Танкисты

Выбираться из танка мы решили все через верхний люк от заряжающего. Наш танк стоял так, что нижний люк упирался в кочку, и выбраться через него было невозможно. Оставался единственный шанс – спрыгнуть через люк на моторное отделение и быстро скатиться с него на землю, а потом укрыться за погребом. Однако Орлов замешкался, вылезая из люка. Его изрешетили пулями, и он упал обратно в танк прямо на руки заряжающего Диамидова. Тот уложил его рядом с Удодом, взял его пулемёт и рывком выбросился на моторное отделение. Ему повезло. Он скатился за погреб и открыл огонь из пулемёта по немецким автоматчиком, которые были уже рядом с нашим танком. Я быстро забрал документы и оружие убитых товарищей и так же выскочил из танка.

Влетаем в это Погребище, примерно через километр колонна вдруг останавливается. Открываю люк, глянул, а справа, в пяти метрах, у хаты стоит немецкий танк… И слева стоит… И дальше они стоят, и сзади, правда, танкистов не видно. Вот тут у меня по спине пробежал холодок, и я узнал, как волосы могут дыбом вставать. На мне танковый шлем плотно сидел, но тут что-то вроде стал шевелиться… За уши его подтянул, а в голове кошмар… Прошу механика-водителя: «Савин, глянь-ка в люк, что там за обстановка?» А сам наблюдаю за ним.

До центра Берлина уже оставалось совсем не много где-то три километра, когда путь полку преградил канал. Он был не широкий, метров тридцать всего, но одетый в гранит, с отвесными берегами. Мостов через канал практически не осталось, но в нашем распоряжении остался Горбатый мост на Потсдамштрассе. Он был заминирован и пристрелян. Саперам удалось его разминировать. Но как его преодолеть? Мы обложили один танк дымовыми шашками. Мыслилось так, что немцы растеряются на несколько десятков секунд и дадут танку проскочить, а во-первых танк дымом прикроет атакующую пехоту.

Я трижды горел в танке. Последний раз хорошо помню. Мы получили задачу  занять какую-то деревушку. Разведвзвод это такая организация, что всегда  именно ты получаешь первые снаряды. Кто его знает, что нас ждало  впереди. По карте надо проехать лес. Командир бригады подошел к комбату и  говорит: «Разведка доложила, что впереди как будто никого нет. Вы  смотрите, осторожнее там, потому что немцы могут быть в лесу или на  опушке. Или еще где-то, ведь для танка самое опасное оружие – это  фаустпатрон».

И пока мы приходили в себя и выясняли обстановку, в это время наш танк  получил мощнейший удар и раздался взрыв – как мы потом поняли, в нас  выстрелили из «панцерфауста», для танка самая пакостная штука. Попал он в  трансмиссию, после взрыва перегородка, отделяющая боевое отделение от  мотора, вылетела, и на нас хлынул поток большой температуры, который  развивается при выстреле из панцерфауста. Стало горячо, как будто на  поверхности солнца. У нас в баках было танковое топливо газойль марки  «Э», оно полыхнуло и все это дело хлынуло внутрь.

Прибыв на место, мы стали оборудовать позиции:  вырыли капонир, закопали  танк, привели его в боевую готовность № 2: два человека внутри танка,  остальные на отдыхе. И только через несколько дней нам дали приказ  двигаться вперёд. Немец тогда здорово отступил, мы догоняли его больше  суток. Вышли к берегу Вислы. Там стоял понтонный мост, по которому  двигалась и техника и войска. Мы как-то замешкались, и от своей колонны  отстали. Чтобы догнать своих, командир принял решение переправляться  прямо по льду. Лёд тогда ещё не окреп, и мы почти сразу провалились.  Внутрь вода не попала, но выбираться нам пришлось через верхний люк.  Вскоре подъехали ребята на танке, кинули нам трос, попытались вытащить.  Но трос только рвался раз за разом, несмотря на то, что его толщина была  более 30 миллиметров. Стали кидать под гусеницы всё, что имелось под  руками, но только перемалывали в труху. И тут нам повезло: подъехал  специальный танк из ПРБ (полевой ремонтной базы), у которого имелась  лебёдка. Он и вытащил нас на берег.

Но бои были очень жестокие. Первый наш танк сгорел – подбили по  центру колес, но экипаж уцелел. На втором когда гусеницу подбили, мы  выскочили. Ремонтники его осмотрели: «Ну, теперь его не скоро сделаешь!»  Посадили на третий, но и его под Данцигом подбили. А однажды случилось  попадание, как раз в угол возле меня, и ушло рикошетом. Но удар был  сильный, мне аж уши заложило.
А в самом Данциге была каша, не поймешь, кто где. Город постоянно  бомбят и обстреливают, народ туды сюды. И когда бои вроде утихли, нас  расположили в предместье в одном поместье. И как-то мы решили сходить в  город. Наш помпотех, Чеботарев, я и другие ребята пошли по центральной  улице, а она оказалась забита телами наших пленных. Горы людей, мы прямо  по трупам шли… Их видимо гнали в порт, но когда поняли, что не успеют  эвакуировать, с двух сторон улицы расстреляли… У них по карманам лежали  записки с данными о себе, мы их собирали, и сдали все в штаб.

Страдание от голода – это не только страшное ощущение, что ты хочешь  есть, самое ужасное, что к этому ощущению добавляется невыносимая боль,  это клетки организма, не получив еды, съедали клетки головного мозга и  клетки других органов человека. Этим тяжелым заболеванием – дистрофией 1  степени я заболел в декабре 1941 года. Помимо этой болезни я заболел  туберкулезом. Жизнь моя была обречена, но в подобном положении было  большинство блокадников.
В декабре 1941 года я окончательно потерял силы настолько, что не мог  добраться до окопа со своим автоматом, не было даже сил подняться утром  с нар. Меня отправили в так называемый госпиталь. Это был спортивный  зал, не отапливаемый, а на улице 40° С.

Переформирование нашей бригады происходило в Тамбовской области,  недалеко от Мичуринска, станция Хоботово. Формировались до июня, после  чего нас направили на Западный фронт. Западный фронт перешел в  наступление, с задачей выйти к Днепру, но у нас ничего не получилось и в  сентябре нас опять отправили на переформирование, на этот раз в  Московскую область, в район Нарофоминска. Штаб корпуса был в  Нарофоминске, а мы между Кубинкой и Нарофинском. Там такое шоссе, идет с  севера на юг, Кубинка – на севере, Нарофоминск – на юге, а западнее  этой дороги были леса, в которых мы до декабря и находились. А в декабре  мы вошли в состав 6-й танковой армии и с ней мы попали в самое пекло –  Корсунь-Шевченковская операция. В результате этой операции, в которой  участвовали два фронта, 2-й Украинский, которым командовал Конев и 1-й  Украинский, которым командовал Ватутин, была окружена большая группа  немцев, которую пытались деблокировать. Ночью небольшая часть окруженных  сумела вырваться, но в основном они были уничтожены, а мы продолжили  наступление.

22 апреля мы подошли к южной окраине Берлина, а там бетонированный канал метра три глубин – танки не возьмут, пехота не вылезет. Но нам повезло – там какой-то завод был, его наши разбомбили, и фермы попали на этот канал, вот по этим фермам пошла пехота, захватила плацдарм. Потом быстро навели мост. И батальон вышел на Викторе-Луиза платц, метрах в 150-200 от рейхстага. Это было перед 1 маем.

Нового танка вместо сгоревшего не давали, обычно мы получали машину из ремонта, из бригадного или армейского тыла, но такой танк был ненадежный, шел "на честном слове" и часто ломался. Машины, приходившие в бригаду с армейского ремзавода, были куда надежнее, там танки латали на совесть… Новые боевые машины мы получали только, когда бригада полностью теряла в боях свою материальную часть и нас отводили на переформировку.

Тогда начались тяжелые бои, немцы всегда шли в атаку при поддержке танков, бронетранспортеров, у них была высокая механизация. Вот танки представляли для нас самую большую опасность, потому что единственным средством борьбы с ними у курсантов имелись только бутылки с горючей смесью. Но в итоге мы научились пользоваться ими - надо было просто пропустить танки через окопы, а когда они уже уходили, то по корме бросить бутылку, и такая тактика принесла нам пользу, немцы вскоре почувствовали, что постоянно в атаках теряют танки.