Старицкий Юрий Григорьевич

Опубликовано 22 июля 2006 года

12482 0

 1. Война

Весной 1941 года я закончил 3-й курс Горного института в Ленинграде и собирался ехать на практику в Забайкалье с Григорием Лаврентьевичем Падалкой. Война застала нас врасплох, хотя все чувствовали напряжение, но не ждали ее именно в этот день - самый длинный день в году.

После речи Сталина 2 июля ко мне в институте ВСЕГЕИ, где я готовился к отъезду, пришел студент нашей группы Шура Котульский, сын крупного ученого-геолога, в то время репрессированного, и сказал, что он едет в Горный записываться в добровольцы. Мы пошли вместе. В Горном давки для записи не было. Шура записался девятым, я - одиннадцатым.

На другой день я явился в помещение полка на Косой линии В. О., в здание бывшей гимназии, ныне - школы. Добровольцев-геологов всех зачислили в химвзвод, командиром которого был назначен преподаватель химии (доцент?) Вадим Николаевич Никитин. Он никогда не служил в армии и никаких занятий военного дела никто не проводил. Никитин решил откачать воду из подвала здания, и несколько дней мы это делали двуручными насосами.

По окончании работ весь взвод был поощрен суточным отпуском, и все разошлись по домам. У меня дома никого не было. Студенты из нашей группы, с которыми я дружил, были на севере на практике. День я провел впустую. Утром, придя в полк, обнаружил, что он был поднят по тревоге и отправлен на фронт, и я попал на пересыльный пункт на Фонтанке 90.

Огромное здание вмещало тысячи людей, бродивших без заметной организации. Немного разобравшись, я нашел пункт, где набирали бойцов в парашютно-десантную часть. Я записался, заполнил анкету, в которой указал, что в 1920 году мой отец, мировой судья, эмигрировал из России. На другой день мне анкету вернули, сказали, что я этой части не гожусь. К такому отношению я за предыдущие годы работы, особенно в 1937-1938 годах, я уже привык.

Сейчас уже трудно восстановить, как я очутился в помещении Педагогического института им. Герцена, где тогда было очень много мобилизованных. Здесь я нашел четырех студентов геологического факультета Горного института - Шуру Котульского и трех гидрогеологов. Мы вчетвером держались вместе, причем я был старше остальных на шесть лет, и они признавали мое старшинство.

Через несколько дней во дворе института расставили столы, и представители различных родов войск стали записывать бойцов в свои части. Сначала вызывали членов партии и комсомольцев в партизанские отряды, потом указали, какие части есть и все пошли записываться. Мы пятеро записались в артиллеристы, и узнав, что мы все из Горного, нас сразу сделали разведчиками.

Наша часть занимала помещение так называемой Петровской школы - не левом берегу Большой Невки, у ее истока, где теперь стоит Аврора. Артиллерийских разведчиков оказалось всего пять человек, все студенты Горного института и мы занимались ежедневно, изучая способы определения расстояния, типы снарядов, немного - орудия, телефонные аппараты, прокладку проводов и т. п. В общем, наука не хитрая.

В августе наша дивизия выступила из Ленинграда, проехали поездом до Красного Села (это село тогда не входило в состав Ленинграда) и расположились на его окраине. Мы входили в состав артиллерийской батареи из 4х пушек, которая принадлежала полку 3-й гвардейской стрелковой дивизии. Все добровольческие дивизии были названы гвардейскими.

У Красного Села мы стояли недолго, всего 1-2 дня. Неожиданно нам сказали, что в нашем направлении движутся танки противника, и нас с Шурой Котульским отправили на окраину Села на грунтовую дорогу, выдали по две бутылки с горючим и привязанными к ним длинными пластинами и пропитанными чем-то фитилями. Об эти пластины нужно было зажечь спичку, от нее фитиль и все это бросить на танк. Жидкость должна была разлиться по броне, проникнуть внутрь и зажечь внутри танка все, что там было. В кино про войну это показано неоднократно, но нам это сделать не пришлось. Мы стали сразу рыть окопы, грунт оказался твердый известняк (позже я узнал, что это был силурийский отроцератовый известняк), саперная лопатка его не брала, мы выкопали окопы по 30 см глубины, сели отдыхать, но к счастью нас позвали, и мы вместе с дивизией отступили по направлению к Стрельне.

