Минометчики

Танков наших очень много побили под Воронежем, причем, не сгоревшие, целые, гусеница там сбита и всё. Служба эвакуация тогда ни черта не работала, вот они и стояли так. И вот, мы с Петей Пенчуком подобрали один такой танк. Экипаж эвакуировался через нижний люк, и мы через него же залезли. Пушка, снаряды, пулемет, лента заряжена. Видно нам всё, я оттуда корректирую огонь прекрасно. День мы пожили там, потом Пенчук говорит: «Давай стрельнем из пушки!» – «Да не надо, они же нас тут же подожгут!»… Уговорил он меня, я все-таки младший лейтенант, а он – старшина. И мы стрельнули с этой пушки. Только мы выстрелили, сразу – БАХ перед нами разрыв! В общем, мы еле унесли ноги с этого танка, он загорелся.

Когда командир роты скомандовал: «Минометчики к бою!», я уже на месте, а тех нету. Кричу ему: «Я один! Не с кем стрелять. Я один!», – «Давай, Федя, скорей! Командир роты требует огня. Пехота наступает. Надо минометом». Я поднялся, глянул. Три танка, и за ней пехоты полно. Надо пехоту отсечь от танков, с танками потом расправятся. Ну, я начал один мины кидать. Он командует, я навожу. Мин было предостаточно. Потом гляжу – самолет над нами появился, и пикирует. Кричу: «Ребята воздух!» Но вокруг снаряды рвутся, не слышно ничего. «Воздух, воздух!» И прямо в дом попал! Кто там, в доме был – всех завалило. До вечера посидели так нормально. А потом все успокоились, никого нету, я опять один остался в расчете.

Один раз сражались с немецкими танками и бронемашинами. Мы встали в  оборону, только подготовили позицию, как появились вражеские танки и  стали по нам бить. Кавалеристы из эскадронов бросились вперед с  гранатами, метко стреляли противотанковые орудия, и тогда немцы  отступили. Мы же без устали стреляли из ПТР по врагу. Знаешь, по броне  танка бить из противотанкового ружья – занятие бессмысленное,  единственное, что мы могли сделать: это попасть под башню и заклинить  ее. Туда и целились. По гусеницам тоже не стреляли, это для нас  малоэффективно. Немцы отступили, оставив несколько горящих танков.

Здесь я впервые увидел, как по городу бьет наша артиллерия большой  мощности, а над городом все время висела наша штурмовая авиация. Но  немцам хоть бы хны, в Бреслау до самого падения города, невзирая на все  артобстрелы и бомбежки, работал немецкий танковый завод и завод по  выпуску фаустпатронов. Немцы все время пытались вырваться из города  небольшими группами, и пехоте приходилось быть начеку. Наша минрота  занимала позиции в развалинах домов. Постоянные ночные контратаки.  Подвалы забитые немецкие трупами… Немцы держались в Бреслау до  последнего, с упорством смертников.

Зашли туда, походили — нет никого. Дом-то большой такой был. Потом  перегородки эти открыли, а там, наверное, человек десять находятся:  женщины, ребятишки такие. Одна скрестила руки, кричит: «Майн киндер!»  Вот, мол, показывает на детей и говорит: «Мои дети!» Завопили,  заголосили. Думаю: что, думают, расстреливать будут их или чего? Я этому  своему дружку говорю: пошли отсюда. Закрыли все. А так — никого не  встречали.

А после окончания формирования нас из Гороховецких лагерей сразу повезли  в Белоруссию и кинули на уничтожение окруженной бобруйской группировки.  А как добили ее, освобождали Гомель, потом нас направили в сторону  Белостока. Нашу дивизию постоянно перебрасывали с места на место, кидали  на самые нужные направления. Ведь у наших 160-мм минометов мины весили  сорок килограммов, и заряжались они не через ствол, а как пушка. У нас,  кстати, рассказывали, что после первого применения этих минометов, немцы  подумали, что русские применили новое оружие. Мина-то летела с большим  шумом, вроде как с самолета бомбу сбросили, хотя никаких самолетов нигде  не видно. Зато при разрыве в радиусе двухсот метров уничтожалось все  живое, а воронки в глубину были больше человеческого роста.

