Летчики-штурмовики

Кача уже в наших руках была, пытаюсь на посадку зайти – самолет руля не слушается. Прямо летит, а влево и вправо развернуться не может. Думаю: «Буду лететь прямо, сколько сил у меня и у мотора хватит». Лечу в горы. Ил самолет хороший – на нем на живот смело садиться можно, но кругом горы – ни одной площадки. Лечу и, вдруг, вижу небольшой пятачок, размером с комнату. Сел на него, «фонарь» дергаю – он не открывается, заклинило. А немец мне слева все стекло из фонаря выбил, так я с парашютов выскочил в эту пробоину. Вылезаю на плоскость, смотрю – стрелок жив-здоров. Обнялись с ним. Потом гляжу – рядом с самолетом моя 100 кг бомба лежит, когда я о землю ударился – выскочила. Если бы она взорвалась…

Неподалеку стоял старший лейтенант, танкист. Видит такое дело,  раздевается и прыгает в воду, хватает меня и бросает к земле, сам быстро  выскочил, трусы снял, дали ему спирту, чтобы тело протереть. Мне также  дали выпить спирту, после чего раздели с французом, как мать родила, и  стали делать массаж. Я танкисту говорю: «Спасибо тебе, дорогой, что ты  мне помог, потому что долго я бы не смог в воде оставаться, еще  чуть-чуть – и концы бы отдал. Но ты очень похож на моего друга Василия  Бессмертного». Тот смотрит на меня и удивленно спрашивает: «А ты кто?»  Отвечаю: «Клименко Ваня». Он со слезами бросился ко мне головой на  грудь, целует.

Горит бак, сядешь - бак разорвётся, другие баки будут взрываться, всё вспыхнет… Только прыгать. Я стал набирать высоту. Смотрю, у меня, видимо, что-то перебито: заклинило руль. И самолет не идёт горизонтально. Хочу ручку отжать, - но сколько он может набирать высоту? Потом потеряет… Я отвернул от моря, туда, в горы. Но далеко отойти не удалось, потому что не мог управлять… Что характерно, открываю фонарь, а он не открывается, его заклинило. Видимо, попал не один снаряд.

Зимой 1943 года наша "пара" вылетела в район Витебска в свободную охоту. За линией фронта на высоте около 400 метров мы заметили выше себя в облаках два "Мессера". Низкая облачность не давала нам набрать высоту, зато бреющий полет позволял отыскать хорошо замаскированные вражеские танки. Уйдя в пикирование и разоблачив врага, мы нарвались на плотный огонь танков. А тут еще и "Мессеры", один из них открыл по нам неприцельный огонь. Я дал несколько коротких очередей. Немец испугался и отвернул влево, скрывшись в облаках.

И начал я считать. Стал в круг... Не было опыта... Это, наверно, десятый вылет. Надо же считать, так надо же было оперативно оценить ну с точностью до десятка примерно. Сто пятьдесят или двести машин... Ну, какая разница? Главное много... А я начал считать. Круг, второй круг, абсолютно потерял и страх, и контроль за обстановкой. Решил, что самое главное посчитать. И штурман тоже считал. И вдруг, удар...

Ветер был западный, что безусловно помогло и когда высоты оставалось несколько метров я проскочил над цепью немецкой пехоты, распластавшейся на земле. В последний момент уперся ногами в приборную доску, чтобы не разбить голову. Плюхнулся на живот в метрах 80 от немцев, и меня потащило на подбитый немецкий танк. Слава Богу самолет остановился метрах в восьми от него.

Для полётов над Балтикой нам выдали, как говорится, "один гондон на экипаж": надувной плот, при падении в воду он надувался. Не знаю, наш он был или иностранный. Выжить ты бы не выжил, ведь самолет, он может врезаться, - но нам дали один. Я говорю: "Федя, выброси его". Там вода-то какая, пять минут, и всё - тебе конец. Если бы сбили самолет, все равно это гибель. Как на сухопутном самолете приземлиться на воду?

Один товарищ как-то стал сильно зарываться, что мол мы политику партии не так понимаем, так мы ему показательный расстрел съимитировали. Все по-честному. Собрали ребят. И собранием решили его расстрелять. Вот он струхнул здорово. А нам после этого случая все представления на ордена вернули. Как-то случай был. У нас замкомполка по химзащите был еврей, так он часто вопрос такой поднимал - почему летчикам и спирт и шоколад положен, а он видите ли на вредной работе, хотя на самом деле у него работы не было вообще - проверять только противогазы, которыми ни разу не воспользовались. Так вот его один раз в вылет вместо стрелка взяли - больше он вопрос такой не поднимал.

Война закончилась, все пьяные. Стреляли из пулеметов. Утром - на построение. Приказ: «Вылет. Какая-то дивизия не сдается на косе за Кенигсбергом». Самым трезвым оказался я и мой штурман, Ванюшка Кононов. Вот мы и полетели. Наши истребители - «вдребодан», всю ночь до утра гудели, война кончилась! Подлетаю к морю, смотрю, заходит на меня истребитель. Я посмотрел на него, грязный. Война кончается. Я сразу на него «окрысился». Он отвернул и ушел. Мы полетели дальше, задание выполнили, скорректировали огонь артиллерии.

Через пять или шесть вылетов в тот же район, меня при выходе из атаки на высоте 650 метров подбила зенитка. Стрелок кричит: «Командир! Дырка в фюзеляже!» Чувствую - управление хрустит. Снизился на 100 метров. Впереди - лес. Я ручку на себя, а она не действует! Так мы в этот лес и врубились. Я только помню, увидел как пол-плоскости оторвало. Летчики потом говорили, что я успел по радио передать: «Прощайте, ребята!»