Танкисты

Весь день 23-го, и всю ночь до утра мы принимали на себя удары 16-й танковой генерала Хубе. Они, видимо, почувствовав, что встретили серьезное сопротивление, более основательно подготовили атаку утром 24-го. Но за ночь рабочие с завода вытянули корпуса танков и башен, и установили их в виде неподвижных огневых точек. А 24-го днем к нам на помощь подоспели краснофлотцы. Они дважды... дважды под пение Интернационала в полный рост поднимались и шли за мной в атаку!

Освобождение левого берега Днепра под Запорожьем. Там было две психических атаки: 1-ая. Население, которое гнали в Германию, повернули назад, мотоциклисты и с 10 танков и днем пошли на нас наступать. Нам бить нельзя. Наш мотоциклист с белым флагом поехал навстречу. Они его уничтожили, но мы из укрытия и покатили, били наверняка и близко, чтобы наших детей, женщин стариков не задеть.

Опытным механикам-водителям я нотаций не читал, а с неопытными приходилось заниматься, учить регулировать приводы управления, чтобы он сам мог небольшую неисправность устранить. Их учили-то всего три месяца. За это время научить трогаться с места и водить по прямой можно, но обслуживать машину, водить по сложной местности – нужен опыт. Вот я его передавал молодым.

Зимняя война очень тяжелой была. Три месяца артиллерия разрушала линию Маннергейма, которая была очень мощной – сперва шли деревянные завалы, где-то на высоте полтора метра деревья были надрублены и крест-накрест положены в нашу строну. Эти завалы были связаны колючей проволокой, к которой подведен электроток. За завалом бетонный канал, где-то 4 метра в ширину и около 3 глубиной, его можно было мгновенно затопить. За каналом – бетонные надолбы, тоже обмотанные проволокой. За надолбами бетонные доты, где-то на расстоянии 700 метров друг от друга. От дота к доту идет траншея.

Я трижды горел в танке. Последний раз хорошо помню. Мы получили задачу  занять какую-то деревушку. Разведвзвод это такая организация, что всегда  именно ты получаешь первые снаряды. Кто его знает, что нас ждало  впереди. По карте надо проехать лес. Командир бригады подошел к комбату и  говорит: «Разведка доложила, что впереди как будто никого нет. Вы  смотрите, осторожнее там, потому что немцы могут быть в лесу или на  опушке. Или еще где-то, ведь для танка самое опасное оружие – это  фаустпатрон».

Вдруг… Шарах-тарах-бабах – в танке все загремело, ну думаю все, поймали  болванку. Навоевались. Потом, какое-то время проходит. Это так  рассказывать долго: оно же там секунды. Двигатель работает! Механик там у  меня сидит – от него я ничего, никаких криков не слышу. Он молчит. Что  случилось? И вроде танк не загорелся ни хрена. Я открываю люк, а на  70-тке люк общий. Смотрю, уже никого и не видно. И где я, чего я?  Непонятно. Вылез. Смотрю – елки зеленые – мы попали в промоину. Эта  промоина как раз по длине танка попалась. Уперлись лбом в одну стенку, а  сзади в другую. Танк, по сути дела, спрятался там, и ни туда, и ни  сюда.

Патриотизм помогал пересилить страх. Только один раз, уже на Кубани, наш экипаж долго не мог двинуться с места и пойти в атаку. Представитель штаба бригады майор Пращин, шедший в бой с нашим экипажем, высунулся из люка посмотреть обстановку, и тут ему снарядом оторвало голову... Обезглавленное тело рухнуло обратно в танк, и нам стало жутко от такого ужасающего зрелища... Несколько минут мы были в оцепенении, но потом собрались с духом и пошли в бой..

Оглушенный ударом, я обнаружил себя погребенным под грудой выпавших из "чемоданов" 76-миллиметровых снарядов, вперемежку с пулеметными дисками, инструментами, консервами, трофейными продуктами, пилой, топором и прочим танковым имуществом. Тонкими струйками сверху лилась кислота из перевернутых аккумуляторов. Все освещалось зеленым зловещим светом сигнальной лампочки.