Минометчики

Один раз сражались с немецкими танками и бронемашинами. Мы встали в  оборону, только подготовили позицию, как появились вражеские танки и  стали по нам бить. Кавалеристы из эскадронов бросились вперед с  гранатами, метко стреляли противотанковые орудия, и тогда немцы  отступили. Мы же без устали стреляли из ПТР по врагу. Знаешь, по броне  танка бить из противотанкового ружья – занятие бессмысленное,  единственное, что мы могли сделать: это попасть под башню и заклинить  ее. Туда и целились. По гусеницам тоже не стреляли, это для нас  малоэффективно. Немцы отступили, оставив несколько горящих танков.

Зашли туда, походили — нет никого. Дом-то большой такой был. Потом  перегородки эти открыли, а там, наверное, человек десять находятся:  женщины, ребятишки такие. Одна скрестила руки, кричит: «Майн киндер!»  Вот, мол, показывает на детей и говорит: «Мои дети!» Завопили,  заголосили. Думаю: что, думают, расстреливать будут их или чего? Я этому  своему дружку говорю: пошли отсюда. Закрыли все. А так — никого не  встречали.

А после окончания формирования нас из Гороховецких лагерей сразу повезли  в Белоруссию и кинули на уничтожение окруженной бобруйской группировки.  А как добили ее, освобождали Гомель, потом нас направили в сторону  Белостока. Нашу дивизию постоянно перебрасывали с места на место, кидали  на самые нужные направления. Ведь у наших 160-мм минометов мины весили  сорок килограммов, и заряжались они не через ствол, а как пушка. У нас,  кстати, рассказывали, что после первого применения этих минометов, немцы  подумали, что русские применили новое оружие. Мина-то летела с большим  шумом, вроде как с самолета бомбу сбросили, хотя никаких самолетов нигде  не видно. Зато при разрыве в радиусе двухсот метров уничтожалось все  живое, а воронки в глубину были больше человеческого роста.

1942 год очень тяжелый был. У меня на батарею было две мины в сутки! Мы  днями не стреляли, чтобы потом или подавить, или провести пристрелку  по-настоящему. А ведь хотелось пострелять по немецким батареям. Немцы  открывают огонь, а мы нет. Помню, у нас случай был – нам принесли обед.  Мы сидим на наблюдательном пункте, кушаем с командиром взвода в окопе и  вдруг снаряд – бух! Потом второй снаряд, третий. Я кричу: «Лепехин», –  это телефонист был, а мне говоря, что его убило. Рука торчит, засыпанная  землей, вырвал руку. Начал разрывать, пилотку достал. Бросился дальше в  блиндаж, блиндаж на обратном скате делали, чтобы немцы не знали, не  могли его поразить. Там тоже телефон стоял. Кричу: «Батарея к бою, по  батарее противника цель такая-то …. Огонь!»

И мы побежали к НП, фактически навстречу немцам. Подбегаем к окопчику, на его дне лежит «потерявшийся» связист и … спит!. Схватили его за шкирку, и перебежками назад, к стрелкам. За нами бугор. Танки снова пошли на нас. И в это время на бугор выезжают «катюши» дивизиона, и дают залп прямой наводкой по танкам. Вокруг все в огне и дыму…
Так начиналась моя война.

Большинство солдат из кадровых подразделений, находившихся с нами на стыках обороны было деморализовано, и они хотели отступать...18-ая Армия вообще драпала без боя... Война шла такая - пехота на пехоту. Немцы шли в атаку, мы их подпускали на 200 метров, и прицельно расстреливали. Я помню, что меня даже тошнило, когда я убил своих «первых немцев». Неприятно было с непривычки...

Немцы перешли в контратаку, пехота стала отходить. Вдруг, встает в полный рост, женщина-офицер, помню ее рябое лицо. Пистолет в руке держит и кричит -«Не отходить! Немцы нас тогда в реке утопят!». Ну мы и поднажали, рванули вперед, прямо на врытые в землю танки, и на зенитки, стрелявшие прямой наводкой. Потери у нас были страшные...