Галкович Борис Геcселевич

В 1916-м году моя мама первый раз вышла замуж за некоего Алексеева, служащего банка. Она тогда была гувернанткой у своей же тёти. И прямо в 1917-м – родился я. До 1920-го года мы жили, как нормальная семья. А в 1920-м мой будущий отчим, Галкович Гессель Савельевич, вместе с двумя его приятелями имели звания в рядах Красной армии. Самые маленькие: они занимали должности командиров взводов в 66-м кавалерийском полку. И они искали квартиру, чтобы жить в Тбилиси. А у моей мамы и отца – Алексеева – была квартирка, где была как бы лишняя комната. Они её сдали – и эти три парня поселились там. Возник роман, и решили они – мама и этот Галкович – организовать новый брак.

Тогда мама вышла замуж вторично: за Гесселя Савельича, и в 1920-х годах они вместе в рядах Красной Армии прошли и Дербент, и Баку – и вернулись в Тбилиси, где я родился и где ранее жила мама, русская, Писарева из Запорожья, где жила её семья, куда она приехала в качестве гувернантки к своей тёте, родной сестре моей бабушки, которая там хорошо устроилась.

Когда мне надо было в 1930-х годах получать паспорт, то у мамы возникло желание, чтобы мне сделали фамилию Галкович. А я вообще послушным был мальчиком. Только спросил: «А можно ли тогда и отчество тоже поменять?» - «Пожалуйста». И вот я с тех пор – Борис Гесселевич.

Шли годы, советская власть в Тбилиси устраивала новую жизнь. Военные подразделения и соединения снова располагались где-то на территории города, как это им нужно было. Там есть такое предместье, Навтлуг: одна железнодорожная остановка по направлению к Баку. Вот во второй раз мы поселились уже там. Это был 1924-й год. На территории полка было здание, где разместили всех командиров. Дали комнату и Галковичу. Но моей маме тесно было там жить (потому, что ещё до революции она «получила воспитание»), и ей хотелось построить в Навтлуге домик. Они всё это организовали. Всё толково. Недалеко от расположения полка был участочек – они его сняли, как положено, построили домик, и с 1924-го по 1932-й год мы там жили. И Гессель Савельевич был очень доволен.

В 1924-м, когда мне исполнилось шесть лет, меня отдали в школу недалеко от конечной трамвайной станции Навтлуг. И я туда мальчишкой бегал за три перегона. В 1931-м закончил семь классов, выучил грузинский язык. Что дальше делать?..

У меня возникло какое-то расположение к радио. Тогда оно было не такое: тогда были детекторные приёмники. Увлекся я этим. А ещё у меня была страсть к электричеству. На нашем участке, в нашем доме – всем им заведовал я, строил все линии. А участок – большой: у нас и сараи были, где жили свинюшки, козы, коровка маленькая. За всем этим надо было наблюдать. Я, конечно, в маму, наверное, удался: любую инициативу развивал. Говорю: «И животным нужно электричество!» Взял да провёл его от дома в эти сарайчики…

В целом это сказалось, когда надо было выбирать, что делать после окончания школы. Я говорю: «Конечно, в электротехнический техникум, в Тбилиси». Обратились – а его перевели в Кутаиси. Ну, туда ехать никому нам не захотелось, и я остался так. А тут у мужа бабушки был сын, который работал заведующим чертёжным отделом учреждения «Закводпраис» [Так у автора. – Прим. ред.]. Этот сын решил: «Я могу мальчика учить черчению и копировать». И вот я к нему ездил домой – и в течение трёх месяцев он меня учил. Дело пошло очень хорошо: я справился со всем, что он преподавал. И он говорит: «Ну что же, я тебя могу устроить учеником в моё учреждение, где я начальник отдела». Пожалуйста. Устроил.

Вот работал я там работал, а тут в 1932-м году Гесселя Савельевича пригласили в представительство Грузии в СССР. Это дипломатический уже орган. Ну, он согласился, и летом мы оказались здесь, в Москве. Жили сначала у родственницы Гесселя: Смоленская площадь, знаете? Там – здание, а внизу – магазин. Жили недолго: несколько месяцев. Сняли комнату: Даев переулок… это на Сретенке, если Вы знаете. От Сухаревской площади – к Сретенским воротам, первый же переулок налево.

Моей маме, конечно, и тут хотелось иметь свою квартиру. Тогда это было трудно, это 1932-1933-й годы. Напротив Даева переулка – Большой Сухаревский. Он ведёт к Трубной улице, к этому Центральному рынку, и сейчас он существует. И где-то посередине мама нашла старую развалюху. Деревянный двухэтажный такой домик. А там оказался очень хороший подвал. На улицу выходили окна, даже вот столько было видно дневной свет. Но главное, что подвал был заполнен хорошим грунтом, песком. И вот началось строительство.

Построили квартирку – и жили там, пока Гесселю не выдали настоящую квартиру. Это уже когда он из представительства ушёл и стал работать в военной академии имени Фрунзе на хозяйственной работе. Заведовал отделом снабжения всех слушателей. От академии ему выделили квартиру на Октябрьской улице. Знаете – площадь Коммуны? Площадь Суворова теперь, дом Советской армии – и идёт Октябрьская улица… она и сейчас идёт: в Марьину рощу, там к Мосторгу этому Марьинскому. И вот где-то там – дом 29… в общем, эту Октябрьскую пересекает улица Трифоновская, которая ведёт от Рижского вокзала сюда, на Бахметьевскую. Вот там на углу, в прежнем трёхэтажном домике, когда-то там был штаб Советской власти в 1917-е годы. Он – такой «коммунальной» структуры: то есть первый этаж – магазин, второй этаж – 26 комнат-квартир, на третьем этаже – то же самое. И нам дали большую комнатищу, метров что-то около сорока.

Где я учился – школа-десятилетка, причём роскошная. Есть такой Милютинский переулок, он раньше Фурманов или ещё как-то назывался. Вот тут у меня план Москвы 1916-го года висит – можно посмотреть. Между Сретенкой и Мясницкой он шёл. Там эта знаменитая телефонная станция, главная. Так, ещё будучи в девятом классе, я захотел пойти после школы в Бауманское, институт этот известный сейчас и очень престижный. Он давал мне развитие моих интересов к электричеству. Технический университет.

