Зенитчики

Под каждые два орудия батареи было выделено по одной деревянной барже: четыре орудия - две баржи. А посередине между баржами размещалась еще одна баржа, на которой находился командный пункт, прибор ПУАЗО-2 с личным составом, взвод разведки, связь и блок питания. На корме баржи был установлен крупнокалиберный зенитный пулемет. С этого времени мы находились в плавучем состоянии и со своей баржи вели огонь по немецкой авиации. Подобным образом были размещены на баржах и другие батареи. Расстояние между батареями в Финском заливе составляло километров пять или семь.

Утром 22-го июня 1941-го года сразу началась какая-то непонятная суета, беготня, затем всех нас выстроили на плацу и объявили, что на этот раз тревога совсем не учебная, а самая настоящая - боевая. Немецкая авиация сразу стала осуществлять налеты, поэтому боевую стрельбу нам пришлось вести буквально с первого же дня. Сейчас уже, по прошествии времени, трудно сказать - сбивали мы в первые дни немецкие самолеты или нет. Но беспокоящий огонь мы вели плотный.

Поскольку я человек музыки, культуры, поэтому я на фронте организовывал бригады вокальные, музыкальные из солдат дивизиона и поднимал дух бойцов частушками. И ездили, в ближайших частях выступали. Я говорил: «Ребята, нам нужно в соседней части выступить. Кто со мной?». - «У меня есть песня». «А у меня стихи есть». - Собрались и пошли. У меня же были еще и музыканты, я играл и их учил.

«Фокке-вульф» на малой высоте вышел прямо на на наше орудие, мы как дали ему прямой наводкой. Смотрим – по брюху и крыльям пробежали дымки. Расчет кричит: «Попали, попали!» И ты посмотри, а он летит хоть бы что… Думаю: «Эх, неужели уйдет, гад?!» А потом ты глядь – задымил, задымил… клюнул носом… и всё-таки шлёпнулся, километрах в десяти от нас. Ох, какая радость была!

Надо в любую погоду рыть землю, закапывать орудия, готовить для себя и всего отделения. Это такой труд! В мирное время не смогли бы это делать, а во время войны делали. Иногда не успевали… Немедленно нужно было готовить орудия к бою и закапывать их, поэтому свою землянку не успевали организовать.

Теперь мы на свободе. Ночью 2 мая 1944 года мы совершили побег с шахты Круппа. Это был мой третий побег. Мы держали путь на Восток, в сторону нашей Родины, в сторону дома. У нас не было никаких ориентиров, не было ни карты, ни компаса. Нашим основным ориентиром была Полярная звезда, так как мы продвигались только ночью, а днем прятались в небольших лесопосадках. По пути мы выискивали еду, если удавалось, что-нибудь найти, то уж мы, не останавливаясь, шли ночью. Заканчивалось лето.

Через узловую станцию Бахмач проходили эшелоны, обеспечивающие не только наш Второй Украинский фронт, но и Третий и Четвертый Украинские фронта оружием, людьми и боеприпасами, поэтому на нее за сутки, бывало, налетало по пятьдесят, по семьдесят немецких самолетов. Это страшное дело, должен Вам сказать!

А у меня еще беда была: срезало барабан на машине штифтом и ось вхолостую вращалась, а барабан пустой был, потому что его срезало. А произошло это из-за перегрузки. И вот эти девчонки лезли в сарай, разбирали его, тащили доски и подкладывали под пушку. А доски то проваливались, то соскальзывали… Измотались девчата за эту целую ночь. Были и погибшие от бомбежки. Мы их хоронили. Немцы бомбили, не останавливаясь. Я часто плачу, вспоминая... Такие девчата были… И мы сразу восемь из них похоронили.

Мы, наше приборное отделение, десять человек, работали на планшете. Планшет был круглый, как стол, рядом была стойка и бегала каретка. Ниточка с одной стороны была и ниточка с другой, вот мы эти ниточки и совмещали. Ну, я, например, все свои данные правильно совместила, а кто-то ошибку сделал небольшую, в результате точности стрельбы уже не будет. Поэтому нас и называли «пиф-паф и мимо!»

В одно время, восьмого августа, политруки собрали митинги. У нас у каждой батареи были свои политруки. Вот они вечером собрали всех нас и сообщили, что девятого августа мы будем переходить границу с Японией. Сообщалось нам все это вполголоса, поскольку все было засекречено: «Приведите себя в порядок, сложите фотокарточки с адресами в кармашки гимнастерок». И девятого утром – хоп! – сразу нашу часть самой первой поднимают по боевой тревоге и грузят на поезд.

Мы же, когда проезжали, держали равнение направо, поэтому нам было видно хорошо тех, кто стоял в это время на трибуне. Первым, из-за своих усов, бросился в глаза Буденный. Ну и остальных тоже успели немного рассмотреть. Потом, когда уже после Красной площади поехали по Васильевскому спуску, нас москвичи забросали цветами. Ой, сколько народу там собралось! Дождь идет, они все тоже, как и мы, мокрые стоят, но с цветами. Когда мы приехали в казарму, у нас в машине полный кузов цветов был. По прибытию нас сразу отправили на обед, а потом сказали: «Товарищ Сталин разрешил по сто грамм выпить». Ну, а где сто грамм, там и двести. Вот так для меня закончилось участие в Параде Победы.

Когда освободили Минск, командиру батареи позвонили из дивизиона и сообщили об этом. Командир батареи передал командирам орудий. Наш командир взвода забегает к нам в землянку и кричит: «Боевая тревога!» Мы все повыскакивали наружу, а там командир батареи стоит и говорит: «Дорогие товарищи! Бои закончились! Мы освободили Минск!» У меня и тогда слезы на глаза навернулись и сейчас, когда вспоминаю, тоже наворачиваются.