Пехотинцы

Вернулись, доложили о выполнении задания. А утром я послал своих ребят посчитать - сколько танков в эшелоне? Оказалось, 32 штуки… Только представь, такая армада танков оказалась захвачена с нашей помощью! Но это, конечно, дело случая. Всего же в открытом бою силами моего взвода было уничтожено четыре танка. Наши противотанковые ружья, разумеется, их лобовую броню не пробивали, поэтому вели огонь по смотровым щелям и по приборам наведения. Если я даю команду всем расчетам противотанковых ружей вести огонь по первому правому танку, то все шмаляем по нему. Экипаж выскакивает, и если не желал сдаваться в плен, его расстреливали. Вот так и воевали. Потери мы несли немалые. Как говорится, на войне, как на войне… Два раза случалось такое, что во взводе, который состоял из двадцати человек, оставалось по три человека и один раз - по два человека…

В августе 1942 года меня призвали в армию и направили в Свердловское пехотное училище, в которое я был зачислен 17 сентября 1942 года. В училище я обучался шесть месяцев. Занимались по 10-12 часов в день. В основном отрабатывали практические вопросы тактической обороны, овладение огневыми средствами, автоматом, винтовкой, огнеметом, ротным и батальонным минометом, много внимания уделяли топографии. Занятия топографией мне потом очень на фронте помогло. За все время я войны ни разу не отступил от заданного маршрута.

Отец подводами переправляет имущество конефермы через Керченский пролив.  Меня призывают в Красную Армию, а папу вызывает к себе Мокроусов. Дело в  том, что в нашем районе первым секретарем райкома был Гринберг,  председателем райисполкома был Бородянский, его первым замом был Ягудин.  Они должны были организовать партизанский отряд и перед началом  оккупации выйти в свое место дислокации в лес. Но никто не явился в  назначенное время. Отцу поручили разобраться, в чем же дело.

Нас собрали, мы прошли подготовку и, в конце февраля, нас направили на  фронт. Я попал в 308-й полк 98-й дивизии, который тогда находился в  районе Демидовки, это Миус-фронт. Там мы занимали линию обороны по реке  Миус – немцы были наверху, а мы – внизу. Где-то спустя неделю после  моего прибытия на фронт, 28 февраля, мы пошли в наступление, а у немцев  были крупнокалиберные минометы, и они нас обстреливали. Во время этой  атаки мина упала за моей спиной и я получил осколочное ранение спины и  левого плечевого сустава.

Помню, когда в обороне сидели, к нам пополнение пришло. А у нас там мины  были поставлены ПНД-6, ПНД-7, это шашка 75-ти миллиметровая впереди  окопов на случай, если немец перейдет в наступление. Я им ночью говорю:  «Ребята, выйдите наломайте сучьев, чтобы печку ночью топить». Они пошли,  а я их предупредил, что бы они на минное поле не зашли, а они то ли  потеряли ориентир, то ли еще что, в общем – я слышу взрыв. Смотрю, один в  нормальном состоянии, но весь черный, его гарью обдало, а другого он  тащит себе, он на мину наступил и ему полступни оторвало.

Самих нас засыпало в окопах, и поэтому наступление было отложено, ведь  грузовики ЗИС-5 по такой погоде не могли подвозить ни боеприпасы, ни  продовольствие. Хорошо помню, как утром мы откапывались. На соседней  позиции какой-то, по всей видимости, отважный солдат, вылез из окопа на  бруствер, с криком «мать-перемать», и начал откапываться саперной  лопаткой. Немцы не стреляют, смотрим, со стороны противника один вылез и  тоже откапывается, наши смотрят на него, и мы не открываем огонь.  Образовалось временное перемирие. А когда откопались, опять началась  охота друг за другом, и наши и немецкие снайперы на передовой четко  работали.

Один танк противника прорвался через передний край нашей обороны и начал  передвигаться в наш тыл. Срочно выслал навстречу танкам сапер для  минирования местности, на направлении действий танков в наброс, кроме  того приказал двум противотанковым орудиям выдвинуться на открытые  позиции и поразить танки. Орудия быстро развернулись и открыли огонь. С  первого выстрела один танк противника загорелся, а другой задним ходом  начал отходить. Атака противника отбита и больше он не пытался  наступать. Это была первая проба наших сил, способностей и победа. Для  меня это было боевое крещение и удачное и запомнилось мне на всю жизнь.

27 декабря разгрузились на ст. г. Серпухов, нас встретили представители 184 стрелковой дивизии, 49 Армии. После построения и проверки, встали на лыжи и двинулись на фронт. В этот первый лыжный поход мне исполнилось 18 лет.
Боевое крещение я принял в новогоднюю ночь. Впервые побывал в разведке и подавил пулеметную точку противника из винтовки. Наш лыжный батальон впервые ходил в атаку на лыжах. Этот бой убедил меня в том, что лыжники могут атаковать на глубоком снегу и там где противник меньше всего ожидает наступления.

Идем вперед, начали стрелять, а немцы молчат. Идем дальше, стреляем, а немцы молчат. Зато потом как начался ад… По нам стреляли со всех сторон - ужас… На это задание нас пошло человек тридцать, а в живых осталось вроде бы всего трое… Одного ранило, но его смогли вытащить, вроде бы еще один сам оттуда вышел, но я его не видел, и я. А все остальные погибли…

Нас прислали в Украину, и уже вскоре мы начали отступать, так как оказалось, что все к чему нас в училище готовили, была детская игра по сравнению с тем, что происходило на передовой в реальности. Нас ведь по методам Гражданской войны учили: конница справа, конница слева, по щелям танка стреляй. А в реальности все по-другому: у нас шесть или восемь пар лошадей пушки таскали, за ними мы шли, а у немцев все бронированное и моторизированное. Такая армада, тогда сильно нас испугала.

Потом мы пошли по Дону. Там пошли станицы интересные очень. В одну станицу мы пришли, а там раньше делали игристое шампанское. В Цимлянскую станицу вошли. Да, так она называется. Думали - вот мы сейчас шампанского! Но мы, конечно, ничего не нашли. А у нас в батальоне были две противотанковые пушки, которые таскали два верблюда. И эти два верблюда - там чаны большие, в которых был жмых отработанный с виноградников, - и они у нас наелись его, и заревели. И не поднимешь их! Они опьянели. Командир батальона: «Это что такое?! Надо вперёд идти, немец отступает»! А верблюды пьяные.

Мы проскочили мост и бросились в атаку к подножью горы, и тут по нам ударила своя артиллерия. Поднимались вверх под непрерывным огнем, по крутому каменному склону, рукой камень заденешь, все сыпется. Крови там пролилось много, характерно было то, что немцы остервенело держались до последнего патрона и человека, весь бой на самой горе слился в сплошную рукопашную схватку. Я когда после взятия Сапун-горы попытался последовательно восстановить в памяти события штурма, то получилось, что только в двух рукопашных в этот день мне пришлось убить человек пятнадцать немцев...

Я доложил по полевому телефону обстановку в штаб, и на подмогу к нам подошли три танка. Из одного вылез танкист - "Кто старший?" - "Я, лейтенант Стратиевский" - "Лезьте на броню. Если заметишь "фаустника" сразу стучи прикладом по броне, мы остановимся". Мы двинулись по нашей стороне, а вдоль шоссе стояли сооружения из бревен в виде буквы "П", и в одном из них засел "фаустник", которого мы вовремя заметили. На "фаустпатроне" есть специальный клапан, его сдвигаешь и так устанавливаешь расстояние для стрельбы зарядом на 90- 150 метров, но этот немец замешкался, и танкисты из пушки и пулеметов "проверили" все впереди, мы благополучно перемахнули через шоссе и танки рванули прямо по кювету, в котором засели немцы.

Одну роту я благополучно вывел в деревню (расстояние от передовой до деревни было небольшое - километра три-четыре) и возвратился за второй.В это время пошел снег, а когда мы отошли от передовой, началась сильнейшая пурга и метель. Маршрут проходил по полю и все следы и телефонный кабель, по которому можно было ориентироваться, моментально занесло. Я почувствовал, что могу сбиться с маршрута, и попытался найти кабель. Мои зигзаги заметил командир роты и, подойдя ко мне, спросил: "Ты что, заблудился?" Я ответил, что ищу кабель, который протянут в деревню. Тогда он вытащил из кобуры наган и пригрозил, что если я заведу роту к немцам, первая пуля будет моя. А напороться на немецкие укрепленные районы было очень просто в этой кромешной мгле - ведь сплошной линии фронта не было. Я пошел вперед, а командир роты за мной с наганом.

Выскочил из-за дома и... в сорока метрах от себя увидел большую группу немецких солдат. Я назад, заскочил в дом и забрался на чердак. Немцы меня заметили, окружили этот дом и, стреляя с нескольких мест по чердаку из автоматов, кричали - "Рус! Сдавайся!". И я даже слышал, как кто-то из них рассмеялся.Я понял, что отсюда мне уже не уйти, что это моя смертная последняя минута. Приготовил две гранаты и совершенно спокойно сказал себе те же слова, что когда-то произнес в 1942 во время бомбежки в Алагирском ущелье: - "Ну вот, пришла моя смерть", и добавил: - "Живым не сдамся!". Но ведь сберегла меня судьба...

В Польше осталось много местного населения. Мы пришли к полякам и сразу увидели разницу: если в Молдавии - много фруктов, еды, вина, то в Польше - в лучшем случае картошка и молоко. Кроме жуткой водки ничего нет. Они нас сначала хорошо приняли, мы свое на стол положим. Еда у нас лучше, знаменитые офицерские консервы с беконом, а у солдат тушенка. «Ну, что пан, германа пойдем бить?» - «Пойдем, пан, пойдем!» - «А колхозы пойдем строить?» - «Ниц не разуме!» Колхозы они наши ненавидели, им столько про них порассказывали. Поляки жили хуторами, у многих были свои куски земли.

Немцы находились в танках. Только кто поднимался, хотел бежать куда-то, потому что маленький окоп, тех сразу пристреливали. Когда дали команду, сдавайтесь в плен, мы продолжали стрелять. Один танк, крайний танк, стоял на месте, два танка пошли, стали давить первый взвод. Поднялся большой крик. Во втором взводе, так как мы отступали, были большие потери. Пополняли его мобилизованными, необстрелянными солдатами, а в первом, втором и третьем были кадровики. Командир второго взвода был лейтенант высокого роста, дал команду: «Вста-а-ать, руки вверх». Они встали и пошли сдаваться. Возникло замешательство. В этот момент хотел дать какую-то команду командир третьего взвода. Он только поднял руку, как его застрелили.

И вот командир полка генерал Киселев приказал одеть всем новую форму. (Как раз в то время был приказ: "Одеть всем новую форму с погонами"). Это была довольно необычная форма. На первый взгляд мы заглядывались друг на друга: погоны на плечах! Как это так? Погоны на плечах! Но все-таки полк полностью переоделся в новейшую с иголочки форму, и был клич генерала: " За мной, ребятки!" Так он и сказал - "ребятки". Взял знамя полка и так, мелкими шажками, побежал вперед в психическую атаку.

Во время пикирования самолетов раздавался вой сирен. На многих моих бойцов это сильно действовало. Помню: перекошенные лица и выпученные глаза. Но я им приказал лежать лицом к земле и ждать моего сигнала к броску. Особенно никак не мог угомониться один татарин, не помню как его звали, он кричал от ужаса. Пришлось ткнуть его штыком в зад. В подходящий момент мы перебежали на другую позицию.