1942 год очень тяжелый был. У меня на батарею было две мины в сутки! Мы  днями не стреляли, чтобы потом или подавить, или провести пристрелку  по-настоящему. А ведь хотелось пострелять по немецким батареям. Немцы  открывают огонь, а мы нет. Помню, у нас случай был – нам принесли обед.  Мы сидим на наблюдательном пункте, кушаем с командиром взвода в окопе и  вдруг снаряд – бух! Потом второй снаряд, третий. Я кричу: «Лепехин», –  это телефонист был, а мне говоря, что его убило. Рука торчит, засыпанная  землей, вырвал руку. Начал разрывать, пилотку достал. Бросился дальше в  блиндаж, блиндаж на обратном скате делали, чтобы немцы не знали, не  могли его поразить. Там тоже телефон стоял. Кричу: «Батарея к бою, по  батарее противника цель такая-то …. Огонь!»

А немцы подходили все ближе и ближе. Оборону на том направлении держал командир 8-й роты. Людей оставалось немного. И вдруг командир роты кричит: "Минометчики, выручайте!" И что же получилось? Около самих минометов оставили первых и вторых номеров, а остальных бросили как пехотинцев вперед. Ну а я чего? Я тоже побежал вместе с ними. Оказывается, немцы бросили против нас батальон юнкеров. Их численность была около 500 человек. Они проводили разведку боем, как это дело тогда называлось. Нас же было всего 35 человек. И вот мы отбивали эту небольшую высоту.

А мы все в открытых окопах. Чтобы как-то уберечься от дождя, некоторые в стенке окопа делали себе нишу. Но я не делал, потому что видел, когда близко разрывалась мина или снаряд, то ниша обваливалась и заваливала. Причём человека вытаскивали уже мёртвым. Плащ-палатки выдали только 82-х миллиметровым миномётчикам и станковым пулемётчикам, чтобы накрыть пулемёты и миномёты. А так, когда в сентябре начались дожди сухим, у нас оставалось только одно место. Это пилотка под каской, а остальное хоть выжимай.

Первый бой я принял под деревней Чавке, располагавшейся недалеко от Симферополя, первого немца я видел издалека. Стрелял из своей длинной винтовки, а что. Но близко врага не разглядел, после короткого боя мы снова начали отступать, при этом прошли в стороне от Симферополя, в самом городе войны не было, но он везде горел. Наши войска сожгли многие важные объекты при отступлении. Слушай, у меня создалось впечатление, что наши войска в первые месяцы войны были какие-то неорганизованные, не готовились к войне, кто за это отвечал, бог его знает, но явно что-то упустили.

Было один раз - танкисты встретились, разведчики-танкисты. Мы вышли, а у нас получилось, что пехоты-то нет. Мы с ними встретились, они говорят, что в деревне немцы: «Они сейчас обедают, надо их как раз перебить». Иначе потом потери будут. А мы куда? У нас миномёты, у каждого - что ни деталь, то 20 кг. У меня, наводчика 19 кг. ствол и 2 кг. прицел коллиматорный, двунога - 21, плита - тоже 21 кг. Она потом облегчённая была. У подносчика - тоже мины. Вот мы миномёты сложили на повозку, и нас, наверное, человек 12 послали. Договорились так с танкистами: мы идём, доходим по огородам до окраины деревни. Немцы нас не обнаружат, поскольку они обед - как раз на перекрёстке улиц кухня стояла. В это время танк даёт газ, и мы вместе входим в эту деревню.

Научились, самое главное понять. Многие уже несколько раз под огнем, то есть опыт. Окопы рыть, собирали, смотрели у них. У них в каждой фляге шнапс, шоколад. Это приманка хорошая. Мы старались. Когда добежим - шоколад там. Это смешно говорить, но сейчас нечего стесняться. Все-таки потихоньку, помаленьку стали уже ученые в какой то степени. С середины войны. Про эту войну не перескажешь все.