Флоринский Павел Борисович

Опубликовано 02 июля 2017 года

4626 0

– Родился я в Ростове, ярославском. Жили на площади у трактира. В нашем доме в основном жили железнодорожники. Озеро (оз. Неро) – через город, пройти центр, мимо кремля, и на берег выходишь. Я вырос на этом озере, любил его. Отец часто рыбачил, – у нас и лодка была. Брат не особо любитель, а вот дружок мой Борька Калашников, тот да. Так мы с ним постоянно, я – на нашей лодке, он – на своей…

Закончил я восемь классов, и хотел было ехать учиться в Рыбинск, – был там какой-то авиационный техникум. Но дело в том, что отец у меня работал начальником станции. И его вдруг перевели в Кольчугино, что во Владимирской области. А там техникум обработки цветных металлов. Думаю – «Пойду туда». Было это все в 1939 году.

Поздней осенью вдруг вижу на заборе объявление «Набор в аэроклуб». Об авиации я мечтал с детства, поэтому моментально метнулся туда с документами. Меня приняли – прошел комиссию. Ну, и началось. Зимой подготавливались в теории, экзамены сдавали. А весной 1940 года начали летать. Весна выдалась в тот год хорошей, «погодистой». Короче говоря, уже в мае мы закончили, сдали летные экзамены…

Мне все удавалось на отлично. Считаю, что был хорошим курсантом. Когда пришло время выпустить меня в самостоятельный полет, мой инструктор Жижин влез на крыло, положил мешок с песком в переднюю кабину… и я пошел. Были у нас такие курсанты Паша Фролов и Колька Горбачев. Когда пришла их очередь, он вместо мешка с песком в кабину посадил меня и сказал: «Ты пока ничего не трогай. Но если уж что-то будет, то ты знаешь, что надо делать». Но обошлось, ничего трогать не понадобилось. Они оба сделали по три вылета, и только потом начали летать самостоятельно. Короче говоря, считаю, что летал отлично.

В мае приезжает отборочная комиссия из Тбилисской школы пилотов. Мы слетали, показали, что можем. Смотрят личные дела – кого брать с собой. Меня сначала взяли, но потом мандатная комиссия смотрит – а мне семнадцати лет нет. Май месяц… а мне только в июле семнадцать будет. Вычеркнули. Когда кандидатов посчитали – не хватает народу. В итоге меня взяли с расчетом, что когда будем принимать присягу, то мне уже семнадцать исполнится. Так я остался в этой школе.

Закончили мы обучение 21 июня 1941 года. Экзамены сдали – и никаких выпускных мероприятий. Вроде обещали нам младших лейтенантов, а вышли сержантами, – такой пришел приказ. Ну что, уже 5 июня я ушел на фронт. Поначалу особого «посыла» не было – все фронтовые аэродромы разбомбили немцы, остались только те, которые находились глубоко в тылу.

На фронте все разбито, посылать нас некуда. Начали формировать в Баку новый полк, 266-й истребительный. 5 мая считается днем его формирования. Мы же прибыли в полк 25-го числа. Механиков прислали из Иркутска. Такие же молодые ребята, как и я. Летчиков, по-моему, было двадцать три человека. Все из Тбилисской школы, и в основном кольчугинские ребята, которые со мной учились в аэроклубе.

– Механика своего помните?

– Сначала был Калуров Юра. А потом, на МиГах – Половинкин Леня. В школе мы учились на И-16. МиГи пришли зимой в начале 42-го. Мы в повоевали на них, и потом сдали в другой полк.

– К вам МиГи новенькие пришли, или уже потрепанные?

– Трепанные уже. Прошли огонь и воду. У меня так вообще горелый был, восстановленный. Я посмотрел формуляр – на нем до меня летал майор Нога.

(Нога, Митрофан Петрович — командир эскадрильи 70-го ИАП 110-й САД. Участник боев на Халкин-голе. ГСС от 17 ноября 1939 года. За время конфликта на ХГ и ВОВ сбил 10 самолетов лично и 8 в группе. Прим. – С.С.)

– Как Вам МиГ после Ишака?

– Вы знаете, не очень-то я был в восторге. Когда в школе учились, у нас там висел плакат «И-200/МиГ-1». Такой красавец! Мы все думали: «Вот бы на нем полетать». А как сели на него – тяжелый, неповоротливый. Правда у МиГа была хорошая высотность, под 7200, – мощность двигателя на высоте сохранялась. Двигатель АМ-35а. На «Илах» такой же стоял, но без наддува. У МиГа с наддувом потолок двенадцать тысяч с лишним. Я сам двенадцать тысяч на нем набирал.

– На Вашем МиГе, какое вооружение стояло?

– На всех стоял пулемет УБС 12,7 мм крупнокалиберный, и два ШКАСа 7,62.

В полку мы летали каждый день. Пару дней в неделю выделялось на подготовку материальной части: осматривали, занимались профилактикой… Помнится, в школе я сделал всего-то три полета по кругу, и тут уже война началась. Даже экзамен по двигателю не успел сдать, и я уже сержант, летчик 266-го полка. Быстро все… Считай, зимой я уже ночью начал летать.

Один раз нас послали в ночной вылет над Апшероном к бакинскому прожекторному полю. На прохождение маршрута выделили четыре самолета. Нам сказали: «Если будет светить больше трех прожекторов, то возвращайтесь». Первым взлетел командир эскадрильи. Через некоторое время гудит – возвращается. Он туда сунулся, а там весь Апшерон – это сплошное прожекторное поле.

