Краснофлотцы

Первую японскую заставу взяли без выстрела. К другой подходим, уже часа  четыре утра было.  Солдат выпускаем на берег, Лакомов вышел на палубу,  проследить за процессом, и тут из кустов выстрел… Лейтенант упал, а я по  боевому расписанию еще и санитар. Кинулся к нему, а пуля попала в живот  и вышла сзади. Я поднял ему голову, но он у меня на руках умер… Тут  подбегает врач – капитан Раппопорт, и падает. Ему пуля в колено попала.  Тут уже наш пулеметчик из крупнокалиберного пулемета расстрелял эти  кусты.  Раппопорта и Лакомова отправили, и больше мы их не видели. Это  были наши первые потери…

С Японией началась война для меня так: в ночь на 14 августа 1945 года  дали нам квадрат, и приказали уже в открытом море командиру вскрыть  пакет. Ночью подошли к нам катера, мы приняли десант, состоявший из  морских пехотинцев. Это были фронтовики, воевавшие на Западном фронте,  ведь наши дальневосточники по сравнению с ними представляли собой  пушечное мясо, не больше. Командир Князев вскрыл пакет, и мы пошли к  корейскому порту Сэйсин, который сейчас называется Чхонджин.

После войны должны были демобилизовать, но по приказу Верховного  Главнокомандующего Иосифа Виссарионовича Сталина меня оставили еще на  два года. Нужны были специалисты, ведь мы занимались боевым тралением и  после войны, полностью очистили морской путь до Порт-Артура,  разминировали побережье Северной Кореи. Так что демобилизовался в  августе 1947-го года, после чего на гражданской службе проработал  радистом в Казани тридцать один год.

Делали японцы провокации. Причем делали они провокации начиная с первого  часа и заканчивая полным окончанием войны. Главным лозунгом их был  такой: «Мы повторим Цусиму.» Так что провокации были. Были они и среди  корейцев, среди местного населения. И в Сесине, помню, была обнаружена  группа русских белогвардейцев, которые там обосновались и которые так  много тоже помогали в разведывательном деле. Так что обстановка на  Тихоокеанском флоте была такая неспокойная. Ждали мы, помню, совместной  войны японцев и американцев. Это было главное, что довлело над нами.

Наши выходы в море были или учебные, или боевые, непосредственно на боевую позицию, где лодка выходила в определенный квадрат и курсировала по нему по 2-3 недели. Здесь нас выматывали постоянными погружениями, когда, задраив все переборки, мы без кислородных аппаратов "тренировались на выживаемость". Погружались на глубину 120 метров, это почти максимальный предел, и в эти моменты корпус лодки начинал трещать, через швы в отсеках проступала вода, на первых порах становилось не по себе.

Я помню, как при нас расстреливали. Троих японских офицеров привели - где-то их взяли наши разведчики. Их посадили в баню, дня два повозили, а потом решили расстрелять. Мы сидим на палубе, обед, - а их выводят. Монитор приткнулся к берегу, их вывели на берег, из автоматов «вжиг», - и в воду спихнули. Ожесточаешься на войне до такой степени, что на глазах убивают людей, а мы сидим, хлебаем щи...

Мы были прижаты к земле теми двумя пулеметами стрелявшими непрерывно. Надо было что-то решать. Я вскочил и последними патронами ударил по камню за которым лежали пулеметчики. Мне было важно чтобы они спрятались перестали вести огонь. А один из лучших наших бойцов Семен Агафонов по моему приказу бросился к этому камню метрах в 20 от нас. Он успел прыгнуть на камень и оттуда - вниз на немцев.