Мой друг школьный, член партии потом, был даже секретарём райкома партии Дзержинского района, где мы жили… в общем, такой хороший парень – он тоже захотел в этот институт. И мы на курсах начали готовиться к экзаменам туда, но я по неосторожности стал там спорить с преподавателем насчёт революции 1905-го года. И мне поставили «неудовлетворительно». И что было делать? Благо, у меня в десятом классе изменились интересы. Мне захотелось стать дипломатом. Ну, раз так – пошёл я на Кузнецкий, там в самом начале – угол Сретенки и памятник Воровскому, если помните, в глубине. Угловой дом. И там находилась справочная. Я туда пришёл – и спрашиваю: «Вот, как мне быть, хочу учиться, потому что решил то-то и это…» - «Ну что, надо кончать истфак». И рассказали, как и что. Хорошо. И я уже настраивался на истфак.

В 1936-м году окончил десятилетку, подготовил документы – и пошёл на истфак в МГУ. Всё сложилось удачно, сдал экзамены вступительные, и с 1936-го по 1941-й год учился и закончил этот исторический факультет… а там и война началась как раз.

Последний госэкзамен – 25-го июня 1941-го года. А я удачно закончил, так что готов был для партии и правительства куда угодно, естественно. И нас, наиболее крепеньких – а я действительно был… уже в школе стал заниматься физкультурой, и из меня получился шахматист классифицированный. У меня был 4-й разряд.

А потом и теннис. И с ним из меня тоже получился неплохой игрок. Все эти годы до войны я играл… конечно, молодой, всегда на стадионах… в том числе, был такой стадион в Самарском переулке, теперь это проспект мимо главного спортивного нашего здания. Я это просто упомянул, потому что там был хороший стадион, я туда ходил, учился, а потом перешёл в ЦДСААФ, в парк. Там были самые лучшие теннисные площадки: двадцать штук, передовые во всей Москве, спортивная секция. Я был, конечно, в детской секции – и, конечно, старшиной, конечно, все льготы сыпались на нас, на детей, я там спокойненько заработал 3-й разряд по теннису. Это много. А потом у меня пошло дальше после войны, когда всё благополучно закончилось, я теннис продолжил, и из меня получился 1-й разряд. В высшем списке я был сороковой: в Москве это здорово. Из четырёхсот перворазрядников – сороковой!

Ваш отчим работал в представительстве Грузии, потом в академии Фрунзе. Его репрессии не затронули?

Затронули. Но, Вы знаете, эти вещи везде в семьях старались скрывать. Так сказать, по известным причинам. Кому приятно? Но выяснилось уже позже – был такой Галкович, родственник Гесселя Савельевича, какой-то дальний, двоюродный, потому что его мама, Гесселя, дважды выходила замуж или трижды, и там у этих евреев, понимаете, были и двоюродные и троюродные братья и сёстры. И я с ними здесь, в Москве, знакомился. С кем-то был в хороших отношениях, могу об этом тоже рассказать…

Так вот, выяснилось: этот Галкович был на должности генконсула в Сан-Франциско в эти годы: 1935-1936-1937-й, а я был на моём факультете. Но его арестовали – и о нём потом никакого слуха не было. Вот это родственник! Из остальных – никто репрессирован не был. Не был ни на территории, занятой немцами, ни в каких-то лагерях: нет, всё чисто.

25-го июня Вы сдали последний госэкзамен. А как Вы узнали о войне – и какое было ощущение?

22-го июня у нас начинались соревнования в Москве. Первенство Москвы командное. Было личное, каждый за себя – а было командное, специально организованное. И где я был 22-го июня? Воскресный день – я, конечно, на кортах. Надо было судить, помогать… И в это время играл поставленный выступать на наш корт сын Демьяна Бедного, Придворов такой был, мой ровесник. Хорошо уже играл. Всё было спокойно. И вдруг в 12 часов – выступление: сначала – радиоведущий, а потом – Молотов. Всё, война. Ну, что? Все, конечно, были в шоке. Но – что делать? Побежал… что на факультете делается, надо было узнать.

Связался – всем сообщили, что в три часа будет митинг. Все были извещены, кому что делать. И вот среди крепеньких на нашем факультете выделили группу, которую надо было с самого сначала пустить в ход…

22-го июня – было ощущение, что война будет быстрой и победоносной, «малой кровью на вражьей территории»?

Нет. По-всякому. Тут мысли обо всём ходили. Скажем, я считаю, что если бы Сталина не было в Москве – ещё неизвестно, что было бы и с ней, и со страной, и где бы я сам оказался.

А тогда у советской власти, конечно, для нас многие проекты были. Для молодёжи, студентов. Наша партийная организация связалась с соответствующими органами. Это был Краснопресненский район. Там военная часть выделила для МГУ-шников направления: кому, куда… факультетов же много было. Так вот часть этих вот сильных студентов и ещё часть крепеньких из учившихся на 4-м курсе – их направили на рытьё противотанковых рвов, на реку Снопоть. Это примерно сто километров южнее Рославля. Знаете – Смоленск, Рославль? И деревня Снопоть на том берегу, на западном. А Десна шла «вертикально», в меридиональном направлении.

- Задание получили?

- Да.

- Садитесь в эшелоны.

30-го июня – в эшелоны. Всё, сели. Взяли, что попало, и – поехали. Вот приехали 31-го июля – и эту Снопоть мы долго искали… но – не я, а – кто командовал. Точку, где приземлиться, где нам выделили участок.

Началась работа на этой стороне. Копали там противотанковый ров. Я помню, один мордовский парень давал высшую норму, семь кубометров выбрасывал. Я – меньше, что-то шесть… на втором месте оказался. Ну, копали – и всё.

А туда к нам, студентам, была прикомандирована строительная рабочая часть московская. Всё руководство в виде начальника участка, главного инженера, двух табельщиков, ещё хозяйственники там какие-то, машины для того, чтобы перевозить строительные материалы... И из всех студентов на этом участке остался один я. Почему-то я понравился всему руководству – и они меня включили в свой список.

То есть вот в эту строительную часть?

Да. А у других через месяц закончились работы, потому что на той стороне уже были немцы. И студентов стали развозить, они стали уходить. Это было где-то в конце августа.

А ещё будучи там, на участке – все в этот период горели интересом знать, что делается на фронтах.

- Надо слушать радио.

- А где радио?

Радио оказалось в деревне Снопоть, в сельсовете. Хорошо.

- А кого за ним закрепить?

- А вот Галкович у нас есть.

- А что такое, чем он замечателен?

- А он знает стенографию!

У нас же все учебники дореволюционного издания были изъяты – и мы учились только по лекционному материалу, что нам докладывали допущенные к преподаванию педагоги. Я – сразу сообразил: «Да ведь я же ничего не запомню, а записывать за всеми этими – это сложно. Что делать? Так у нас существует стенография! Ты можешь научиться. Где? А у нас в Москве, здесь вот, напротив Политехнического музея, есть ещё музей Москвы – там и школа».