После того, как наш комэск вернулся, за ним пошел Жора Мочешников – тоже возвращается. Третьим взлетел Петр Алексеев – и тоже вернулся. Четвертым я пошел. Как начали светить! Столько там прожекторов, что я не мог посчитать. Где там возвращаться! Горизонта нет. Только держу, чтобы не сбиться, стрелки – основной курс. А потом голову поднял – на капоте здоровая круглая луна! «О! – думаю, – Теперь меня слепите, сколько хотите. Луна мне ориентир, и это как раз на восток». И я с этим шаром на капоте пролетел.

Потом рассказывали, что командир корпуса вышел покурить, и как увидел зарево из прожекторов, сразу дал команду: «Немедленно прекратить! Сейчас летчика убьют». Ему отвечают: «Ничего, все нормально. Летчик прилетел». А потом с этими прожекторами всегда я дело имел. Больше никого не посылали – только меня. Прожектора там… в Жмеринке – три прожектора, да во Львове – пяток. На трех тысячах над Жмеринкой ходил. А тут (в Апшероне) на семи тысячах светит еще ярче, чем на трех тысячах.

В Баку мы базировались на аэродром Аджигабул. Потом перелетели на полевой аэродром Карасук. Затем перебрались в Сангачалы на берегу моря. А после сели в горах в сорока километрах от Баку. Там гора такая примечательная, плоская, с небольшой выемкой, километра два с лишним в диаметре. А выше метров на триста-четыреста еще одна такая же плоская гора. На ней обустроили полигон – стреляли по наземным целям.

В марте месяце нас перебросили в Махачкалу. Первая эскадрилья на МиГах расположилась в Махачкале, а вторая и третья – в районе Улан-Хол. Там по берегу Каспийского моря идет железная дорога Астрахань-Махачкала. Вот возле нее и находился грунтовый «аэродромчик» Улан-Хол, а чуть дальше «Черный рынок».

Со мной тогда летал Миша Быков. Мы вместе учились в кольчугинском аэроклубе, вместе в полк пришли... А в 44-м его сбили наши зенитчики. Причем они ведь летели в облаках. А эти (зенитчики) умудрились их сбить по звуку мотора. «Особняк» тогда покатил бочкой на ведомого, Женьку Веретенникова: «Ты его сбил!» Тоже мой ведомый, кстати. И чего он с Быковым полетел, не знаю. Чем я тогда занимался?.. Потом начали разбираться, и поняли, как его сбили – прямое попадание 72 мм зенитного снаряда! Пробило сидение, парашют… снаряд голову оторвал ему, и улетел в фонарь. Дыра в фонаре… потом обнаружили, понимаете?..

Лето там просидели спокойно. А 27 сентября нас подняли парой. Оказывается, на Баку шел разведчик. Взлетел я и Жора (Георгий Иванович Мочешников). Он на Яке, а я на МиГ-3.

– Почему смешанный состав пошел?

– Не знаю. Як-то получше МиГа будет...

– На высоте-то хуже.

– А на высоте никто и не летал.

– Так разведчик же шел…

– Ну и что?.. В общем, у него на Яке стояло радио. И ему по радио дали команду идти на Буйнакск. А я в это время только шасси убрал, голову поднимаю – разрывы зениток. Присмотрелся – идет Ю-88, беленький крестик. Ну, я ему (Мочешникову), значит, крыльями помахал, и вперед. Не потерять бы, – его (Ю-88) еле ж видно. Да еще облачка небольшие. Часов восемь утра было...

В общем, я за разведчиком развернулся, держу его. Оглянулся – я один. Жора ушел по команде на Буйнакск. Около Дербента я начал немца нагонять. Тут он меня заметил, пошел в разворот. И вот если бы он плавно развернулся, и пошел бы в море, то я б его не догнал. Но он крутанул на 180 градусов – и я у него оказался прямо под хвостом, да так близко, что заклепки видно. Очередь одну дал по науке, с упреждением на скорость полета цели. А потом – дал по «бакинским», со скольжением...

Когда по конусу стреляли в скольжении, все тридцать пуль попадали в конус. Это скольжение придает пуле скорость равную скорости цели, и ты попадаешь туда, куда целишься. И никаких упреждений брать не надо. Короче говоря, я две очереди успел дать с одной стороны, и выскочил на другую. Оттуда опять пристроился, еще очередь дал. Тут он «даванул» со снижением, и ушел от меня.

Смотрю – у него горит левый мотор. А высота где-то тысяча метров. Уже стрелять какой смысл? Я за ним на полном газу иду, думаю: «Вот зараза, сейчас уйдет». А он опять разворачивается, и вдоль берега идет на Махачкалу. Иду сзади него, примерно в километре, чуть не плачу. Он уже горит. Подумалось: «Может и догорит, не доедет туда?». Линия фронта тогда была в районе Гудермеса. Он как раз до Махачкалы долетел…

И вот у меня до сих пор прямо перед глазами стоит. Летит самолет, горит. У него вдруг отделяется правое крыло, – которое горело. В это же мгновение остальная часть закручивается, крылья складываются… а моторы-то работают! Все сразу – в «мясорубку». И только один парашютист повис.

Мне кажется, летчики сразу – в «кашу», а повезло одному из тех, что сидят сзади. Сверху сидит стрелок-радист, и плюс нижний – бортмеханик, тоже стрелок, кстати. Пулемет ходит вверх и вниз. Думаю, больше шансов выскочить было у верхнего. Когда самолет перевернуло, он оказался внизу, и ему оставалось только вывалиться. В общем, мгновение ока, как говорится – вот был самолет, и вот его нет. Одни только осколки мелкие полетели, да парашют распустился.

