Пулеметчики

Я уже сказал, что мой расчет принимал участие в этом бою без пулемета. Дело в том, что заболоченная местность не позволяла протащить пулемет, а потому я пошел в бой, вооруженный автоматом. Едва мы поднялись в атаку, как из первой траншеи на нас обрушился шквальный огонь из пулеметов. Сколько тогда сибиряков полегло! Я успел укрыться за бруствером противотанкового рва, за мной залег командир взвода татарин Кудимов. Едва он поднял голову, что отдать приказ отойти на исходные позиции, как его сразу снял снайпер прямо в голову. Я вжался в снег, он стал подтаивать подо мной, одежда стала намокать. А двигаться нельзя, снайпер снимет. Так в ледяной луже я пролежал до захода солнца.

Симферопольский военкомат  отправил в Полтаву на обучение во 2-ю учебную роту 1-го запасного  пулеметного батальона, оттуда в Белоруссию. Прошел с боями всю  Прибалтику, Польшу и Восточную Пруссию. С 26 мая 1944 года находился в  составе отдельной зенитно-пулеметной роты 417-й стрелковой дивизии.  Сильные бои довелось пройти под Шауляем и Паневежисом. Мирные жители  встречали нас нормально. Атаковали по берегу Балтийского моря. Однажды  переходили через какой-то залив. Продвинули роту на грузовиках прямо на  передовую, начался артобстрел. Тут нас остановили. Приказали быстро по  мосту на грузовиках форсировать залив.

Под Кенигсбергом мы остановились и начали переформироваться, готовится к  наступлению на город-крепость. На 6 апреля 1945-го года назначили штурм  города. При этом при переформировке выяснилось, что в соседнем 801-м  стрелковом полку не осталось наводчиков 82-мм минометов, а я в учебном  полку изучал такие минометы, поэтому меня туда определили. В день  наступления началась артиллерийская подготовка, причем такая  сокрушительная, не знаю, кто мог в живых остаться на передовых позициях  врага. Мы вошли в город под прикрытием огневого вала. Было разрушено  множество домов. Но из одного дома постоянно бил пулемет и мешал нашему  продвижению. Тогда я схватил автомат, подобрался к нему, забросал точку  гранатами, и когда ворвался внутрь, то увидел, что три немца валялись  убитыми, а четверо поспешно подняли руки, я их привел в штаб батальона.  За этот бой мне снова вручили второй Орден Славы III-й степени.

Ну и вот, когда я тянул этот тенятник, меня осколком ранило в ногу. Меня  ребята оттащили, положили на дровни, а недалеко была деревня, в которой  расположился медсанбат. Меня приволокли в эту деревню, положили на  операционный стол и дали наркоз. Наш наркоз – это жуткое дело. Я не то  что сразу погрузился в сон, а мне как будто поленом по голове дали, боль  дикая и я потерял сознание. Проснулся я от того, что несут меня на  носилках и я ору. Приволокли в избу, положили на нары. Раненых много,  кто пить просит, кто горшок, а санитарка одна и она устала до смерти.  Потом приехала полуторка, в которую нас погрузили. Привезли на станцию и  отправили в госпиталь, который находился в Кашино. В госпиталь я попал  весной 1942 года и все лето там лечился.

Следующее наше задание было получено в мае, мы пошли в наступление на  Боровуху, где до войны, как я узнал, будучи в партизанах, стоял наш  отдельный пулеметно-артиллерийский батальон. Потом немцы здесь свой  гарнизон расположили. Мы планировали подорвать там мост через Западную  Двину, и должны были потрясти гарнизон. Пошла на задание рота  численностью в 120 партизан, но получилось все не очень удачно. Мост  подорвать мы подорвали, а казарму, где находились немцы, не удалось. Там  были двухэтажные кирпичные здания, и вот у входа в будке не удалось без  шума снять часового, он нас обнаружил, точнее, услышал, и открыл огонь,  мы его срезали, но со всех сторон по нам началась стрельба. В  результате потеряли одного человека. Остальные наши откатились от казарм  и поспешно отступили обратно в лес.

Вдруг исчез командир полка, (потом, уже после выхода из окружения, пошли  слухи, что он вроде даже со знаменем полка, прорвался из немецкого тыла  на последней целой тридцатьчетверке, и якобы был отдан под трибунал, за  то что бросил свой полк погибать в окружении). Я уже не помню, кто  принял командование над остатками полка, но по цепи передали приказ –  Идти на прорыв!. Мы бросили все что могли, разбили свои пулеметы, и полк  собрался в кулак для прорыва. Полковая разведка поползла вперед, потом  вернулась и еще раз уточнила, где стоят немецкие танки. Договорились,  что после прорыва все выжившие разбиваются на мелкие группы и  пробиваются своими силами на восток.

Вижу, что нас взяли в «вилку». Кричу Петру: «Давай тикать!» Он прибился к немецкому берегу, прямо под берег мы подплыли. И тут мина врезала как раз в том месте, где мы были. Так что просидели у немецкого берега часа два, хорошо хоть, Петр лодку удерживал. И в итоге мы снова отплыли немного в сторону, но к своему берегу не вернулись, ждали до самого вечера.

Через месяц наступления, из всех тамбовских курсантов в строю моей пулеметной роты остались два человека: я, и еще один бывший курсант, еврей Чернов. Остальные были убиты и ранены за первый месяц боев. В других пулеметных и стрелковых ротах из бывших курсантов ТПУ тоже остались считанные единицы. Меня назначили командиром расчета. Рота в боях утратила матчасть, в строю остался один расчет и один пулемет, мой...

И тут нам объявляют очередной приказ - два расчета, мой и "Курского", должны ночью незаметно вплавь преодолеть реку, занять позицию в развалинах четырехэтажного дома и, оттуда, утром, по сигналу ракеты поддержать внезапным огнем наступающие и переправляющиеся части. Мы соорудили плотик, на него поставили "максим" и коробки с пулеметными лентами. В темноте поплыли, держась за плотик, толкая его перед собой. Вода еще холодная, хоть и конец июня. Страха не было, я понимал, что это задание гибельное на все сто процентов, но думал только об одном, как свою жизнь в бою подороже отдать.

Вскоре наши войска перешли в наступление в направлении Витебска, удалось прорвать немецкие укрепления, но вскоре наша часть попала в кольцо, затем окружившие нас немцы также оказались в окружение. так что получилось, что мы в кольце и они в кольце. Все время в окружении мы стояли в обороне и отбивали контратаки немцев, пришлось хорошо окопаться. Самым страшным в первых боях для меня было именно окружение, ты бьешь по врагу, а по тебе стреляют со всех сторон, непонятно, где свои, а где противник, стрельба идет отовсюду.

Одним словом, в мою голову попало шесть осколков от немецкого снаряда. Я был без каски… Один из этих осколков, длиной в полтора сантиметра, выбил кусок черепной коробки в правой теменной области и прошел до левой лобной области. Мне сделали трепанацию черепа. Потом все было в какой-то пелене, в тумане.

Я не помню, как так всё это получилось, только через какое-то время, уже наши ушли вперёд, я очнулся - лежу на бруствере… Солнышко. Тихо кругом… То ли я на этом свете, то ли на том - ничего не слышу абсолютно, вижу, что солнышко и кругом никого нету. Потом уже очнулся: неподалёку от меня девушка-санитарка на коленях ползает: «Миленький, - говорит, - ты живой?! А ведь мы тебя уже закапывать хотели»!