И я подал заявление на курсы, вместе с девочками в классе целый год изучал стенографию. Когда достиг способности записывать с речи со скоростью 85 слов в минуту, я решил: не надо мне съездовскую квалификацию иметь, я не собираюсь иметь профессию стенографа, хватит. Мне для истфака достаточно того, что я умел. Действительно, я всё записывал, и обнаружилась даже ещё возможность перепечатывать. Я научился на машинке: кстати, вот она у меня стоит. Вся жизнь у меня прошла в работе на ней…

Значит, вспомнили: «Так у нас есть Галкович! Пусть он будет освобождён от копания, направляйте его к радио столько раз, сколько будет информация». Вот я этим и занимался.

А потом нас – управление – решили отправить укреплять оборону под Киев. Хорошо, поехали. В Нежин приехали, поели огурчиков знаменитых нежинских – уже поздно в Киев. Уже немцы у Киева. Куда? Обратно. Куда обратно? Уже получили соответствующие люди направление. Сначала – к Курску, укреплять Курск. Мы – поехали…

Добирались – тяжело. Вот на войне, конечно, не узнаешь, где опасность наибольшая. Пока мы ехали, немцы бомбили всю эту линию до расположения основных наших сил – где-то там на границах Украины и России, в этом районе. Там всё ещё наша земля была. Так всю эту дорогу бомбили – и каждый раз нужно было проявить, в общем, умение, сноровку. Ну как «сноровку»… я помнил из прочитанного, что дважды в одну и ту же воронку бомба не попадает. Вы знаете это?

Да, слышал.

Всё. Это – основное! Я, конечно, этим пользовался. Другого выхода не было, чтобы сохранить жизнь. Конечно, были жертвы: немцы всегда точны. Но наш эшелон, хотя и получал удары, но для многих всё обошлось хорошо – и мы приехали под Курск. И здесь нас распорядились послать туда, где мы должны были укреплять подступы противотанковыми рвами. Там и обустроились.

Я работал в управлении этого участка на должности плановика. Ну, что ещё историку можно дать? Он же стройку не знает – но его можно иначе использовать. Потом – они все хорошо расположены ко мне были, хоть я и не всё знал. Я, конечно, знал, что делается на фронте, потому что всё слышал и стенографировал. И всё это я переживал: и о массовых пленениях к западу от Десны... Киев взяли, и сколько пленённых было – всё это я знал.

Конечно, чувство жизни – оставалось, как у каждого человека. Я соображал: а куда идти? Идти я хочу – на фронт, но ещё было некуда, ещё было так всё распылено, что – сиди! Вот тебе дали задание – и работай. Так что здесь обошлось без участия во фронтовых операциях. Вот только справка о том, что я с июля 1941-го по март или апрель 1942-го года находился в качестве работника вот этого 67-го военно-полевого строительства. Она и сейчас сохранилась у меня.

Немцы напирали на Москву, и как раз Гудериану, командующему танковыми войсками, удалось на направлении Минск–Брянск–Курск 2-го октября 1941-го года перерезать шоссе на юг, Москва–Воронеж–Ростов. Так вот, в предвидении этого наш участок решил переменить направление работы.

- Отправляйтесь в Саратов!

И мы – или до 2-го октября, или тут же сразу – отправились.

У кого тогда были эшелоны – садились и ехали, а так – пешком. И я помню: Курск, потом Борисоглебск, а от Борисоглебска – прямая железная дорога на Саратов. Вот туда и прибыли в начале декабря… видите, сколько добирались?! Потому, что было тяжело с дорогами: всё же шло на фронт, а мы – от фронта. Добрались – и что? Встретили Новый год, как полагается. Ну, мы же люди.

Дали нам участок. Но участок не рытья, а создания вот этих противотанковых укреплений отдельных, которые целиком отправлялись на фронт: ежей, надолбов, срубов, блиндажей…

Вот это – строительство! Так проработали до мая-месяца, а там и на нас выпала мобилизация: потому что немцы-то были уже после удачной своей операции под Харьковом на Юго-Западном фронте, где Конев пострадал, где были ошибки в нашем командовании…

Знаменитый разгром.

Да. И мы вынуждены были оставить эту часть Донбасса, в которой были, потому что Ростов уже туда-сюда два-три раза переходил. В общем, Генштабу уже были ясны планы немцев: Баку и – куда ещё? Естественно – Сталинград. Вот и готовили эти направления для обороны. А войска – прежде всего надо было иметь, прежде рвов и ДОТов.

И вот в Саратове – мобилизация.

- Кто?

- Ну, вот Галкович может поехать, если он хочет.

Отправили в лагерь для подготовки живой силы. Где-то городочек был… Райский или Ряжский, на Волге. Вот там на окраинах был устроен лагерь для подготовки. Отправили. Я там пробыл май, июнь – а немцы в это время подошли к реке Чир уже. А Чир – значит, вот такая [Показывает.]: Дон – идёт от Воронежа к Сталинграду, делает такую загогулинку, и – к Ростову. Так Чир вот тут был, а тут – переезд через Дон на Калач, такой город. Он и сейчас существует. В хорошем месте. Так вот, уже половину этого расстояния от Ростова до Сталинграда немцы освоили – и упорно долбали наши войска по направлению реки Чир. Она идёт тоже в «вертикальном», меридиональном направлении.

1941-1942. Немец – под Москвой, идёт на Сталинград, Кавказ… Не было ощущения, что страна – пропала?

Таких мыслей у меня не было. Пока я жив – я живу, я ползу. Вот «ползти» всем надо было. И я Вам рассказываю, где и когда я «полз»!

Когда Вы прибыли в лагеря – в какие войска попали?

Пехота, но отправили меня в артиллерийский дивизион, и у меня осталась их красноармейская книжка, а потом отправили в мотострелковую бригаду под Сталинград. Рядовым. Несмотря на высшее образование. Это я могу объяснить. Как раз начиная с моего набора на истфак в 1936-м году ликвидировали военную кафедру. Это – было. Поэтому если раньше мы все радовались, студенты 3-го курса, что освобождены от этого, то вот в боевой ситуации мы остались, в общем, неподготовленными.

В лагерях мы пробыли до июня 1942-го года. А июнь, я говорю, начался с того, что немцы вышли на реку Чир, и уже властям военным нечего было делать, а нужны были силы, нужно было кому-то ложиться в землю. Всё. С боевой техникой – тоже было не сладко. С обмундированием. Что нам дали… мне подошли чешские ботинки. Наши ноги – русские – отличаются от других лаптей, знаете? Изящней. И, в общем, мои ноги попали в эти ботинки.