Этого с парашютом потом на берег вынесло. У него дырка в виске, и пистолета нет. Получается, застрелился. У них строго с инструкциями было: если их в нашем тылу сбивают, во-первых, молчать им было приказано… а этот еще сказал: «Нас атакует истребитель». Ну, и, во-вторых, полагалось застрелиться, чтобы в плен не попасть.

– Когда Вы атаковали, по Вам наверняка стреляли бортстрелки?..

– Стреляли, конечно. Получил восемнадцать пробоин. От винта оторвало кусок, около втулки. Хороший такой кусок. Около гондолы радиатора дыры были. В плоскости несколько дыр. Колесо пробило. Но я сел, удержался на посадке.

– Трассы видно, когда атакуешь?

– Нет, без трасс.

– Звук попаданий в ваш самолет слышали?

– Нет, не слышал.

– А кто немецкого летчика нашел?

– Никто не искал. Труп прибоем вынесло на берег. Его все видели. Сразу подобрали, а куда дели, Бог его знает. Мой внук недавно нашел этот экипаж по интернету. Летчик Хейнеман, второй пилот Гирольд, бортмеханик стрелок-радист Крамер, и четвертый Хаус Хейнц. Родственники в Цюрихе жили. Внук с ними связался. У них этот экипаж пропавшим до сих пор числится.

(По сводке потерь: 27.09.42 потерян Ju88D-1, бортовой № 430285 (T5 + DK), цель задания – Краснодар – Баку – Махачкала, место гибели – неизвестно, экипаж (Ofw. Heinemann E., F.; Fw. Girold H., Bo.; Uffz. Kramer W., Bf.; Fw. Haus H., Bm.) пропал без вести. Прим. – С.С.)


Жора Мочешников тогда переживал страшно: «Я ж видел, как ты мне крыльями покачал! А мне команду дали – туда идти. Я и пошел по команде, а не за тобой».

Сейчас я понимаю – все равно бы я один остался, потому что после пяти тысяч Мочешников от меня бы отстал. Да он бы туда и не залез. Так что мне суждено было одному догнать его… и прикончить!

Когда я вернулся, Жора уже сидел на земле и уже все знали, что я сбил самолет. Начальник ПВО Махачкалы, Яковлев Сергей Александрович (потом он у нас начальником штаба полка был), вот он позвонил в полк: «Ваш летчик сбил самолет, и он упал в гавани».

Перед посадкой я прошел над аэродромом, и как дал боевой разворот… победный. И тут мотор – «вр-р-р» – скис. Я ж его тридцать минут на полном газу гонял. Когда механик провернул винт, из патрубков потекла вода. Это от перегрузки, что я завернул на радостях, пробило прокладку. Короче, потом меняли мотор...

– Сто грамм не принимали по случаю победы?

– Там значит так было – мне дали за сбитый разведчик пять тысяч. А я эти пять тысяч отдал комиссару и говорю: «Купите спиртного, и мы…». Приказ выдавать «по сто грамм фронтовых» вышел, но нам их не давали, ну, а тут вот, после полетов зайдем, чирикнем.

– А что можно было купить на пять тысяч?

– Ну, я не знаю куда они делись до копейки, но он купил канистру коньяку и канистру спирта. А вообще, на пять тысяч много можно было чего купить. И если бы я их матери отправил – она бы много чего прикупила.

А после этого боя под Новый Год перелетели в Кумторкалу, а потом в январе – в Грозный.

В Грозном у нас МиГи отобрали, взамен дали эскадрилью И-16-х. Мы перелетели в Моздок и Батайск, с посадкой в Кропоткино для заправки. Когда из Минвод вылетели после очередной заправки, смотрю – у меня один ведомый (Сергеев Григорий) отстает, отстает… Я второму – Веретенникову, махнул рукой – «Лети за группой», а сам пошел посмотреть. Тот (ведомый) пошел разворачиваться, садится. А там степь кругом, ровно – садись куда хочешь. И тут он, похоже, увидел аэродром, и начал разворачиваться туда. А высота у него где-то метров триста. Похоже сорвал… В общем, только брюхо светло-голубое мелькнуло. Потом клубы пыли, мотор покатился… но не загорелся. Убился, уткнулся в землю. Вижу, как бегут к нему со всех сторон. Содрали с него гимнастерку, сапоги… Местное население (усмехнулся). Пока войска подъехали, он уже раздетый лежал. Я вернулся обратно в Минводы, сел, докладываю, что летчик упал там-то, показываю на карте...

На утро я, Жора Мочешников на Яке, командир полка Титов на УТ-1 полетели на Батайск. К Батайску подлетаем – все небо в разрывах. Но налет уже закончился, немцы улетели. Сели, нас сразу же на противоположную сторону аэродрома. Мы двигатели выключили – и тут снова налет. Титов на КП побежал, а Жора Мочешников свой Як запустил (у яка движок воздухом пускался), полетел воевать. А я на «Ишаке», мне запустить нечем. Стартером попробовал – не крутит аккумулятор. Пока я бегал за автостартером, налет кончился, и больше в тот день ничего не было.

(Мочешников Георгий Михайлович, 1922 гр – младший лейтенант, заместитель командира АЭ 266-го ИАП. Погиб 01.04.1943. Посмертно представлен к награде «За оборону Кавказа» приказом от 19.02.1945. Прим – С.С.)

После этого налета все наши И-16, сколько их было – все побили. Двое, Нечушкин и Чупеев, так и не вернулись, вообще. Говорили, что Нечушкин таранил, мол, кто-то с земли видел. Но это в полковых документах нигде не зафиксировано.

(Нечушкин Василий Иванович, 1920 гр – старший лейтенант, командир АЭ 266-го ИАП. Сбит в воздушном бою 27.03.1943

Чупеев Иван Иосифович, 1921 гр – старший сержант, командир звена 266-го ИАП. Сбит в воздушном бою 27.03.1943.

