Самоходчики

Днём было темно, не видно неба, только копоть и трудно дышать. Задача была опередить противника, я должен был выстрелить первым. Кто первый ударил, по кому, я не видел. Я нигде столько пушек колесных не видел во время войны, трижды был на фронтах, на Северо-Кавказском, на 4-м Украинском и вот этот, первый Прибалтийский фронт – операция «Багратион».

Нас привезли в город, я забыл, как он называется, в общем, уже в Польше. Вот я видел фильм «На войне как на войне». Меня он за сердце берет всегда, потому что там очень здорово они ухватили этот момент, как колонна приближается к фронту, а вокруг постепенно нарастает и нарастает куча железа. Побитого, разбитого, сгоревшего. И потом, наконец, фронт.

В тот день на моей машине разместилось человек шестнадцать. И это была целая рота, вернее то, что от нее осталось на тот момент. Пехота попрыгала с брони и бросилась догонять немцев, а я механику приказал: “Иди к лесу, отрезай немцев от него, чтобы не ушли”. Мы успели со своей стороны перекрыть немцам отход, а с другой стороны наши пехотинцы уже им кричали: “Хенде хох!”

Опаснее всего засада. Не важно, кто по тебе откроет огонь: если это сделано неожиданно и стреляют тебе в бок, то ты вовремя можешь не сориентироваться, и все – считай подбит. В лоб они могут и не пробить, а в бок - тут либо броню пробьют, либо гусеницу собьют. А в открытом бою страшнее всего был самолет. Как начнет нас авиация бомбить – это просто страшно! И никуда от этой бомбежки не уйдешь и не спрячешься. Причем бомбежка всегда начиналась неожиданно, словно нашей авиации в небе и не было. А потом проходит время, появляются наши самолеты и начинают в небе крутить карусель.

В город мы вошли ночью. У немцев везде горело электричество, было очень светло. И мы били туда, где горел свет: видим, в здании лампочка сияет – отправляем туда снаряд. Из-за того, что все улицы Минска были освещены, мы хорошо видели свои цели, видели, как немцы убегали, а мы по ним били из орудий. Хоть мы вошли в город ночью, но бои шли весь день.

Сначала ведь идет мощь, артподготовка, потом танковая атака, а потом уже подчистка пехотой. А нас, самоходчиков, немножко приберегли, потому что кроме атаки, нам нужно стрелять еще и с закрытой позиции, при артподготовке. Но артподготовка – это кошмар! Это кошмар! Все летит туда, все стреляет туда. И что еще интересно, вот эти ракеты, которыми «катюши» стреляют – они в деревянных обрешетках. А когда зима, то оно там примерзает, и ракета прямо с этими рейками летит. Понимаешь, они в «катюшу» прямо так и ставили, потому что там некогда разбирать. И вот оно летит и летит, все небо черное от этих ракет, от снарядов. И самоходки ведут огонь – нам дают данные для стрельбы, и мы по ним стреляем.

По рокадным железным дорогам часто передвигались. Наверное, знаешь, что такое рокада. Приходилось вдоль линии фронта путешествовать. Вот тут надо было репу чесать. Приспособлений-то нет. Скажут, что вот такому-то полку требуется помочь, и сразу готовишь какие-то приспособления, ищешь бревна. Вообще, на каждой машине все время должно быть бревно. Это первая необходимость. В случае чего привязываешь к гусенице, чтобы вылезти на твердую дорогу. Вот гусеница его прокрутила, опять отвязываешь, и опять привязываешь. Такая мука. Да все в грязи. Какие лишения терпели люди и выстояли. У нас ведь какие дороги-то? Никакие до сих пор.

При этом экипажей очень много погибало. Видите, как получается. Танки идут впереди пехоты. Пушка бьет по танку. Танк загорается. Экипаж выскакивает. А тут пехота вражеская их на прицел берет. Еще и обгоревшие… Выскакивает топливом облитый…

На этой стороне реки, наша дивизия стояла. От нее осталось 27 человек. По данным разведки на той стороне занимала оборону немецкая дивизия. 25 активных бойцов. И все. Такие тяжелые бои шли. В нашем полку осталось в строю 10 самоходок. Кого-то подбили, кто-то вышел из строя по техническим причинам. Все измотаны постоянным наступлением. Перед штурмом Варшавы сменяли часть. И нам сообщили, что полтора часа назад подбили уже четырнадцатый танк. Снаряды повсюду свистят и рвутся.

Немцы сильно сопротивлялись, особенно их авиация активно действовала, а  нашей почему-то и не было. Но нас спасли 37-мм зенитки. Они атакуют, а  этот дивизион как даст заградительный огонь, и те особенно не лезут.  Бомбят, но не так. В общем, как немецкую оборону проломили, так и  преследовали его. Немцы бегут, а мы еще сильнее. Сейчас бы я на пулемет,  наверное, и не побежал, а тогда каждый день. Атака за атакой, атака за атакой…

Самые сильные бои разгорелись около Зееловских высот. Вроде бы и высота  небольшая, но крутая, даже танки туда не могли пройти, так круто было. И  впадина сзади. Самоходки на прямую наводку не поставишь, нужно бить  минометами или штурмовиками. Потери у нас были большие. За три дня  наступления потеряли половину дивизиона. Много неприятностей приносили  фаустпатроны, которые били с 30-50 метров. У каждого фаустника имелся  специальный глубокий бетонированный колпак, который не любой снаряд  брал, только прямое попадание с самолета тот бетон разрушало.

Ну я еще не был в бою-то до этого. Получилось так, что посадили нас на  самоходки, и мы, значит, в бой пошли. И в первый бой пошли в атаку. У  нас сажали на самоходку обычно шесть, восемь, бывало, правда, и до  десяти, но — редко, этих десантников. Прямо, значит, на машину садились  они. И вот пошли так мы в бой. А там попался нам такой бугор — местность  неровная была. И только мы вышли на этот бугор, как открыли по нам  огонь немцы. Мы вдруг раз, и видим: левая машина загорелась. Сразу  команду дают по рации: «Назад!» И вот так в каждом бою по одной  самоходке мы теряли. Очень много погибло людей в самоходках у нас.  Просто нехорошо об этом говорить. Мы в душе среди себя, ребята, называли  это так: гроб со смыком.