Потом дали винтовку – образец 1891/10 или /30. Штык, вроде, ещё был… или их сняли перед самой выдачей? После эту деталь вспоминал – не могу вспомнить. Противогаз, шинель, и – никакой техники!

- Где зенитные орудия?

- Нету у нас зенитных орудий.

- А мы – кем?

- Просто пехота.

И этот самый дивизион, батарея наша – так и была пехотная. Вот ответ на Ваш вопрос.

Как Вы считаете, Вас в лагере учили именно тому, что нужно на фронте?

Конечно, всё, что давали в лагере – обязательно нужно было знать! Начнём, скажем, с портянок. Когда мы были уже в Сталинграде – через месяц там нам дали проверку, как люди готовы. Погнали на полста километров. Так половина, если не больше, натерла ноги. А ведь портянку нужно мотать – грамотно! Вот деталь. А потом – винтовка. Я с ней вообще не имел знакомства. Надо же было как-то познакомиться.

Куда Вас направили из лагерей?

Посадили на теплоход. Вниз, к Сталинграду – очень удобно. Была сформирована часть. 38-я мотострелковая бригада, куда входил мой артдивизион. И вот, подъезжая к Сталинграду, командование решило пригласить меня на должность замполита. Потому что – самая подходящая фигура: только что окончил истфак, комсомолец… хотя уже там, на факультете, после 1937-го года я стал колебаться: а вступать ли мне в партию?

И сделали меня замполитом, политруком батареи, у меня четыре треугольничка было. Дали сержанта. Были петлицы – и там кубики и треугольнички. Вот для младшего командного состава была норма: замполит приравнивался к старшине. Старшина и я – мы имели эти четыре треугольничка. Но дальнейшей практической пользы этого – не проявилось. А чего я буду лезть куда-то? Это было мне несвойственно.

Когда мы добрались до Сталинграда, то здесь надо было уже знать, куда отправляться. На линию фронта, куда? Ну, выяснилось. Два дня провели в самом городе, я видел все эти фонтаны… где дети, которые теперь на фотографиях фигурируют. Видел Сталинград живой, как он есть, видел эти заводы, которые там на севере, Мамаев курган... вот за эти дни я видел всё ещё нетронутым.

Значит, потом нас посадили на машины – и к Калачу переправили. Накануне – перед переправой нашей бригады – предыдущую разбомбило прямо на мосту. Потом всё это починили – и мы ночью переправились, около 25-го июня. Куда? А там уже осваивать свой рубеж по реке Чиру: его северную часть… потому что южную часть – другая армия получила, 62-я знаменитая, которая потом так и дошла, отступая, до Сталинграда, постепенно уступая свою полосу.

Надо сказать, что немцы главный свой удар наносили с северной части. Линия фронта – по Чиру. Так они решили. У них был план: овладеть Сталинградом 25-го июля. Ну, как известно, этого им так и не удалось. А весь эффект именно нашей службы на этом фронте – это на месяц мы удлинили защиту территории нашей, и, соответственно, подготовку её обороны: там в Сталинграде уже готовились ко всему. Там проявил свои качества полководца Москаленко. Это один из родоначальников, не считая Жукова, строительства крупных танковых соединений. И именно Москаленко сформировал первую танковую армию вообще в нашей Советской Армии. И возглавил её. Он ещё не был генералом. Был полковником или ещё чем-то. У него есть ведь сочинения, они тут у меня стоят…

Мы были формально причислены к 62-й армии, но Москаленко нас взял специально для своей операции, потому что он с юго-восточного направления, с южной части этого фронта по реке Чиру старался срезать клин, который немцы по северной части пытались, форсировав Чир, продлить дальше: для того, чтобы выйти на Дон. Потому что впереди-то для них был ещё Дон, который надо было форсировать. Для того, чтобы взять Сталинград, надо сначала Дон преодолеть. В общем, у них по плану был этот удар там. Не один, потому что раза три-четыре приходилось немцам снова и снова, через какой-то промежуток времени – неделю, десять дней – снова форсировать этот Чир. Что-то им удавалось после первого раза, после второго раза, но всё равно направление они сохранили, а Москаленко решил ударить им в бок.

Для того, чтобы действовать на этом направлении, сосредоточить силу своего главного удара, нужно было обеспечить фланги, что мы и делали. Значит, с юго-востока нашу бригаду поставили в заслон. А фронт – открыт! И мы ушли в оборону, в самую обычную. Выкопали трёхметровой глубины окопы – и лежали, ожидая, что будет дальше. Надо сказать, что мы это дотянули до 20-х чисел августа.

Какая наша жизнь была? Это, практически, лежать. Потому что стрелять – не по кому было: немцы не пытались ни разу как-то атаковать, обойти. Могли ведь построить план иначе, как-то этот рубеж взять. Масса вариантов. Они не делали этого.

Но всё же – нет, стреляли мы. По ком? А по самолётам немецким.

Как немецкая авиация подавила нашу – так её и не было видно. Об этом пишется и в литературе. Есть ещё академик Самсонов, специалист по Сталинградскому сражению, больше всех он сделал. К сожалению, материалов, источников по тому периоду – где было бы более-менее точно всё – нет. Все штабы всех подразделений нашей мотострелковой бригады – вообще исчезли из расписания войск, когда 62-я оказалась у Сталинграда. Этой бригады – не существовало, её разбили. Так вот, а мы – сидели, стреляли по самолётам, и это было полезное дело. Подбили пару штук – это подъём настроения!

Питались мы – приезжая кухня была, известная эта, на двух колесах. За водой ездили… я не знаю – это нужно рассказывать? Детали…

Конечно. Это же как раз жизнь на фронте!

Да, простая жизнь, и – именно фронтовая. Мы, конечно, без воды не существовали, всегда нужна была вода. Значит, вся эта область, Придонье – из степи состояла, она и сейчас – степь. Так в этой степи были такие места, где били ключи. Кому выпала очередь – тот и приносил воды.

Со мной был такой случай: я пошёл, а немцы – не только бомбили, но и стреляли из дальнобойных орудий. И вот около этого самого данного источника, куда мы были «прикреплены», поблизости было несколько танков подбитых наших. И вот я однажды набираю воду – налёт. Что делать? Опять: не теряться, а что-то делать! А что? Ну не стоять же так! А нужно вот сюда, вот под этот танк подползти [Показывает.] – и ждать там, выжидать. Я это и сделал – и остался жив, видите? Это – один эпизод.

А один раз мы участвовали в атаке. Атака – особая была. Степь эта – покрыта высоким бурьяном, мне – вот так вот. [Показывает.] Выше головы. И была задача нам поставлена какая-то частная, отвлекающая, второстепенная: не относилась к главному удару. Задача была: нашему отделению – это двенадцать или одиннадцать человек – поручили выступать в полосе такой-то ширины. И во весь рост мы не могли встать. А куда ползти? Причём ползти ещё потемну, начиная с рассветом. Куда? Как?! Но вот дали эту команду начать операцию. Ползти – к танкам, где засели немцы. Это вот к тем подбитым, которые у ключа были. Наши танки… может быть, где-то и немецкие: бои там как раз проходили.

А немцы засели – и защищали свой фланг от всяких неприятностей с нашей стороны. Главный удар у них – там, северней, но здесь – тоже надо было защищаться, вот они и придумали засесть в эти танки. Прекрасное укрытие. Стоят они чуть где-то повыше… Ясно, выбрали лучшую позицию. И – постреливали.

Мы начали ползти. Один мой боец – командовал отделением, кадровый сержант. Хороший мужик, толковый, очень знающий. Он говорил конкретно: кому как двигаться и что делать. Один среднеазиатский солдат не выдержал, встал в удобном месте в этой поросли – и начал ругать немцев. Его тут же – фить! – прострелили, и он там и погиб. Ну, не выдержали нервы, бывает и такое.

А рядом со мной как раз вот этот командир отделения получил ранение вот сюда. [Показывает.] Подмышку. И это можно было перевязать, я помог – и он ушёл в тыл. А что ему делать? И вот мы остались одни, а через некоторое время до командования батареи дошло: бесполезно. Наверно, из общего анализа, что – не выходит, ничего не даёт. Отозвали – и мы отползли на свои исходные позиции. Вот что было у меня в плане первой памятной такой военной встречи – и вообще из опасных, где что-то могло произойти, но не произошло.

Ну и где-то около 20-го августа – команда: отходить. Я мог быть ознакомлен со смыслом, как замполит, но – не понадобился я. Мы стали отходить. Как происходило практически, кто из нас друг с другом общался в ходе этого отступления – я не могу рассказать, у меня не осталось в голове. Не помню.

В общем, отошли мы к району чуть севернее Калача. Это берег Дона. В том месте, в этой малой излучине Дона он – крутой, изрыт, там скалы. А нас осталось человек двенадцать из батареи всего. Командир приказал остаться всем, а мне дал задание найти штаб дивизиона, узнать: а что делать? Я – пошёл… а что делать? По этому району всему Придонья, Прикалачья – искать. Ногами.

Когда я, не найдя никого, пришёл через два-три-четыре часа назад – то в этой воронке, где мы сидели, были только трупы. Бомба в неё попала второй раз. Прямое попадание, вот так случилось. Никого не осталось из батареи, я один.

Что делать? Ну, куда идти? Конечно, надо к Сталинграду, а я – на том берегу Дона. Надо переправиться. Хорошо. Спустился к реке, ищу возможности. Кто-то вплавь, кто-то на лодках, которые нашлись, какие-то средства ещё такие использовали... – другие, из других частей. Из моей – так никого я и не видел.

Нашёл лодку, посадил двух раненых – и переправился. Переплыть этот Дон просто так – я мог спокойно, но – один. А я хотел вот так сделать. Тут проявилась какая-то моя инициатива, и я переправился с ними на тот наш берег. Спокойно сдал кому-то этих раненых. И там у них свои пошли дела.

А я – что? Выкупался. Об этом я никогда не забывал: что я человек, между прочим. Выкупался, всё. А – ночь уже. Что делать? В это время Сталинград пылал огнём, высочайшим пламенем! Ну, наверное, на километр оно поднималось!

Как немцам форсировать Дон и дальше двинуться к Сталинграду – там километров пятьдесят-семьдесят, наверное, перешеек этот, но не больше ста. Было ясно, куда идти: от Калача дорога такая косая немножко, он – чуть-чуть выше параллели Сталинграда.

- Вот так, вот туда и иди!

- Да больше и некуда же было…

Направо-налево – кругом войска должны быть, по рассуждению, немецкие. А наши все – разбиты.

Я направился – и уже утром обнаружил разбитую нашу машину… убитый водитель…

- Всё, иди дальше по той же дороге.

И так получилось – я следующей ночью уже продвинулся достаточно. Голодный, с собой ничего не было. Прохожу деревню, а в ней – подбитые куры. Из одной сварил себе, что нужно было…

По сути дела, Вы выходили из окружения…

Ну, вообще, точно не было известно: где, кто, когда и куда. Полная неизвестность. Только к вечеру я оказался в таком районе, где слышу крики: «Братцы, немцы!» В чём дело? Оказывается, какие-то передовые части немецкой танковой армии прошли этот участок, где был я и эти русские тоже. А они шли впереди меня. Вот слышу этот сигнал. Тут уже надо серьёзнее подумать, что делать. Ещё: «Немцы, немцы!..»

Я решил в этой ситуации, куда идти.

- Обратно?

- Сомнительно, что это даст.

- А куда мне? С географией – знаком. К северу от Сталинграда Камышин находится, дальше – Саратов.

- Так, а где наши силы? Конечно, на северо-востоке.

Я и принял направление. А можно было ориентироваться по Луне, по звёздам, по Сталинграду, который по-прежнему пылал и горел... это вот тот пожар, который его уничтожил, августовский.

Ну вот, я пошёл. Уже – максимум внимания: куда каждый шаг?! Но тут немцы начали стрельбу. Стреляли-то не прицельно, поливали из пулемётов, это же не винтовки… И так случилось, что мне попало в позвоночник. Когда меня что-то плюхнуло – я сравнил, как с теннисным ударом: вот такой же, если теннисным мячом влепили. Шлёпнулся на землю. Туда – руку левую. Вытаскиваю, а она – в крови.

- Ага, ранение есть, да.

Ну, начал дальше работать.

- Ноги – как они у меня? Какая работает, что работает?

- Работают. Боль. Что дальше? Могу я дальше ползти?

- Могу.

И пошёл дальше ползти. Уже и на карачках, где мог, выгадывая всякие возможности какие-то, которые сохранились…

Дошёл до двух наших солдат. Лежат. Но они уже по сравнению со мной были стариками: где-то по сорок лет… а мне – двадцать четыре. Я говорю: «Пошли, ребята. Вы здесь погибнете». А сам уже вышел из зоны обстрела, да и немцы перестали стрелять: уже темнота, а они же не видят эффекта своей стрельбы. Постреляли – и кончили. Я – не орал, не плакал, не взывал. Старался себя не выдать. Я говорю: «Идём со мной, вас тут возьмут!» - «Нет, ты что?!». Растяпы. Вот видите – два человека?! Уговариваю, доказываю – ничего не помогает. Так что я – думаете, лёг с ними? Ничего подобного. Я выполнил свою задачу. Добрёл через несколько километров до нашего, оказывается, заградотряда! А я об этом ничего не знал, потому что, находясь там, в обороне, мы никаких сведений не имели…

Вам и приказ №227 не зачитывали?!