Оба посмертно представлены к награде «За оборону Кавказа» приказом от 19.02.1945. Прим – С.С.)

Гриша Садовник, и кто-то еще, сели на брюхо в поле. Семь или восемь самолетов сели. Из них только два, Сурков и Гончаренко целые. Остальные все побитые до такой степени… вплоть до того, что лоскутки висели на хвосте.

После этого боя у нас, вообще, все самолеты отобрали, и целые, и побитые. Разоружили, от слова совсем. Мы сидели ждали. Они бомбят – мы сидим, смотрим. Я вместе с девчонками оружейницами в щели сидел. Высунул голову, а они меня зашипели: «Очки убери! Блестят – штурмовать будут». Очки снял… Короче говоря, мы с неделю сидели безлошадные, а потом нас отправили в Иваново за Харрикейнами. Получили эскадрилью Харрикейнов – девять штук.

Летели через Сталинград, в Бекетовке сели на дозаправку. Приземлились, нам говорят: «Идите за аэродромом посмотрите, там интересно». Пошли туда – две воронки громадные, от «пятисоток», а может даже и от тонных бомб. В одной несколько тысяч немцев лежит, и в другой не меньше. Два слоя трупов, слой извести, слой трупов, известь… Воронки глубокие, тысяч на сорок немцев. Сверху уже землей присыпать начали, только руки и головы торчат. Спросили у ребят:

– А наших куда дели?

– На Мамаевом Кургане похоронили…

После Сталинграда на Харрикейнах воевали. У него четыре пушки 20-ти миллиметровых «Испано-Сюиза». Только один самолет был с нашим вооружением: две пушки ШВАК, и четыре РСа, реактивных снаряда (балки под крылом). Вот немцы боялись. Как увидят черный разрыв – в рассыпную. Они разбирались, что у зенитки – белый разрыв, а у РСов – черный.

– Какое впечатление на Вас произвел Харрикейн после МиГа?

– Да такой же, как и МиГ тяжелый и неповоротливый, да еще и высота у него не очень-то.

– А что бы Вы предпочли, МиГ или Харрикейн?

Харрикейн, наверное. На нем удобнее воевать. Он высоко не летал, но вот вооружение у него – это да. Я над аэродромом «Юнкерса» поймал, дал по нему очередь… был «ероплан», а стала куча хлама. Как в кино показывают – машина едет, потом облако пламени, и нет ничего. Так же и с этим Юнкерсом – хлопок… и только одна стойка с колесом на аэродром упала, – мне потом рассказывали. Это было в Батайске – моя вторая победа.

Там я сбил еще три самолета.

– Опишите бой, пожалуйста.

– Да тут же в суматохе, на Харрикейне. Но в разных боях.

Потом немцы прекратили летать в светлое время суток, уж очень большие у них были потери. Одним днем над Батайском мы сбили восемнадцать самолетов. С мая они начали летать только ночью.

Как-то в июне ночью на три тысячи поднялся, осматриваюсь – на западе светлая полоска, а на земле уже темно. Вдруг вижу три разрыва – бум, бум, бум... Бомбы! Я над разрывами развернулся и давай вверх-вниз. Немцы обычно обходили цель, разворачивались на запад, вставали на курс домой через эту станцию Батайск, бросали на нее бомбы, и без поворотов шли прямо домой. Откуда они ходили, не знаю, может из Мариуполя, может из Полтавы… Батайск – станция важная. С марта по апрель ее бомбили чуть ли не каждый день. Ровно в восемь часов, можно было часы сверять. А потом перешли на ночной режим.

Так вот, той ночью я одного, – это был «Хейнкель», – в темноте все-таки заметил. Догнал… Запускаю барабан пушки, в нем десять снарядов. Он запускался пружиной, а потом автоматика взводила этот барабан. Помню, у меня она тогда «разрегулировалась». Бог ее знает… в общем, пушка десять снарядов сразу выпускала – и на этом все. Пока «Хейнкеля» догонял, белая пелена тумана понизу легла. Подошел к нему близко, дал очередь. Из пушек 40 снарядов сразу вышло. Он (Хейнкель) не загорелся, пошел со снижением, и не меняя курса, вошел в облака. За ним туда лезть? Высота – триста футов! А это считай девяносто метров. Как сейчас помню, триста двадцать шесть футов – сто метров. На девяноста метрах вниз в облака идти? Нет, увольте. Выскочил я из них, пошел по курсу «Хейнкеля». Никаких взрывов, огней – ничего не видел. Думаю, ему этих сорока снарядов хватило. Скорее всего, экипаж погиб, а самолет пошел планировать. Прямо по курсу был Азов, а дальше Таганрогский залив. Может он в море упал, поэтому вспышки не было видно…

– Получили на него подтверждение?

– А как его было получить? Считаю, что сбил. А там считали, что я не врал – мне записали его.

– А тот «Юнкерс»? У Вас наверняка были свидетели. И нашли стойку шасси…

– Тот взорвался прямо над аэродромом. Подтверждение написали начальник штаба и комиссар полка. Ну а третий во время воздушного боя буквально на мгновение попался в прицел. Дал по нему короткую очередь, и сразу отвернул. Чуть промедлишь – по тебе очередь будет. Я сделал вираж, но видел в каком направлении пошел подбитый, и где он должен был упасть. Туда потом на По-2 полетели – точно, лежит. Местное население подтвердило, и обломки самолета дымятся.

– А если сравнить три самолета: И-16, МиГ-3 и «Харрикейн»?..

– Все они разные. Но И-16 откровенно слабоват. Маневренность, конечно, у него была исключительная, а вооружение слабовато. Да и скорость уже маловата была.