Здесь наша батарея разместилась в Константиновской дворце, из которого только что ушла какая-то часть, оставив много имущества, в том числе запомнился ящик с конфетами - карамелькой. Сама Стрельна была пустая, без жителей. В центре поселка немецкий снайпер занял позицию на втором этаже и стрелял каждого, кто появлялся на улице. Какой-то из наших командиров назвал это "сатанинской тактикой". Жертвой ее стал Женя Пельтен - один из наших разведчиков, который провожал посетившего батарею полковника. Вход во дворец был со стороны Стрельны, полковник прошел, Женя получил пулю в колено. Мы отнесли его к санитарной машине. Женя благополучно поправился в Ленинграде, эвакуировался с Институтом и мы встретились после войны в Красноярске.

Наши пушки почти не стреляли, не знаю, почему. В августе к нам пришли два старших командира и потребовали разведчика для сопровождения их на местности, где они будут намечать сооружение огневых точек. Первый день с ними пошел Шура Котульский, на второй - я. Мы ходили с картой масштаба 1:25 000 между Стрельной и Старым Петергофом, командиры отмечали места пулеметных гнезд и дзотов, я с винтовкой, и с интересом смотрел. Внезапно над нами появился немецкий самолет, стрелявший из пулемета. Я приготовился стрелять в него из винтовки, но командиры запретили мне делать это, чтобы "не демаскироваться". Попасть в самолет не трудно, но толку от этого мало.

В награду за эту прогулку я получил увольнительную на одни сутки, уехал на трамвае в Ленинград и приехал к Милице Морозовой, которая вернулась с трудом с Кольского полуострова, где тоже шла война. Эту ночь 9 сентября мы считаем днем нашей свадьбы.

На другой день я вернулся в часть тоже на трамвае, нашел нашу батарею в Нижнем парке Петергофского дворца. Все статуи были убраны, лишь Самсон блестел на солнце. Почти сразу после моего возвращения усилилась активность нашей батареи. Пушки были подняты из прибрежного уступа и стояли на улицах Нового Петергофа. Город был пуст. В конце сентября нас с Котульским послали к линии железной дороги и с высоты третьего этажа пустого дома мы корректировали стрельбу по цепи гитлеровцев, двигающихся на Петергоф. Наши пушки обстреливали их, но они продолжали движение, и только на линии железной дороги, когда осколки наших снарядов начали долетать до окна дома, немцы отступили. При этом я был ранен осколком в правую руку, кусок шинели вместе с осколком оказались в руке выше локтя. Меня отвезли, в грузовике вместе с другими ранеными в Ораниенбаум (дорога на Ленинград уже была перерезана), там мне вынули осколок и отправили на пароходе в Ленинград. Поездка была неприятной, так как в заливе было видно несколько горящих судов, а в воздухе - несколько сражавшихся немецких и наших самолетов. Наше судно благополучно вошло в Неву и высадило раненых на Тучковой набережной. У меня сильно поднялась температура, и среди многих приезжавших за ранеными машин я выбрал ту, которая была из Европейской гостиницы.

Здесь я провел почти два месяца, так как шинель в руке, не видная на рентгене, вызвала воспаление, опухоль и только в середине ноября меня пеевеи в батальон выздоравливающих, который помещался в здании Мариинского дворца, что на Исаакиевской площади.

Надо сказать, что в гостинице сохранились повара Европейской гостиницы, которые готовили удивительно вкусно даже из тех продуктов, которые отпускались раненым и отпускались все в меньшем количестве, но все же большем, чем гражданскому населению города.

Из батальона выздоравливающих меня демобилизовали 4 декабря 1941 года с рукой на перевязи, так как она не разгибалась. Так кончилась для меня война и началась блокада.

2. Блокада

Четвертого декабря я пришел в Горный институт, явился в деканат и затем - к проректору. Институт к тому времени организовал производство взрывчатки, изобретенной профессором Кузнецовым (автором первого противогаза в России). Большое число студентов работало в цеху по измельчению селитры, по смешиванию ее с металлической добавкой, и по заполнению взрывчаткой корпусов гранат, в качестве которых использовались отбракованные корпуса минометных мин. Все это производилось на аппаратуре обогатительного факультета института, кроме мин, которые набивались деревянными палочками вручную.

Меня назначили заведующим упаковочного цеха - в специальные ящики упаковывали 5 000 штук гранат, отдельно - запалы Ковешникова, и все это отправлялось в воинские части. Цех помещался в химическом корпусе, где все окна были выбиты разрывами, электричества не было. Больших трудов и настойчивости мне стоило получить со склада пару литров керосина.

Через институт я получил продовольственные карточки и пошел в столовую. Меня поразила обстановка - при входе каждый получал ложку и сдавал ее при выходе. В кассе брали деньги и вырезали талоны на купленные продукты. Считалось, что столовая давала их вдвое больше, чем обозначено в талонах.

По правилам общепита на кухне должен был присутствовать представитель профсоюза, который должен был следить за качеством и количеством закладки сырья. Так как до войны я был членом профкома, меня назначили дежурить по кухне. Я приходил туда около семи часов утра, следил за чистотой, порядком, количеством заложенной крупы, правильностью взвешивания, в том числе весом котлет, если они были. Незадолго до 8 марта я увидел на огромных листах большие окорока размером с лошадиную ногу без копыт. Спросить кого-либо я постеснялся, но утром узнал, что в институте пропала одна из лошадей.

Институт в полном составе со всеми профессорами и студентами уехал 8 декабря 1941 года через Ладогу, добрался до Пятигорска, позже ушел от немцев через Баку, оттуда через море в Среднюю Азию и осел в Черемхово, недалеко от Иркутска.

Наша семья с институтом не поехала. Я остался начальником цеха, Милица продолжала набивать гранаты. Всего в цехах осталось около 50 человек, плюс и.о. директора, охрана, бухгалтерия. Производством заведовали два молодых инженера-обогатителя А. А. Борисов и Латковский.

Трудно было наладить быт. Наша семья состояла из четырех человек: жены, тещи, ее матери и меня. Мы имели три рабочих и одну служащую карточку (у тещи). Половина нашего дома 31 декабря сгорела, наша половина, отделенная бранмауэром, осталась, но крыши над ней не было - топили печки сперва запасом запасенных дров, затем переборками и полами сгоревших квартир. Я много пилил правой раненой рукой, и она неплохо восстанавливалась.

Отсутствие света в замаскированных окнах угнетало. Мы пользовались сначала "блекунчиками" - небольшие плошки с керосином, в центре проволочкой укреплялась вертикально пробирка без дна для тяги, в плошке - фитиль из толстой нити. "Блекунчик" не коптил, с ним можно было идти по коридору. После исчерпания запаса каросина я стал делать свечи, заливал парафин в трубочку диаметром около 3 сантиметров с натянутой внутри толстой нитью.

Много помог в питании запас столярного клея. После многократного промывания он терял свой запах и с лавровым листом и горчицей получался студень. Способствовал сохранению здоровья также спирт, полученный перегонкой щелока, который также получали в своей строительной организации.

Хотя пик голода приходился на ноябрь - декабрь 1941 года, смертность истощенных людей продолжалась до весны 1942 года. Люли падали на улицах, умирали дома и на работе, особенно дети. Вода в водопроводе замерзла уже в декабре, одно время можно было получать ее во дворе дома на берегу Мойки с оплатой по полену за ведро. Потом и этой воды не стало, я ходил с ведром к проруби на Неве, где брать воду было непросто из-за толщины льда и скользких спусков к воде. В зиму 1941-1942 гг мороз достигал 30 градусов и ниже, Нева промерзла и вся была пересечена тропинками, сокращающими путь. Я ходил на работу по улице Писарева, через Неву и по набережной. Окна высоких подвалов нашего дома выходили на улицу, и в одном из окон был виден труп человека. Через несколько дней голова у трупа исчезла. Разговоров о людоедстве было много.

Мужчин в институте было немного. На меня, кроме цеха возложили обязанности начальника штаба и объекта. Я регистрировал все попадания бомб и снарядов на плане института, их было немало, так как на Неве перед институтом стоял крейсер "Киров", который немцы регулярно бомбили и обстреливали. На моем плане было больше 200 точек, в том числе неразорвавшихся бомб. Одна из них попала в здание гаража на пятом дворе института, где в смотровых ямах хранилось около тонны готовой взрывчатки. Бомба повисла в стропилах. Если бы она взорвалась, института и Механобра не было бы.

Весна 1942 года ознаменовалась усилением обстрелов, пуском трамваев, усиленной расчисткой города. Благодаря "Дороге Жизни" снабжение продуктами наладилось, но смертнось сокращалась медленно. Началась массовая посадка огородов в городе и на территории института, где и у меня были грядки моркови и лебеды (очень полезная трава). Огороды делались и за городом - у нас был огород в Новой Деревне, где картошку сажали не клубнями, а ростками, привезенными с "Большой Земли".

Обстреливались постоянно. Я ехал по Садовой на трамвае к Невскому проспекту, снаряд перелетел через трамвай, разорвался перед ним и весь заряд оказался в большом окне первого этажа Райисполкома, где была столовая, и шел обед. Я шел на работу по площади Труда, по берегу Крюкова канала, снаряд упал рядом в воду. Фонтан был выше второго этажа. Днем снаряд разорвался на площадке черного хода нашей квартиры. Дверь пролетела через кухню вместе со всем, что было по дороге и вылетела в окно. Пришлось закладывать дверь кирпичом. Это только то, что я видел и помню.

Весной 1942 года встал вопрос о мертвецах в физкультурном зале. Очень много студентов, все мужчины, умершие зимой 1941-1942 гг, лежали на полу в зале. Я участвовал в их осмотре как мужчина и как студент. Подавляющее большинство лиц покойников было объедено крысами. Лишь немногих я узнал или определил по документам. Все трупы сложили на санки и в два приема отвезли во Дворец им. Кирова, где для этого был отведен специальный флигель.

Крыши Горного института были повреждены, весной снег стал таять, потолки главного корпуса, постройки Воронихина промокли и обвалились вместе с фресками Д. Скотта. Мы их выбрасывали во двор лопатами. Сейчас эти фрески восстановлены.

Ранней весной в апреле я пошел на свою квартиру на Кронверкском проспекте. Шел через Биржевую площадь. На Кронверкском шел по левой стороне, где зверинец и театры, улица была перекопана траншеями для укрытия при бомбежках. Все эти траншеи были заполнены трупами умерших от голода людей. Это зрелище я запомнил на всю жизнь. Даже в Бухенвальде и Майданеке такого не было.

Месяц я проучился и на месяц был оставлен в качестве помкомвзвода, где учил других обращаться с пушкой, в том числе стрелять. На этих курсах я получил звание старшего сержанта. К концу 1943 года ситуация в городе заметно улучшилась. Хотя обстрелы еще продолжались, но блокада была прорвана, люди заметно оправились. В январе 1944 года мы проснулись от грохота канонады. Стреляли корабли на Неве, форты в заливе, стреляла тяжелая артиллерия фронта. Блокада была прорвана. Летом 1944 года институт вернулся в Ленинград.

Разместил:

Баир Иринчеев



Читайте также

Когда попали в расположение своей бригады, нас сразу вызвали к начальнику особого отдела. Всё пытали: «Где ваш командир? Как он сдал вашу сотню?!» А майор погиб во время рейда, и в качестве доказательства его гибели, ему отрезали голову, и я принес её в своём вещмешке. Три дня нас мариновали в таком состоянии, даже не покормили....
Читать дальше

Первый танк подбили, он вспыхнул. У меня ребята, расчет, от радости запрыгали. Мы тогда все как дикари были, вообще... Ну, давай шуровать по ним. Тут уже надо быстро. Второй, третий, четвертый… Остальные танки сдрейфили, попятились назад, под гору. Повернулись, и тут уже все... «Катюша» заиграла, самолеты налетели, и так далее......
Читать дальше

Танк идет. Второй выстрел. Танк идет. Я испугался, схватил за шиворот наводчика, и оттащил его, и сам за пушку. Навел, выстрел, танк остановился. Не загорелся, а остановился. Почему остановился? Подбил, или просто остановился? Танк стоит передо мной, метров пятьдесят до него… Смотрю, танковый ствол стал двигаться на меня. Сейчас...
Читать дальше

Каждый день был связан с трагическими событиями – уходом товарищей и боевых друзей на тот свет. Трудно в этой круговерти выделить какой-то запоминающийся бой. На передовой на то и бой, чтобы сражаться. В голове сегодня все смешалось. Вспоминается только стрельба, стрельба, стрельба…
Читать дальше

Когда началась артподготовка, перед атакой комдив приказал оркестру сыграть Интернационал. Когда пехота услышала эту музыку, она бросилась вперед. И вдруг одна огневая точка немцев на моем участке заработала. У моих артиллеристов был приказ: если ваша цель подавлена, а работает какая-то другая, то бей немедленно! И все мои...
Читать дальше

Но самое страшное воспоминание сорок третьего года - это переправа через Днепр. Переправлялись ночью, побатарейно, вместе с пехотой. Немцы заметили начало форсирования, и их осветительные ракеты превратили ночь в день. Вода в реке кипела в буквальном смысле от падавших в нее снарядов и мин. С правого, высокого берега был открыт...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты