Летчики-бомбардировщики

Свой первый полет я совершил в феврале 1943 года, к этому времени промышленность наша уже окрепла, потери техники, которые были в первые месяцы войны, стали восполнятся. Технически самолеты уже были надежные. Эти первые полеты и пробудили во мне любовь к географии, летали мы по вееру от Прибалтики до Закавказья, часто были на Украине, на втором и третьем Украинском фронте, на Северном Кавказе, тогда Северо-Кавказский и Закавказский фронт вели действие на нашей территории. Оттуда осталось очень много воспоминаний и впечатлений. В боевой авиации так часто не летали, ждали приказа, разрешения, горючего и так далее, а мы летали все время. Летчики у нас были хорошие, опытные, прекрасные летуны.

Ставили в связи с партизанами. Мы возили туда кое-какие грузы с неизвестным содержимым. А бомбардировками нам было некогда заниматься: всё время были разведка, связь. В это же время наше правительство, главкомы решили авиацию, поскольку её мало осталось, собрать и организовать в воздушные армии.

У парашюта на каждой стороне по две лямки – слева две и справа две, и одна лямка свободно болталась, часть строп была оборвана. Потом у меня мелькнула мысль, что я прыгаю в Белоруссии, это лесистая территория. Может быть, попаду на лес, и ветки погасят удар? Шмякнулся я, конечно. До сих пор не знаю, подгорел парашют, или осколком стропы перебило.

Был еще отказ двигателя. Дело было так. После того, как я вышел из госпиталя, на самолетах иногда отлетала передняя кромка, когда они выполняли фигуры высшего пилотажа. Для проверки прибыл генерал-лейтенант, забыл его фамилию. Это был главный инженер Военно-Воздушных Сил Красной Армии, высокий чин. Я возил его по полкам, где базировались эти самолеты. И в одном из полётов у меня отказал двигатель. Чудом благополучно совершил посадку.

Мы летели четверкой Бостонов в Крым, получили задание. Объект не помню, нам нужно было разбомбить цель. Вылетели, была низкая облачность, моросил дождик. Нас все прижимало к земле. Может быть, и надо было вернуться, да как-то было не принято не выполнить боевое задание и вернуться. Не только у нас в полку, я вообще не знаю такого, не встречал таких случаев. Если есть задание, нельзя не выполнить, не сбросить бомбы, отвернуть от цели. Вот у немцев такое было: они видели, что их зажали наши истребители, и не доходили до цели.

Летали мы, выполняли задания. В тыл к партизанам, выбрасывали в тыл наших диверсантов. В Гродно, в Белоруссии. Большинство в леса сбрасывали. Мы садились там ночью, партизаны костры разводили. Забирали раненых партизан, а туда привозили оружие. Это наша такая работа была. У нас каждый фронт старался взять к себе в армию самолеты Ли-2. Перекидывали с фронта на фронт. На всех фронтах был.

В день больше одного вылета не сделаешь. Расстояние от Архангельска до Мурманска довольно большое, мы ходили прямо через Белое море и Кольский полуостров. Полеты, в основном, выполнялись бреющие, потому что немецких истребителей тогда очень много летало, особенно, по Кольскому полуострову. Они летали и охотились за нашими самолетами. Нас спасало только мастерство бывших гражданских летчиков, которые буквально брили по елкам. Самолеты были камуфлированные, мы проскакивали незамеченными немцами.

Враг не дурак! Он технику знает иногда лучше, чем тот, который ею управляет. Поэтому, зная наши мертвые зоны, он, чтобы мы не смогли по нему стрелять, заходил с той стороны один или два раза и уходил, чтобы развернуться и свои пушки направить на нас. И какая хитрость остается, если ты его не можешь сбить, зная, что он сейчас собьет тебя?! – Летчик бросает машину вверх, вниз, в сторону, не дает противнику прицелиться. Это уловка – да, это выход – да! Надо уметь найти выход из любой критической ситуации.

Я ночью максимально три боевых вылета делал. Зимой ночи длинные, поэтому мы перелетали обычно к линии фронта вечером, где поближе, иногда километров за двадцать всего. Мы могли сделать и до пяти боевых вылетов. А летом еле успеваешь один-два вылета сделать, потому что ночь короткая, много не сделаешь.

У нас осколочек зенитного снаряда перебил, наверное, маслопровод, потому что на правом моторе сверху горело масло. Стоял вопрос: дотянуть до своего аэродрома или всё-таки садиться. Кстати говоря, был такой приказ, наверное, не только по 16-й воздушной армии, а вообще, что если самолет загорелся, сажать, если есть возможность на своей территории. А если самолет охватило сильное пламя, то прыгать.

Мне нравится авиация, потому что самые сильные ощущения, которые можно получить, дает именно она. Как бы я ни чувствовала себя плохо перед полетом, но, как только я попадаю в воздух, начинаю чувствовать себя прекрасно. Кто летал, тот всегда будет думать об этом. Для меня сейчас нет ничего более интересного, чем авиация, за исключением литературы.

Понимаете, я думаю, что истребитель – всё-таки более прочная машина, и если что-то повреждено, можно было долететь. Нам в крыло вот однажды снаряд практически попал, когда мы как раз с Ниной летели. Но просто из-за того, что там перкаль, снаряд просто через него прошёл и две большие дырки оставил (в верхнем и нижнем крыле). Всё было в ошмётках! Но если бы попали в мотор, то самолёт бы загорелся. Наше счастье состояло в том, что попадали в цель немцы редко, поскольку рассчитывали на другую скорость.