– У Вас были пулеметные?

– Да, у меня стояло два синхронных и два в крыльях – итого четыре ШКАСа. Опять же, если из них тысячу восемьсот выстрелов за очередь дашь – мало не покажется. Правда бронеспинку они не пробивали, а вот если такая хорошая очередь попадет по фюзеляжу, то она его расстрижет.

– На «Яке» довелось полетать?

– В Махачкале у нас остался один «Як», на котором Мочешников летал. Да и того он разбил. Техники правда посмотрели, восстановили, поменяли, где нужно было. Командир полка на нем полетал, я тоже полетал. Потом Жору Мочешникова заместителем комэска назначили, и он себе этот «Як» забрал.

«Як» – это замечательный самолет, лучше всех. «Лавочкиных» еще тогда не поставляли. А эти ЛаГГ-3 еще хуже МиГа. Неповоротливые, фюзеляж у него, черт знает, какой-то невероятной высоты. Я видел, как в Махачкале один летчик грубо сел, так у его «ЛаГГа» фюзеляж пополам сломался.

– «Арокобры» у вас появились в 1943?

– Из Батайска нас отправили в Баку. Мы там получили «Кобр» и вернулись сюда. Но войны уже не было, только за разведчиками гонялись. Быков и Гончаренко гонялись парой, их частенько поднимали в то время. Они сбили пять разведчиков.

В Жмеринке еще налеты бывали, по два или три за ночь. И вот помню, вроде я в кабине сижу, дежурю. Немцы пришли, бомбят. Взлетать бы надо, но нет, не поднимает командир полка. Странно…

И в Батайске опять же… на новый аэродром перелетели, за две недели быстренько освоили посадку без прожектора – с фарами. И вот он только один раз поднял той ночью, когда я «Хейнкеля» в тумане гнал, а больше не поднимал. Немецкие самолеты висят над нами, а КП молчит, не дает команды. Аверьянов, наш командир эскадрильи, на «Харрикейне» запустил мотор, взлетел. И сразу с разворота давай этих «Юнкерсов» одного за другим… две очереди – два костра. Это он отставших зацепил, а основная группа ушла. Сижу в кабине, думаю: «Чего же я-то не запустил?» Жалел страшно.

– Чем запомнилась Западная Украина?

– Чем, чем… бандеровцами – чем же еще.

Нас оставили на прикрытие объектов. Это Львов, Станислав – областные центры, и Дрогобыч – украинский нефтепромысел. А потом собрали десятку из дивизии и отправили под Бреслау. Это в четырехстах километрах от Берлина. Войска его тогда обошли, брать не стали – слишком он был защищен здорово. Немцы бросали гарнизону с Ю-52-х вооружение и продукты. Наша десятка должна была ими заняться. Но пока мы собирались, им стало не до Бреслау, уже штурмовали Берлин.

Так мы в Бреслау встретили День Победы. Как началась стрельба, подумалось – «Сейчас на нас немцы попрут и прикончат». А это оказывается была Победа.

– У вас «Яки» для ПВО как-то оборудовались дополнительно?

– Никак. На них фары стояли. Так они уже на всех самолетах кроме И-16-х стояли.

– У вас были какие-то особенные опознавательные знаки?

– Ничего не было. Звезда и номер. Номер, не помню, был, не был. А звезда была на фюзеляже около хвоста.

– Считали ли Вы подготовку, полученную в училище, достаточной?

– Нет, конечно. Три полета по кругу – что это за подготовка. А меня уже чуть ли не в парадную команду переводить.

Помню, как-то повторял посадку с инструктором. Он когда садится – видно, как направление держит. Как я сажусь, на капот смотрю – капот с горизонта сворачивает. Что ты будешь делать! Я правую ногу – он туда пошел, я левую – он в другую. Ногами шурую туда-сюда. Инструктор мне потом говорит: «Ты направление не умеешь держать». И перестал меня вывозить. Командир звена, Быстров спрашивает у него:

– Чего ты его не выпускаешь?

– Да он направление не держит.

– Давай я с ним полетаю.

Три полета со мной сделал – «Теперь сам полетишь».

И у меня один раз в жизни… коленки ходуном, и удержать не могу.

– Знаете, товарищ старший лейтенант, если можно – я бы завтра полетел.

Тот говорит:

– Хорошо.

– Только у меня завтра теоретический день.

– Я им там скажу, чтоб тебя отпустили. Приходи утром.

Ну, он утром пришел, еще один полет со мной сделал.

Ну, я пришел, вылетел, три полета по кругу сделал. И пока нашей смене очередь летать подошла –уже воскресенье 22-го. Еще надо было сделать десять полетов по кругу и три полета в зону. А я, считай, только на этих трех полетах по кругу в полк поехал.

– Сколько же у Вас часов налета было записано?

– А кто его знает. Что-то инструктор меня вывозил, да несколько полетов я сам сдал. До того еще в аэроклубе на У-2 часов пятнадцать налетал. В школе сначала на УТ-2 сначала летали, но тоже не много. Но между прочим, УТ-2 я неплохо освоил. Знаешь, раньше инструктора, когда выпустят курсантов – стоят и спорят между собой, чей курсант лучше. Мой инструктор говорит: «Смотрите, сейчас точно на три точки сделает». А я так пристрелялся – и замечательно получилось. Он всегда это дело «выспаривал» у других инструкторов.

– Вы знали, что у «Кобры» есть плоский штопор?

– Знал. И знали мы, что американцы на них не больно-то хотели летать. Нас заставляли «штопорить» над аэродромом, и затем выводить из штопора. Ручку вбок, педаль… МиГ, кстати так же «сваливался». Только у «Кобры» мотор сзади стоял – она элементарно в штопор входила. И если уж она раскрутиться, то как листок падает. А МиГ сначала входит плохо…

– Во время войны вы кислородные маски использовали?

– А как же! Между прочим, на МиГе кислородный баллон стоял за бронеспинкой. Чтобы сменить его, надо было болты открутить, что бронеспинку держат. Хотя я тогда на семи тысячах без кислорода летал, и нормально себя чувствовал. Механиком у меня был на МиГе Половинкин Леня был, я даже не заставлял его…

– Покрышкин писал, что снимал фонари у МиГов. А Вы снимали их?

– Тоже снимали. Но сначала по инструкции: сел в кабину, мотор запустил, фонарь закрыл… и на взлет. Только вот до сих пор не могу понять… когда я того «Юнкерса» догнал, то зачем-то открыл фонарь. Зачем? Высота около девяти тысяч была. Да еще полностью поднял сиденье. Обычно сидишь – прицел у тебя перед глазами. А тут мне нагнуться пришлось. Зачем я это сделал, до сих пор не могу сказать. Наверное, такое какое-то возбуждение меня охватило. И некуда его было деть. Догнал – сейчас стрелять буду… потом успокоился, закрыл фонарь и сиденье на место поставил.

– Не помните, как погиб Горбатов?

– Погиб в Стрыю. А как он погиб, бог его знает. Из облаков выпал, и в скалу. Какие-то осколки нашли в нем.

– А Денисович, в 42-м?

– Денисович погиб где-то в Улан-Холе, на Каспии. У нас было два товарища – Денисов и Денисович. Денисов у меня летал командиром звена. Погиб, когда ночью по конусу стрелял. Ночью конус освещает прожектор. Он очередь дал, отвалил, пошел-пошел-пошел – и воткнулся в землю. После прожектора ослеп, сориентироваться не смог… и воткнулся. Я почему-то не летал в ту ночь. Просыпаюсь, смотрю – койка командира пустая. Все спят, а его нет. Когда все поднялись, мне говорят: «Денисов убился».

А Денисович погиб в Калмыцких степях, когда убился Сергеев Гриша, тот что в штопор сорвался, увидев аэродром. Думаю, Денисовича вполне могли сбить.

Абрамов погиб летом. В том районе 25 августа кто-то сбил немецкий самолет. И Абрамов там же погиб. Может тот немец и Абрамов сбили друг друга. Абрамов упал на берег, а тот – в море. Считай, пропал без вести, – кто его там искать будет. Абрамов без кислорода летел. Определили, что потерял сознание и упал. Но ведь чувствуешь, когда кислорода не хватает – одень маску! Не знаю, как он не почувствовал…

А на «Ишаке» маска всегда на бороде болталась, потому что выше пяти тысяч мы и не летали на них.

Новиков, и сейчас живой. В Красково живет. Он к нам в 1943 году пришел. После войны я командиром стал, а он – у меня заместителем.

Я его два раза с «этого дела» вытаскивал. Первый раз он во Львове в парке Костюшко спел, под парами конечно, «Журавлей» Лещенко. А это запрещенная песня была. Ну и его там скрутили. Устроили суд офицерской чести, сняли звание, ко мне на исправление перевели, – он летал в третьей эскадрилье. Я его «исправил», поставил командиром звена, и опять его вернул в ту эскадрилью, к Кольке Алексееву (Николай Тимофеевич Алексеев). Буквально месяца не прошло, опять они где-то завалились. На этот раз он крепко «поддал», причем на пару с командиром эскадрильи. Их патруль прихватил. Алексеев удрал, а этого схватили, и… комендатура.

Опять я его «исправлять», через год сделал командиром звена, хотел было опять к Кольке перевести, но думаю: «Нет, пусть лучше со мной будет». И мы так друзьями всю жизнь. Вместе на одной квартире жили. Потом я стал уже заместителем командира полка. Он стал командиром эскадрильи… Это мы уже на перехватчиках летали. Потом я стал помощником командира дивизии по огневой и тактической подготовке, а он замкомом полка на мое место пошел. Но он же полетами да этого никогда не руководил, и погорел на руководстве...


– После войны на перехват разведчиков не доводилось летать?

– Нет, не летали. У нас в 54-м по Прибалтике B-47 прошел, круг сделал через Литву, Латвию, Эстонию и вернулся обратно. На другую ночь Белоруссию прошел. На третью ночь Киев облетел, вернулся. И нам буквально через два или три месяца дали перехватчики, моментально соорудили радиолокационный прицел, поставили на МиГ-17 форсажные движки. Моя эскадрилья второй в Киевском округе осваивала эти перехватчики. А первой – придворная в Василькове около Киева. Наш полк в Овруче стоял. За освоение новой техники дали мне Орден Красного Знамени. А за войну получил две Отечественных Войны.

– Как оцените вашего командира Аверьянова?

– Аверьянов пришел к нам командиром звена. Замечательный мужик, хороший летчик. Я уже тебе рассказывал, как он ночью взлетел без команды и завалил два «Юнкерса» над Батайском.

– А Гончаренко?

– Гончаренко пришел к нам в 1942 году. Педант, исключительно требовательный. Был командиром эскадрильи в летной школе.

Помню, Степан Антохин (он из той же школы) в 1942 году пришел к нам в обмотках, в шинельке. Сам худой, желтый – малярия его трясла все время. Он как увидел Гончаренко – 1.09.01, обомлел. А те ж бояре! Комэск Гончаренко в школе – гроза всех курсантов. Но ничего, Степан в полку человеком стал, тоже до командира эскадрильи вырос. Они с Быковым летали в Батайске после налетов. Их парой Титов поднимал. Пять штук разведчиков сбили. А Быков потом в Запорожье погиб.