Нет, не знал! А, в июле же это было…

Это я позже догадался, что они, наверное, были заградотрядом, потому что – маленькое подразделение. Когда уже после этих всех событий я стал кое-что вспоминать, анализировать – тоже интересовался, а как это всё прошло и почему я живой остался. Опыт-то приобретался. Из всего, что делалось, приобретался опыт, везде он брался, внутри откладывался. Ведь в тех условиях было невозможно предсказать, что тебе не понадобится.

В общем, по-видимому, тот командир, который меня остановил – он мне просто ничего не сказал. Ну, что это заградотряд. Нет, он выполнял своё без всякого объяснения, как офицеры это всегда делают. Зачем он о себе будет рассказывать какому-то солдату? Он только сказал: «Давай, покажи, что у тебя там с ранением», потому что шла проверка. Это может быть саморанение, это может быть ещё чего-то. В общем, он должен определить. Ну, он определил, прежде всего, что это прошла пуля разрывная через мягкие ткани – и вышла в пяти миллиметрах от костей. То есть если бы это попало в кость – я бы вряд ли дополз, вряд ли бы сидел сейчас здесь, понимаете? Вот это он определил.

Потом: «Давай документы, что у тебя там…» Типа – ты, может быть, вообще бежал бегом? Проверка шла…

Во-вторых, винтовка. Сдаю, как полагается. Принял он винтовку, а она у меня записана же! Вот противогаз, пожалуйста. Вот тебе комсомольский билет, вот тебе красноармейская книжка. Я – ничего не скрыл, не выбросил… как это бывало, видимо, по рассказам других, кто боялись. А я – ничего не боялся. Я выполнял своё решение, как соображал. Удачно. И даже отдал бинокль, который взял у убитого водителя машины. Я жадный же, взял на всякий случай. Сдал это. Ну, он видит: всё нормально. И – показывает, куда мне дальше:

- Давай, вот…

Там был посёлок Ренок, до которого потом немцы добрались. А дальше они уже не смогли двинуться. Стоит на Волге. Характерный пункт. А ещё дальше – Камышин.

- …вот тебе направление.

- Всё, слушаюсь.

И – пошёл. Дошёл до Камышина. Кругом раненых – конечно, полно. Все госпиталя там – «летучие», всякие – заполнены. Оставаться мне там было ни к чему.

А пока вот это расстояние – что я ел? Там бахчи же, сталинградские же эти арбузы. Я на них и нажал. Ну, в Камышине меня там ещё подкормили.

- Что дальше делать?

- Иду на Саратов!

И где-то в середине октября, или к концу там, я дошёл… оказался в Саратове, увиделся со своей частью. Все они – на месте, живы, здоровы.

Это вот та, строительная?

Да.

- Что дальше?

- Ну, дальше – иди в военкомат.

Пошёл в военкомат. «Вот что, мы вас направим на курсы младших лейтенантов в Тамбове!» - «Пожалуйста». Меня и направили. После них я уже стал лейтенантом. Потому что сдал экзамены на «отлично» и получил звание, и с тех пор у меня книжка офицера.

Как долго длилось обучение на курсах?

Как положено: они же были двух-трёхмесячные – два-три месяца.

И меня тогда – в Татищево… это под Саратовом. Как вот Мытищи у нас – так там Татищево. Маленький городочек, в котором обосновались те военные части из данного фронта и вообще этого округа, преобразованные в запасные полки, где просто готовили военную силу. Людей учили. Меня назначили туда командовать взводом.

А в это время дело шло к Курской битве: это другое сражение, куда меня не направили. Я не знаю, по каким соображениям. А какую-то часть окончивших эти курсы – направили.

Пришёл в Татищево – и со мной решил познакомиться ПНШ (помощник начальника штаба полка), из Воронежа человек. Уже, так сказать, привыкший к этой работе. Вся работа учебная шла через него. Он со мной стал знакомиться, как и со всеми, с разными. Ну, человек грамотный… просто он знает, что к чему у кого выяснять. И говорит: «Знаете что, я вас оставлю в той должности, как наметили, но фактически вы будете работать у меня внештатным помощником по обучению солдат. То есть составление планов, руководство занятиями, программы все – это вы будете делать». Он сам – не успевал. Работы у него, естественно, было много. Я говорю: «Пожалуйста». И стал у него работать.

А в это время я переписывался с моим отчимом. Он попал в Москву после Бреста, где слушатели военной академии Фрунзе, где он работал, проходили летние лагеря 1941-го года. А когда он оказался в Москве – то был направлен в одну из наших армий, которые обороняли московский фронт. Она, по-моему, числилась 5-й… это можно вообще выяснить, но это неважно. И он там и продолжал службу.

Мы с ним списались через маму, конечно, потому что мама оставалась в Москве: работала в госпитале по уходу за ветеранами. Со мной имела переписку – и сказала: «Вот, папа – там». А я его называл папой, между прочим, без всякого напряжения. Человек очень хороший, настоящий человек, хоть и еврей. У меня не было никаких предубеждений, так что мы с ним жили нормально, как люди.

Я и раньше с ним списывался, объяснял ему свою ситуацию. Говорил: «Возьми меня отсюда». А теперь уже, будучи в Татищеве, я ему пишу снова: «Возьми меня на фронт!», потому что мне самому не видно было такой возможности.

Есть руководство нормальными этими военкоматами – у них есть Галкович, он направлен куда-то, но он – работает, а не воюет! И всем хорошо, и ему хорошо, и вроде бы не надо его трогать. Но это он сам беспокоится, сам хочет на фронт! Когда опять-таки можно было побыть не на фронте и наверняка остаться уже в живых, он говорит: «Давай!» И знаете что? Он таки оказывается под Смоленском!

К маю-июню 1942-го наши уже раз отогнали немца: это было развитие первой победы под Москвой. Отогнали – и папа проходил службу во втором эшелоне, в штабе армии. Ему сравнительно легко было организовать вызов меня, потому что это – войсковая часть, фронтовая. Штаб армии, 5-й армии конкретно. Он это и организовал через командующего армии. Командующий располагал возможностями вызвать такого-то лейтенанта оттуда-то.

И всё было сделано. Всё прошло соответствующую фиксацию, не вызвало никаких возражений. И в сентябре 1943-го года я получаю направление: прибыть в расположение штаба 5-й армии в таких-то километрах от Орши. [Так у автора. – Прим. ред.] Я и поехал. Ну, опять добирался, как мог. Но ехать по своим частям – легче. Прибыл, попал в отдел кадров.

