Медики

Первым немцем, с которым мне пришлось столкнуться, оказался одним из раненных немцев в звании подполковника или полковника. Мне пришлось оказывать ему первую медицинскую помощь как санинструктору. У него было тяжелое ранение и перелом бедра. Наши красноармейцы положили его на бруствер, я встала на четвереньки, чтобы наложить ему шину, а в это время как раз началась бомбежка, это было 28-29 ноября 1941 года. И один из немецких самолетов спикировал настолько низко, что, когда я отвернулась, чтобы глянуть, куда мне, в случае чего, укрыться от пулеметного обстрела, меня в это время тот раненный немец, которого я перевязывала, схватил за горло и стал кричать летчику: «Хайль Гитлер!»

Слово "резерв" означало лишь то , что ИПТАПы часто перебрасывались и переподчинялись, направляясь туда, где обстановка была наиболее трудной, Обычно такая бригада состояла из трех полков, вооруженных 76- или -57- миллиметровыми орудиями , которые перевозились мощными "студебеккерами" американского производства. Батареи ИПТАПов , как правило, размещались на танкоопасных направлениях переднего края и вели стрельбу по танкам прямой наводкой. Разумеется, танки не оставались в долгу и первым делом своим огнем стремились подавить нашу противотанковую артиллерию.

У меня была санитарная сумка, противогаз, фляжка, которая была всегда со спиртом. Это всегда было у меня. Потому что тяжело ранит, вот дашь ему немножечко хлебнуть, и он как-то воспрянет. Или ранит в голову, повязку делаешь - разрываешь пакет индивидуальный, перевязываешь, а кровь все равно течет. Другой пакет разрываешь, намочишь спиртом, и чтобы…он же может опять упасть на землю, ему еще вторую вот так вот приложишь, завяжешь, чтобы от всякой заразы спасало, чтоб дезинфицировать. Был еще у нас красный стрептоцид, чтоб мы им давали выпивать, он как-то обеззараживал.

И часа через полтора как налетели бомбардировщики... Мало того что они свои бомбы на нас кидали, так вокруг стали рваться и наши боеприпасы... Ужас просто, что тогда творилось... Люди, лошади в ужасе стали разбегаться... Лилю убило, Катю ранило, и только меня не зацепило, но в санитарной сумке я потом нашла несколько осколков... Помню, ко мне подбежали несколько раненых, и еще один ползет, а у него живот разворочен, но он кишки руками обратно заталкивает и просит: "Сестричка, помоги..." Я, конечно, всех перевязывала. И только прислонилась к одной березе, как один санитар мне крикнул: "Ложись!" И только я легла, как это дерево взрывом просто снесло...

Я считаю, что самые тяжелые бои и потери были на Северском Донце... Как вспомню эту «балку смерти»… В Берлине, конечно, тоже были страшные бои, но там хотя бы можно было как-то прятаться, укрываться от огня. Там я лично видел, как немцы с четвертого этажа выпрыгивали, думали, что их не пощадят, что мы к ним будем также относиться, как и они к нам…

Вы знаете, все старались сделать как можно лучше и быстрее, чтобы победить. Чтобы победить. Делали все, для того чтобы быстрее раненого вылечить. Как ходили за ними! Ведь, придешь, и «сынок». Вот семнадцатилетний лежал мальчик. А тут рядом лежал полковник, не знаю, сколько ему лет. А холодно было, окна замерзли все. А кровати стояли вот так, у окон. И вот этот мальчик, он такой худенький был, слабенький. Он повернуться не мог. Ну, я не знаю. Сейчас бы, наверное, начальники такие не поступили так. Он говорит: «Сестричка, помогите мне подняться. Давайте мальчика переложим на мою постель. Я все-таки посильнее его, у меня шинель есть прикрыться, а у него ничего нет».