– А Садовник?

– Садовник от начала и до конца с нами. Лейтенантом еще до войны выпустился. Когда перед войной всех в казарму перевели и постригли наголо, он хохмил: «Меня Тимошенко как постриг – с тех пор больше волосы не выросли». Несколько самолетов сбил. Два раза садился на пузо. Его в Батайске подбили.

Помню нас взяли, Гончаренко, Быкова и еще восемь человек, создали группу. Звено Гончаренко – ударная шестерка. А четверка Быкова – прикрывающие. Вот они там друг с другом ругались. Быков там орет что-то – «Ты не там!» Быков на него: «У тебя хоть один самолет сбили, или подбили? Или попал кто-нибудь в тебя? Вот и не ори!»

– Вы упомянули, что перегоняли самолеты…

– Мы два раза летали. Полк – двадцать самолетов. Гнали обычно по десять штук. А второй раз девять, потому что Тихонов Боря желтухой заболел, и его в Свердловске оставили в госпитале.

– Сколько времени длится перегон?

– Ну, вот считай. С Красноярска мы должны были садиться в Новосибирске, потом в Омске и в Свердловске. Но если за бензином смотреть, и если бензина хватит, то можно лететь сразу до Омска минуя Новосибирск. Нам тогда на это дали добро. И мы мимо Новосибирска два раза летали, и хватало бензина. На «Кобре» подвешивали четырехсотгалонный бак. Это существенно влияло на управление. Резко ногу дашь – она начинает скользить. Тут же ее тянешь в другую сторону, а она все еще туда идет. Тяжелый был бак...

«Моряки» гоняли из Америки. Их «Бостон» лидировал. Помню, когда они в Красноярске садились, у них «Кобра» взорвалась. Села, и взрыв! Только хвост на тягах заиграл. У нас, кстати «Бостоны» прямо в воздухе взрывались. Говорили, какой-то диверсант подкладывал...

А назад на поезде. Только в первый раз нас на Ли-2 довезли туда.

– С истребителями противника Вам довелось встречаться?

– Меня крепко так шибанули один раз. Групповой бой. Гнались шесть «Харрикейнов» за девяткой «Юнкерсов». Я шел крайним левым. Ну, догнал одного – очередь дал. Он задымил. Смотрю – на встречу идет «Хенкель», и прямо на одной со мной высоте. Обернулся – опять за мной никого, я один. Довожу на него. Тот бомбы сбросил, и пошел маневрировать. И в это время я слышу взрыв в самолете! Тряска такая началась, самолет полез вверх. Я ручку вниз, а он все равно вверх идет. Винт остановился, мотор разбит… Штопор. Даю ногу… в общем, передняя центровка у Харрикейна сделана хорошая. Он опускает нос, разгоняется. Выворачиваю ручку до упора – снова лезет вверх. Назад оглянулся – половины руля высоты нет, правая сторона вся битая, от руля поворотов осталась нижняя часть… когда третий раз начал выводить, высота была три тысячи.

Подумал – «Прыгать не буду. Немцы расстреливают парашютистов. Лучше посажу. Только надо угадать, чтоб высоко не вытянуть, а то опять свалится, и не низко, чтоб в землю не влезть».

А прыгать я не хотел категорически. Можно сказать, под дулом пистолета сделал все мои шесть прыжков. Был у нас такой генерал Абрамов. Вот этот прыгучий – сам прыгал, и меня за собой тянул. Прыгнет, значит, и меня тянут: «Садись». А я тогда больше девяноста килограмм весил – мне уже не положено. И все равно – «Садись».

В общем, в тот раз на «Харрикейне» угадал, нормально сел. Правда пока выравнивал, в запарке шасси забыл выпустить, не до того было… Вообще, «Харрикейны» хорошо горели. А этот не вспыхнул. На земле глянул – шесть дыр, и как раз там, где бензобак. Все разбито: трубы там шли, охлаждающие, масло, гидравлика... Осколками снарядов все разорвало, и в воздухе бухнуло облако пара, или дыма ли. Не знаю, чего он там подумал – мол, сбил меня, и поэтому добивать не стал. А я видишь сел, на таком-то самолете.

Сел значит, а все прибежали смотреть, как такой самолет без хвоста можно посадить. Посмотрели, поахали... Потом, через пару часов чувствую боль в ноге. Засучил галифе. Но они дальше коленки не лезут – не видно ничего. Еще походил – невмоготу. Пошел в туалет, спустил штаны – в ноге черная дырочка, буквально точка. Крови нет!

Получилось так, что осколок вырвал кусок сукна и втащил его в ногу. Сам полез дальше, а дырку этим сукном заткнул. Получается, крови вроде нету, а болит.

Аверьянову докладываю:

– Товарищ командир, я ранен. Осколок в ноге.

– Где, когда?

– Утром, в бою.

– А чего до сих пор ходил?

– Не слышал боли. Только потом, часа через два начал слышать.

Доложили командиру полка, а он:

– Что? Откуда? Взрыватели, наверное, разряжали?

– Да нет. В бою утром ранен…

Врачом у нас был азербайджанец, Мамедов Али Разахович. Он посмотрел, вытащил пинцетом этот кусок сукна. Уже и кровь не течет, буквально капелька вытекла. Заклеил, и говорит: «Дня три летать не будешь». Ну, я похромал, в землянке посидел, на другой день полетел. Сначала больно было, а потом ничего. Но до сих пор, как ногу выпрямлю – слышно, тут под кожей сидит. Внуки бывало, маленькие просят потрогать…

– То есть это Вас истребитель атаковал?

– Да, «Мессершмидт».

