Летчики-штурмовики

Потом, в апреле 1945 года, в самом начале Берлинской операции, мы стали  на Берлин летать. Командир корпуса приказал отобрать восемь самолетов,  для налета на Берлин. Отобрали из 2-й и 3-й эскадрильи. Из 3-й Пономарев  был, он потом Героем Советского Союза,  потом Моисеев, Мастян, Губер,  Шахматов, из нашей 2-й – я, Кривонос, Холгушин. Полетели. Я опять  фотографирую. Прилетели – все отлично, все сняли, но какие пробоины в  самолете были…

И начал я считать. Стал в круг... Не было опыта... Это, наверно, десятый вылет. Надо же считать, так надо же было оперативно оценить ну с точностью до десятка примерно. Сто пятьдесят или двести машин... Ну, какая разница? Главное много... А я начал считать. Круг, второй круг, абсолютно потерял и страх, и контроль за обстановкой. Решил, что самое главное посчитать. И штурман тоже считал. И вдруг, удар...

Двадцать второго июня мы собирались поехать в Гомель, сделать свои первые курсантские фотографии в летной форме, но уже в пять часов утра, нас подняли на ноги крики часового - «Подъем! Тревога! Всем собраться у палатки столовой!». И тут немцы стали бомбить мосты через Сож. На пятый день войны был получен приказ об эвакуации летной школы в Казахстан.

Один товарищ как-то стал сильно зарываться, что мол мы политику партии не так понимаем, так мы ему показательный расстрел съимитировали. Все по-честному. Собрали ребят. И собранием решили его расстрелять. Вот он струхнул здорово. А нам после этого случая все представления на ордена вернули. Как-то случай был. У нас замкомполка по химзащите был еврей, так он часто вопрос такой поднимал - почему летчикам и спирт и шоколад положен, а он видите ли на вредной работе, хотя на самом деле у него работы не было вообще - проверять только противогазы, которыми ни разу не воспользовались. Так вот его один раз в вылет вместо стрелка взяли - больше он вопрос такой не поднимал.

К потерям мы привыкли. Просто воспринимали их как часть боевой работы. И таких переживаний, как в фильме «В бой идут одни старики» показано, такого не было. Сядем, выпьем стакан, помянем, и все. Благо 100 грамм нам всегда полагалось после боевых вылетов. Все пили, и я пил, а как же! Я же не могу быть «белой вороной»! Эти 100 грамм помогали, аппетит появлялся. Утром есть не хочется, и мы до часа-двух летали на голодный желудок. А вот вечером, когда 100 грамм выпьешь, а к этим 100 граммам ещё и бутылку на троих. Вот хорошо!

Пришел, летная книжка есть - полетишь. Как полетишь, твое дело. Молодой летчик становился ведомым, - делай так, как ведущий: лети хорошо, сядь хорошо, вовремя сбрось бомбы. Вот и вся учеба. Это же война. Нас так часто убивали, сегодня пришел, послезавтра его убили, ты его и в лицо-то не запомнил. И нас точно так же принимали. Старые летчики что-то рассказывали. Про встречи с истребителями много рассказывали. И байки и басни.