- Да, хорошо, знаем, что Вас тут отчим, да. Куда Вас направить?

А в отделе кадров уже было известно, что в генеральном штабе у нас были такие отделения, где работали не только на сегодняшний день, а работали «вперёд». Одним таким будущим родом деятельности была организация – представляете, как далеко думали?! – послевоенной учёбы Советской армии. То есть всего её послевоенного складывания. Пока что она вот дерётся, несёт потери – а мы думаем о том, что у нас она будет новая, сильная и так далее. И что для этого нужны кадры.

Вот сейчас, между прочим: в чём трудность школ или госпиталей? Нет же кадров! Кому лечить людей, кому со школой сейчас заниматься, когда в нашей сегодняшней ситуации не все учителя довольны своей работой в школе? А учёба без учителей – невозможна. А у нас – есть вот такой контингент, как офицеры, имевшие военный опыт, которые должны быть учителями в этих всех военных школах разного ранга. И придумали, во-первых, создать и укрепить такое отделение – по изучению и использованию опыта войны, представляете? По изучению и использованию опыта войны! И туда нужны кадры. Так вот, где их взять? А в войсках нынешних, которые на фронте! А где ещё их искать? В госпиталях? Там – тоже искали. И было у моего этого начальника отдела кадров штаба 5-й армии такое указание: готовить кандидатов для направления туда. А что придумали? Не только отделения в Генеральном штабе организовать, а здесь в строевой части штаба 5-й армии создать отделение при оперативном отделе: по изучению опыта войны. Это из кого? Начальник – подполковник, старший помощник начальника отделения – майор, и помощник – капитан.

- А у вас вот – капитан. Куда его?

Я уже стал капитаном после Татищева.

- Знаете, пока идите в оперативный отдел, там поработайте, а потом мы оформим иначе.

Так и сделали, и я стал работать прикомандированным к оперативному отделу. Это значит – октябрь, ноябрь, декабрь, январь 1944-го. А в 1944-м – что уже пошло? Пошла Польша. Уже мы были на границе с ней.

А эта служба изучения использования опыта – развивалась дальше… скажем, у меня – было задание вести журнал боевых действий армии. Здесь я – как академию кончал, потому что писал всё, что делала армия в составе ста тысяч человек: очень крупное соединение! Да ещё и вот такого знаменитого командующего, как Крылов Николай Иванович, который был вообще мастером прорыва (в качестве которого он и приобрёл известность). Очень талантливый человек.

Вот что я делал. Основная обязанность – это вести журнал боевых действий, знать, что делают все отделы. Соображать, а зачем они это всё делают. Объяснять это будущим историкам. А я-то – историк как раз, между прочим. Я-то знаю, что в архиве будет и должно лежать. И через некоторое время из штаба фронта присылают командующему нашему докладную: хорошо у вас в вашем штабе армии делают журналы боевых действий!..

Кроме того, у меня опубликована одна статья. Приехал в наш штаб Ваш коллега из какой-то газеты. Ко мне. Говорит: «Вот у меня задача: описать бой ночью…» - «Пожалуйста». И мы с ним сочинили статью. А он взял и поставил мою фамилию. Такой вот журналист. Отправили, она опубликована оказалась в журнале… как бы «частного» порядка, военном. Но у меня и другие статьи пошли потом в жизни.

Вот так я и работал в этом отделении. Выполнял отдельные другие поручения, когда надо было, как представителю высшего штаба, быть в штабе корпуса, в штабе дивизии, вести контроль всех, кого угодно было контролировать ведущему операцию. Тоже, понимаете, работа. Тоже не очень такая обеспечивающая жизнь…

Потому что майор – у меня в моём штабе оперативного отдела, в блиндаже многометровой глубины – попал под прямое попадание авиабомбы немецкой, и – погиб. И такие случаи бывали.

Или – перед началом наступления на Березину и этим знаменитым освобождением Минска мне дали задание: садись в У-2 и отправляйся к командующему соседней 39-й армией под Витебск. А моя 5-я армия получила участок от Орши, где она стояла, когда я приехал – и севернее, вплотную к этой 39-й армии, в направлении – Богушевск. Это пункт, на который получил задание нанести главный удар весь 3-й Белорусский фронт!

Но лететь на самолёте – не очень хорошо. Там по-всякому выходило. На маленькой высоте – и то за ними охотились. «Хорошее» задание. Ну, выполнил я, приехал к командующему, доложил, вручил, что нужно, взял ответ... «Слушаюсь!» Сел, отправился обратно – и вот я живой. И такие случаи бывали.

Вы до конца войны были в этом отделе по изучению опыта?

Да.

Ранее Вы были назначены замполитом батареи. А каково вообще было отношение солдат к замполитам?

Вы знаете, полностью функции замполита мне не пришлось выполнять. Я это показал даже на том, как наш политрук не ввёл меня в курс дела при объявлении отступления.

А как Вы сами относились к замполитам, политрукам, комиссарам?

Я – так, как меня воспитали на историческом факультете. Перед Вами сидит сторонник марксизма-ленинизма. Я решил поступить на истфак, пройдя даже 1937-й год и выполняя все другие поручения… то есть какие «поручения»… мы – публиковали труды. С каких позиций? Марксистско-ленинских. А я не стал что-то брать из западных теорий, структуралистских там, волюнтаристских. Я пришёл работать. Меня эта теория вполне устраивала. И сейчас лежат – да вот она, в зелёной папке [Показывает.] – научная работа, которую я начал в 2007-м году, которую сейчас закончил, желая вот в последние годы, месяцы жизни – дополнить новизной нынешней жизни… Вашей.

Я теперь Вашей жизнью интересуюсь. Меня привлекает теперь информатика, без компьютеров которой Вы никуда не денетесь, если захотите быть учёными. И не только учёными, а и если Вы перейдете в бизнес-компании всякие. Там без информатики – то есть без владения ЭВМ – Вы никуда не денетесь, если захотите быть человеком…

Какое отношение в войсках было к СМЕРШевцам, особистам?..

Я был знаком с Особым отделом по штабу армии. У нас там был Особый отдел… и я проходил проверку на допуск к секретным материалам, иначе меня бы не оставили в оперативном отделе. Всё это проходило через Особый отдел, да.

Вы вышли из окружения – и на эту проверку никак не подействовало то, что Вы в нём были?

А какое окружение? Я не был в окружении. Я же оттуда выбрался благодаря моим ногам.

Когда Вы стояли в обороне на Чире, продовольствие Вам привозили. А как кормили – сытно?

Прекрасно!

Можете ли сравнить по питанию фронт, лагеря, курсы младших лейтенантов и запасной полк?

Армия – не нуждалась. Всё было в порядке. Мы были сытыми. Я потерял на службе десяток килограммов, максимум. А физически я был способен на всё.

Сто грамм – на фронте выдавали?

Да. Было положено. Никакого разврата, никакого безобразия.

А был какой-то порядок, или как привезут – так и выдадут?

Не знаю, я не интересовался. Так как я не стремился к алкоголю, то – пожалуйста, хоть бы и не выдавали…

В этом моя сила, что я удержался в жизни от алкоголя. Хотя сейчас я бы начал с Вами выпивон… просто сам себе в последние пять лет запретил: из-за того, что возраст. И – берегу эффект от лекарств: я же таблетки принимаю. Вот и держусь.

У Вас еврейские фамилия, имя, отчество. Вполне возможно, что на фронте Вас могли принимать за еврея…

Да. Точно. Но ко мне нигде не было проявлено каких-то обидных оскорбительных выражений. Меня нигде не задерживали по ходу службы. Я заслужил лейтенанта – и далее всё по порядку давали. В Татищеве – старшего лейтенанта, потом – капитана... Я просто не помню. Но это видно по списку. Никаких там…

Когда Вы служили в запасном полку – там был переменный состав: солдаты, которые обучались – отправлялись на фронт. И в запасном полку был постоянный состав, в который входили Вы. Как относились к Вам солдаты, которые из этого полка шли на фронт?

По-деловому. Со всеми солдатами у меня происходили только деловые контакты.

А где Вы встретили победу?

Победу – в Москве. 9-го мая. Как это получилось – а вот так. Значит, моя 5-я армия, пройдя Богушевск, Березину, пройдя Вильно и этот литовский город… Каунас, да – форсировала реку, которая граничила нас с Восточной Польшей. В январе 1944-го года, когда наши начали уже бои по захвату польской территории и подходили к Одеру – вот в этот момент наша армия получила свой участок на подходах к Берлину. Но мы не дошли. Потому что мы перед этим выполняли операцию по захвату Кёнигсберга, и пока мы им не овладели – нас туда к Берлину не пустили. Кончили мы с Кёнигсбергом 10-го апреля. А уже планировалось изменение планов: не к Берлину. Там и так уже всё ясно было:

- Поезжайте в другом направлении: в Японию. На Дальний Восток. В Маньчжурию. Вот там вы будете наносить главный удар на 1-м Дальневосточном фронте, а место дислокации – Спасск Дальний, знаменитый, воспетый ещё с гражданской войны…

Война заканчивается, победа уже видна. И Вас отправляют на Дальний Восток, то есть заново на войну! Какое было ощущение?

Естественно, радостное. А чего? Я всё время настроен на войну. Конечно, в моих мозгах не было места думать о какой-то карьеристской цели. У меня шла в моих мозгах одна мысль: участвовать до конца в армии, никуда не убежать – вот и всё! Так было. И я даже не знаю, как она там получилась, эта война с Японией.

Итак, 9-е мая 1945-го года Вы встретили в Москве. Как Вы узнали о победе, какое было ощущение?

Ехали мы на эшелоне. 10-го апреля кончили с Кёнигсбергом, штаб решили в ближайшие дни отправить. Войска другие – все отправляли. Нас посадили где-то вот в этих числах, после 10-го апреля, и мы доехали до окраин Москвы в 4 часа утра 9-го мая 1945-го года. И где я оказался? А у меня в эшелонах – мои вещи, какие-то хорошие там продукты... Куда я поехал? Поехал – домой, на Октябрьскую улицу. Ещё не зная, что конец войны…

Хотя, может быть, вру.

Может быть, уже там в эшелоне утром 4-го стало известно… люди проснулись – уже сказали. Может быть, это я просто не помню. Дома-то 9-го мая я уже знал: я мог идти на Красную площадь вместе со всеми, с толпой, праздновать. Но я пробыл всё время дома, с женой, с ребёнком. И эшелон стоял, переброшенный на Ярославскую дорогу с Белорусской: это же готовили. Мне нужно было к таким-то часам прибыть – я и прибыл без всяких, проведя целый день в кругу семьи – и нигде не поцарапанный, никем не оскорблённый.

Вашу армию отправили на войну с Японией. Вы не могли бы описать подготовку к Маньчжурской операции?

Готовили операцию на главном направлении удара. Надо было пробить те эшелонированные линии обороны, которые японцы создали. Они же там под Харбином всё закопали в землю на километры!

Если сравнить японских солдат и немецких – кто был сильнее?

Японцы – были морально сломленные люди. Это уже не вояки. Сидели они в ДОТах по границе – уже одиночки. А не те подразделения, которые сперва сели эти ДОТы защищать. Их уже не было. Они все в плен попадали запросто, толпой.

Ваша армия была в Восточной Пруссии, в Прибалтике. Какое было отношение к Вам местного населения?

Мы часть Прибалтики заняли, да. Шла война, там надо было остаться людям живыми. Редкие противники, которые были – они не выступали. Не имело смысла. Их же при любом протесте – сажали… чего им бороться? Отношение было спокойное абсолютно.

А что делалось в Литве, Латвии и Эстонии – я не знаю, я там не был. Дальше. У нас же латыши были в числе устанавливающих Советскую власть в 1917-м году, так что их можно и оттуда начинать судить. Но – жизнь есть жизнь. Люди сейчас выбрали другое – ну и пусть живут.

А в Восточной Пруссии какое было отношение местного населения?

А никакого. Там они только попадали в плен.

Ваша армия дошла до Харбина. Харбин до революции – это была столица…

Русский город.

…так называемой «Жёлтой России», а после революции – город с очень большим процентом белоэмигрантов. Какое было отношение к Вам русских, которые проживали в Китае?

Прекрасное. Мне очень понравились, во-первых, русские женщины, которые торговали в магазинах харбинских: я же был там! Это единственное, куда мне было ходить. В какое-то учреждение – зачем? Я не интересовался. Но по магазинам – ходил. Что мне понравилось – не товары, чёрт с ними! – мне нравились женщины. Я около них и шастал. Они к нам чудесно относились. Кто мог – останавливался только там.

Ну, надо было русским жить где-то, оставшись там на время: то есть оккупируя Маньчжурию. Чтобы её очистить от японцев совсем.

А мы – вернулись в свой городок в Дальнем Спасском… и я жил там в японском городке, где жили японские солдаты. Что на память оставлял – даже не помню… но это всё уже давно исчезло, потому что просто одряхлело.

Спасибо, Борис Геселевич, за очень интересный рассказ!