И второй раз тоже, когда я «Юнкерса» над аэродромом сбил – облако пламени… и мимо меня 109-й проносится, совсем рядом. Патронов что ли у него не было, израсходовал все. Он бы меня точно съел. А я на радостях и назад-то не смотрел…

– В кабине «Харрикейна» стояло зеркало заднего вида. У Вас было?

– Было.

– Насколько оно удобно?

– Ну, оно сильно уменьшает предметы. Так скажем, не особо хорошо, видно не очень… Надо головой вертеть, в зеркало много не разглядишь.

– Суеверия у Вас были стандартные?

– Да. Кто-то сказал: «Нельзя фотографироваться – собьют». Поэтому у меня и нет фотографий. А бриться – у меня вроде и бороды-то не имелось, не росла… а нет – бриться брился, чтоб как козел не выглядеть…

– Как проводили время, когда была не летная погода?

– У нас погода, непогода – все равно дежурить, и днем, и ночью. Я всю войну просидел в готовности №1. А на счет погоды… Вот нас Мочешниковым как-то подняли на Астраханский, он на «Яке», я на – «Ишаке». Облачностью так прижало, что шли над волнами буквально пятьдесят метров – не больше ста. До Астраханского рейда четыреста километров. Что-то минут с двадцать, наверное, пролетел, Махачкала показалась перед носом, и тут у меня мотор – бр-бр-бр-с… и заглох. А бачок еще висел, литров на двадцать пять. Вот я его переключил – и вытянул. Махачкалу перемахнули, и я сходу сел. сходу. Так что летали в погоду ниже минимума.

– Как сложилась жизнь после войны?

– После войны служил в Краматорске – там и остался. Наш командир эскадрильи уехал в Краснодар, учиться. Меня поставили вместо него. В Люблине расформировали полк, оттуда прислали Юру Губанова, мне заместителем. Мы с ним крепко сдружились, вместе снимали квартиру. Потом Юра надумал жениться на Тамаре, девушке из батальона. На квартире было три комнаты. Жили там, пока у них Сашка не родился. Но из-за ночных полетов Тамара настояла переехать в город. Потянули меня за собой. Опять с ними жил. Потом Тамара говорит: «У тебя все летчики женаты, а ты один холостой болтаешься. Иди женись».

У меня в Ростове жила знакомая, вместе учились до восьмого класса. Написал ей: «Приеду жениться». Она отписала: «Приезжай – посмотрим».

Короче говоря, женился. Прожили вместе сорок четыре года.

Юрий Губанов умер в Москве в 1987 году. Тамара к нам в Краматорск в гости часто приезжала. Бывало сидят с женой, варенье варят… подружки. Мы ж в отпуск на море вместе ездили семьями. Ей моя жена говорит: «Если чего случится, ты его не оставляй».

Жена в 1993 году умирает. А в 1995 на годовщину Победы я приехал в Москву. Тамара мне позвонила, говорит: «Ко мне приезжай, я тебя встречу». Приехал, а у меня уже и билет на двенадцатое число в Краматорск… в общем, мы с ней поговорили:

– Тамарочка, мне жена сказала, чтоб я на тебе женился, когда она умрет.

– Она и мне так сказала.

– А как ты смотришь на это дело? Я с тобой с удовольствием жить буду.

– Согласна. Приезжай!

В марте 1996-го я приехал в Москву. 9 мая мы пошли и расписались. Семнадцать лет с ней прожил, а в прошлом году она умерла. А квартиру завещала внуку. Но они хорошие люди. Переживают за меня, беспокоятся. Невестка говорит: «Никого сюда на квартиру не приводи. Мало ли что…»




Читайте также

А потом под зенитный огонь мы попадали очень много; иногда летишь – и смотришь: по ведущему бьют… а – группами летали… потом на землю сел – и говорю: «Ну по тебе и стреляли!» А кто был сзади – добавляет: «А по тебе – ещё больше».
Читать дальше

А у нас на Ханко воевать некому было. В эскадрилье всего 22 летчика, так что мы не успевали отдыхать даже, вот прилетишь, раз сразу, заправляешь машину, все такое, вот значит пока там доклад, все. Нас было всего немного и потом - сбивали! Вот первого летчика сбили - Чернова Мишу мы полетели девяткой. В Турку полетели бомбить аэродром....
Читать дальше

Эта посадка была счастливая и несчастливая одновременно. Счастливая тем, что остался жив, а вообще-то должен был там замерзнуть. Самолет был разбит, потому что садился на лес. Привязные ремни оборвались, и меня выбросило из кабины. Лежал я без сознания. Потом в госпитале мне рассказывали, что местная жительница ехала в лес за...
Читать дальше

В конце 1944 года, или в начале 1945 года я стал старшим летчиком. А ведомым у меня сначала был Иванов-Алыбин, а потом Бойченко, он был командиром звена, но блуданул. Все звено посадил на вынужденную посадку. Его и сняли. И вот он начал пристраиваться ко мне: мол, возьми меня. Я говорю, что у меня есть ведомый, мне не надо. Но настоял он. А...
Читать дальше

Во время барражирования вместо бомбардировщиков, которых мы ждали, появились "мессера". Они так неожиданно появились, что мы их прозевали. Я, как ни старался смотреть вокруг, все же они нас первыми обнаружили и обстреляли. Конечно, нам тут нужно было выкручиваться. Ведущий, Николай Дубинин, закричал: "Держись!" Нужно...
Читать дальше

И вот в субботу 21 июня мы отлетали, к вечеру полеты закончились, и нам сообщают: "снять оружие и ящики с боеприпасами, и хранить их отдельно". Это же идиотство! Мы все были взволнованы.


Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты