет высоту, скорость, а я кручу «Феликс» там, «Виксер». Вот это моя задача была. Это на самом верхнем мостике. Чувствуешь себя голым. Видно, как бомбы от самолётов отделяются и падают. Нас бомбили и с пикирования, и так просто. В основном бомбардировщики были «Ю-88». Что можно сказать о мастерстве немецких лётчиков, они, конечно, были молодцы. А вот наши артиллеристы всё время в молоко стреляли. Рассказывали, что взятые в плен немецкие лётчики говорили: «Ваших лётчиков надо кормить шоколадом, а зенитчиков соломой». Немцы, конечно, нас добросовестно бомбили, но и командир не дремал, делал разные повороты. На нашем счету нет сбитых самолётов, но подбитые есть.

Третьим моим постом во время тревоги был четырёхствольный автомат. Там то же самое, что-то крутил. Потом меня ещё перевели на пулемёт «М-4» – это счетверенные «максимы».

Наша лодка была важна ещё тем, что её корпус был тяжелым, и когда на озере стал образовываться лёд, то мы шли впереди каравана, проламывая проход.

В конце концов мы уже не могли вырваться из ледового плена, и так остались на зимовку примерно в восьми километрах от берега. Корабль маскировали. Малевали краской, белой, чёрной, разные разводы – так называемый камуфляж. В это время кочегарка дым уже не пускала, котёл работал на малой мощности, только для отопления корабля. Было тепло и свет был от своего генератора. И сами мы старались не высовываться. Немецкие самолёты пролетали, но нас не замечали. По сравнению с пехотой кормили нас хорошо. Было такое, что несколько месяцев давали по триста граммов хлеба, но зато макароны были, каши были, приварок был. Так что особо я не голодал. Водку, помню, привозили в больших двадцатилитровых бутылях. По-моему, это даже была не водка, а разведенный спирт. На месяц полагалось двенадцать осьмушек махорки, а посколько я не курил, мне выдавали восемьсот грамм сахара. В зимнее время экипаж занимался боевой подготовкой. Радисты тренировались на приём и передачу. Проводили ремонт аппаратуры. Это входило в боевую подготовку. Всё необходимое нам доставлялось по льду, на лошадках. Чтобы не было сжатия и корабль не раздавило, каждый день по команде боцмана выходили обкалывать корабль. И вот с какой-нибудь стороны ломами обкалывали лёд. Я был освобождён от этой работы. Весной корабль перекрашивали в шаровый цвет. Названия кораблей на бортах не писали – друг друга узнавали по силуэту.

Весь 1942 год я ни разу не сходил на берег: как в 1941 году поднялся на борт, так до 1943 года не сходил – вся жизнь была на корабле. Письма домой я писал часто и деньги посылал. Оклад у меня был 47 рублей. Я поднакоплю и посылаю домой сразу рублей сто. Родители у меня были не богаты, поэтому радовались и этим деньгам. Почта работала хорошо. Кстати, в 1943 году я был на корабле экспедитором почты. Когда стоим в Морьеге, меня высаживали на шлюпке, я шел на почту, забирал письма и раздавал членам экипажа. Дисциплина была хорошая, все ходили в морской форме, всё делалось по уставу. Дружные были – ой, господи – я до сих пор вспоминаю. Если говорить о национальности, то было много украинцев, белорусов. Вот радист Симуков был белорус, я к нему потом приезжал в гости в Гомель, он ко мне приезжал в Ломоносов.

За время войны в нашем экипаже убило человек двенадцать. В основном это люди находившиеся на палубе. Самолёт спускается низко – и из пулемётов по верхней палубе, а там люди ничем не защищены или осколком бомбы убьёт кого-нибудь.

В 1942 и в 1943 годах мы несколько раз высаживали на финский берег разведывательный десант. Бывало, финны десант пропустят, а по нам открывают огонь, и вот начинается перестрелка. Эти разведывательные группы были небольшими: человека по три или четыре. Мы их ночью высаживаем, они там что-то делают, а через какое-то время в условленном месте мы их забирали. Спускали шлюпку подходили к берегу и забирали. Бывало, что нас обнаруживали, и десант пропадал; и по нам стреляли и мы стреляли. Но старались в бой не ввязываться и быстро уходили. Раз пять мы проводили такие высадки.

С вражескими кораблями сталкиваться приходилось только в ночное время. В конце лета и осенью ночи стоят тёмные. Слышим, мотор работает: ага, боевая тревога. Сразу начинает прожектор, увидели корабль и по нему стреляем, а он по нам стреляет, всё в темноте. Каждый старался сохранить себя, поэтому маневрировали и старались уходить. Один раз в конце 1943 года или уже в 1944 году наши корабли получили задание открыть огонь по такому-то квадрату. Вот наши подошли к финскому берегу и начали стрелять по их укреплениям, а они, конечно, по нам. Боюсь соврать, но, кажется, в этой операции участвовало кораблей пять, по-моему. Нам надо было выявить финские огневые точки. Вот они стали стрелять, а у нас кто-то фиксировал. Их огневые точки, и засекали.

И всё же основной нашей задачей оставалось сопровождение караванов. Много барж и кораблей было потоплено. Одна баржа была заполнена девушками, санитарками, в эту баржу попала бомба, и все эти девушки, а их было, наверно, человек сто – все погибли. В Новой Ладоге есть памятник этой барже.

Нас так бомбили. Бомбы рвались кругом, поднимали столбы воды, корабль получал пробоины небольшие. Когда немцы улетят, вода осядет, к нам подходят другие корабли. В мегафон кричат: «Командир, нужна ли помощь?!» Командир отвечает: «Справлюсь своими силами». Где были пробоины – заводили пластырь, что надо было подремонтировать – ремонтировали. Был такой корабль «Пурга»: в него попала бомба и он быстро затонул, но большинству экипажа удалось спастись. Это случилось, кажется, уже в 1943 году. Был ещё такой грузовой пароход «Вирсанди», тоже трофейный. Вот он медленно тонул. Он, как овца, на коленки сперва встал. В начале кормой под воду пошел, а потом и весь ушел. С него всю команду сняли, потому что он медленно тонул.

В 1942 году немцы потбили два наших самолёта «МБР-2» (морской ближний разведчик) Они загорелись и сели на воду. Мы подошли к этому месту, начали вылавливать там раненых-не раненых, поднимали на корабль. В  других спасательных операциях я участия не принимал.

В сражении за остров Сухо наша лодка не участвовала: там была «Нора», но основная заслуга в разгроме десанта принадлежала авиации. Она утопила шестнадцать единиц противника. Весь их десант погиб. Наши взяли большие трофеи. На нашей лодке был установлен снятый с немецкого десантного судна 20мм трёхствольный автомат. Вот там я был на боевом расписании. Это были очень хорошие автоматы. Немецкие лётчики очень их боялись, сразу убегали. А 76мм орудия у нас были американского производства, их установили на корабль в самом начале войны. Снаряды к ним тоже были американские. Ещё получали американские консервы – хорошие консервы были. Колбаса была такая – ой. Вся остальная аппаратура, одежда и вооружение были отечественного производства. Всё наше было, русское.

В озере было много мин. По-моему, их выставляли финские корабли. Штаб флотилии давал радиограмму командиру корабля, что в такой-то район противник поставил мины. Мы как-то маневрировали, но Бог спас, а мины были – много было мин.

Кроме боевой и охранной службы мы перевозили войска, а обратно вывозили мирное население. Ленинградцы были все худые, ослабленные. В Ленинград мы доставляли и вооружение. Людей и грузы размещали, где только можно. Вечером, уже в темноте, мы сажаем войска, а в это время ужин. У нас был неписаный закон: ужин отдавать гостям. И вот весь ужин мы отдаём солдатам. В кубриках тепло, светло, а они ещё и покушают. Солдаты говорят: «Ой, что вам не служить: тепло, светло и сытно». Но надо было видеть, что с ними творилось, когда налетали немецкие самолёты. Вот я был на 20мм автомате. Он был на спардеке, а войска по разным местам. Они паниковали, Подбегали, хватали нас за ноги, кричали: «Спасите, ради бога! Спасите!» Ползали на коленях: «Спасите меня! Помогите меня!», а тут бомбят, стреляют, страшно! Когда бросят трап и солдаты идут на берег, они молятся, говорят: «Чёрт ли ваш корабль, лучше в пехоте воевать, чем на корабле. Там каждый камень меня защитит, а здесь у вас, как голый, сидишь».

Радист по правилам должен записывать радиограммы простым карандашом, не химическим каким, а только простым. И вот в 1943 году на корабле кончились простые карандаши. Командир стал искать, у кого в Ленинграде есть родственники. Остановились на мне. Выдали большой узел продуктов и отправили в командировку в Ленинград, чтобы я отдал родным продукты, а они достали бы как можно больше карандашей.

После того как в июне 1944 года финнов отогнали от Ладожского озера, нашу флотилию расформировали, а все корабли были переведены на Балтику. Я попал служить на бронекатер №373, по-моему. Капитаном бронекатера был капитан-лейтенант Кудрявцев. На нём я был старшиной радистов. Это действительно был бронекатер: броня была очень хорошая. Моя радиорубка находилась ниже ватерлинии. Наш и ещё один катер пришли на Балтику по Неве с Ладоги. Да 99-й и сотый. Я служил всё же, по-моему, на 99-м. Видите, уже путаюсь.(говорит, улыбаясь)

У нас случился один бой с немецким эсминцем. Он нас обнаружил и открыл огонь. Мы стали огрызаться, и он потом ушел, не стал ввязываться, потому что наша 76 мм пушка работала хорошо, работала как автомат и прицельность была хорошая. Это случилось, кажется, поздней осенью, во всяком случае, Эзель и Даго были уже наши.

Потом я ушел на учёбу и прослужил во флоте до 1967 года. После увольнения работал лаборантом в Ломоносовском военно-морском училище. На этой должности проработал сорок лет.

Когда меня взяли во флот, я был счастлив, рад был, что меня взяли служить, да еще и во флот. А теперь я другой раз говорю с ребятами, спрашиваю: «Если будет война, пойдёте?» Они отвечают: «А-а, зачем это я пойду? Нет, не пойду». Так что настроение у народа не важное, не важное. Сталин всё же много хорошего сделал для страны. Он когда умер, у него  нашли всего около двухсот рублей. Он нищий был. А теперь… Как-то грустно становится. Конечно, мне уже девяносто лет, это старческое брюзжание, но всё же.

Санкт-Петербург 2011 год.

Интервью и литобработка: А. Чупров
Правка:О. Турлянская


Читайте также

Забываешь, какой день и какой час, когда обедал и завтракал, не известно. Все сбито во времени и пространстве. Мы не знали, чем все это кончится, нас никто не информировал, какова конечная цель. Мы видели огромно зарево, постоянную стрельбу, налеты авиации. На нас висят служебные обязанности, которые надо было выполнять. Я никогда...
Читать дальше

Под Ржевом мы продолжительное время стояли в таком месте, где окопы не выкопать - земли «на штык», а ниже вода стоит. А немецкие самолеты в огромном количестве висят над нами почти непрерывно. Народ в них во всю из винтовок палит, но на моих глазах, ни один самолет не упал. Не мне судить командование, но наших самолетов совсем не...
Читать дальше

В больнице холодина. Когда возвращался, то проходил по двору и вижу штабеля дров. Почему же они не топят больницу? Что это за дрова? Полтора метра высотой уложены штабелями голые трупы. Результат работы больницы. Просто штабелями. На ногах написано кто.




Читать дальше

Вскоре по прибытии меня послали учиться. Я учился в штабе дивизиона. Там были финские домики. Получил "Первый класс", 120 знаков в минуту отбивал. Только закончили, и началась война. Политрук полка перед этим дней за пять приехал к нам на батарею: "Война на носу! Со дня на день начнется" Мы и сами понимали, что война...
Читать дальше

Я была одна из немногих женщин, вокруг - офицеры, солдаты. Я очень чувствовала, как они меня берегли. Бывало, и подшучивали, но всегда защищали от опасности. В бой идем, и как раз моя смена. А мне говорят: «Ты подожди. Сначала мы пойдём; вот город возьмём, потом тебя позовём». Бывало, достанут что-нибудь вкусненькое, - меня сначала...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты