Ожеред Василий Фокиевич

Первый мой вылет был на разведку в сторону моря. Я держался своего места и пилотировал по ведущему. Потом были полеты в других условиях, опыт постепенно набирался. Под Одессой мы сели в Раздольное, там были большие бои, но когда мы прилетели в Раздольное, фронт уже остановился и наш полк перебросили на Львов. Здесь у меня был третий боевой вылет, мы штурмовиков сопровождали, около Львова было большое скопление боеприпасов, штурмовики туда летели. Летим, нормально. Они набрали большую высоту. А наша задача – не допустить самолеты противника, а если кого-то подобьют, мы должны зафиксировать, где он приземлится.

Очень долго летели. Уже подходим ко Львову, смотрю, задний штурмовик весь в пламени. Я молодой, весь в напряжении, хочу запомнить, где он упадет. А он летит и летит. Я в него впился, лечу. Смотрю, он уже бомбы сбросил, со снижением дошел до бреющего полета, стреляет из пушек. И тут мне в голову взбрело – где же мой ведущий? Я засмотрелся на него, думал, что он упадет, и потерял ведущего. Поднял голову, небо чистое и никого нет. Я думаю, ну, ладно, полечу с ним…

Он вышел, скорость предельная, по лесу идет камуфлированный, я ему не нужен. И тут я понял, что он не горел, это он РСы пускал, а я ж не знал, думал, что его подбили.

На фоне леса я и его потерял, а это строго каралось – потеря ведущего. Одна беда не приходит… Я кручусь, ищу, компас вот так вращается, это ужасно. Я и не пользовался им никогда – визуально смотришь и все. Взял ост и шел. Никого нет. Думаю, приду, сяду, скажут, сбежал. Осматриваюсь, вижу – ко мне в хвост самолет заходит, истребитель, Як. Точно такой же, как у нас, но в нашем полку на руле поворота красная полоса, флажок такой, и красная полоса вдоль киля. Зашел в хвост, а нам все время говорили: «Никого в хвост не пускай, ни своего, ни чужого». А у него на коке белая спираль и впечатление такое, что он медленно ввертывается в воздух, как шуруп… Я дал газы полностью, он за мной. Когда дошли до нашей территории, он тоже за мной тянулся. А потом он крыльями, покачал, как будто говорит: «Ну что, боишься? Пойдем со мной!» Развернулся и ушел. А я пошел в сторону аэродрома и сел вместе со своей группой, удачно так получилось, и никакого шума по этому поводу не было.

Потом еще случай был. Иду со звеном Пархоменко, мы уже возвращались с линии фронта, а нам навстречу немецкие истребители. Облачность была 1000 метров от земли, мы под облаками шли. Пархоменко разворачивается за ними. Я тоже рванул и попал в облака, а я в них никогда не был, только в простые метеоусловия летал. А тут в облака и все… Хорошо, что выскочил за облака, пробил вверх. Зенитка бьет, внизу были эрликоны, а там куда я вылетел – там уже черные разрывы, там уже крупнокалиберные зенитки. Разрывы пух-пух-пух. А нас учили – иди по разрывам. Так я к своему аэродрому дошел, сел, а Пархоменко нет. И тут началось. Где твой ведущий? Я рассказал все. Пришел начальник связи: «Я слышал, Пархоменко говорил, фокер (моя кличка), помоги!» Я говорю: «Не было этого», – но он же начальник связи… А Пархоменко нет… До вечера нет, утром тоже нет… У меня уже пистолет отобрали и тут Пархоменко прилетел. Он тоже вскочил в облака, выскочил, увидел аэродром, там стоят наши самолет и он там сел, горючее кончалось. Ну что там горючего на 35 минут…

Во время Ясско-Кишиневской операции, я сбил свой первый. Я в паре с Мадаевым Иваном летел, заместителем командира полка. Было затишье. 18 августа День воздушного флота СССР. Тогда на передовую с тыла прибыли штурмовики, молодые летчики. Они до этого на Пе-2 летали, потом их переучили на Илы и мы их должны были ознакомить с линией фронта. Руководящий состав, командиры групп.

Пришли мы на линию фронта, они встали в круг, как на полигоне. Несколько заходов сделали и выходят на свою территорию. Мой командир, Мадаев отдает распоряжение: «381-й прикрой хвост последнего, а я пойду в голову, чтобы они полетели туда, куда надо». Мы их только парой тогда сопровождали, а их 10 самолетов, растянулись цепочкой. Последний выходит из атаки, и я вижу на него три фоккера заходят. Я вовремя увидел, разворачиваюсь, не скажу, что прицеливаюсь, дал отсекающий огонь, потом дал заградительную очередь. Один остался наверху, а два пошли вниз. А я думаю: «Ага, я должен погнаться за этими двумя, а этот будет меня сбивать». И я не погнался, пошел в повторную атаку на одиночку. А из него уже дым пошел. Я кручусь, захожу. Перезаряжаю оружие – не стреляет, позже оказалось – я от напряжения трос перезарядки оторвал.

Подошел к нему на 25 метров, из него уже валит черный дым. Я смотрю, где те два. Напряжение страшное. А он сидит, хотя голову повернул, видимо уже убит был… Самолет летит со снижением, и воткнулся в лес. Я развернулся и пошел домой. Сел. Полк уже построен, наземные войска доложили, что сбит самолет. И меня 18 августа 1944 года наградили. Прямо сразу командир дивизии вручил мне орден Славы третьей степени, это солдатский орден, но им еще младших лейтенантов авиации награждали.

Еще очень интересный вылет с Щадриным, штурманом полка, был. Мы возвращаемся, видим –  идет бой. Я ведомый, от ведущего не отрываюсь. А бой в горах был, где-то в районе Венгрии. Немец делает переворот через крыло, Щадрин на ним, а я как глянул – воздух настолько прозрачный… Думаю – сейчас они оба врежутся в землю. Но вышли, и Щадрин пошел на свою территории, горючее кончается. Я должен за ним идти, а этот, фоккер, как мне казалось, выходит прямо мне на нос. Метрах в 50 от меня – жми и гашетку и готов. Я и хотел так сделать и смотрю – у него на фюзеляже вот такая звезда, наш Ла-5. Я не стрельнул. Догнал Щадрина и пошел домой.

Сели, разбор полетов. Я говорю: «Это же Ла-5, он мне прямо на нос вышел, вот такая звезда на фюзеляже». «Ну и дурак, что не стрелял. Ты же видел четыре мессера ходили и он. И он пошел на нас». Но я в то время, не имел такого опыта, чтобы определить, а Щадрин опытней был, говорит, ну и дурак.

- Вы в смешанных парах летали: ведущий на Як-1 ведомый на Як-7?

- По-разному. Я, например, на любом, на котором есть, а вот Пархоменко летал только на Як-1.

- Как в этом случае взаимодействовали, все-таки машины разные?

- Машины разные, но нормально. Во-первых, пушка у меня 37-мм.

- Штурмовать любили?

- Мы на штурмовку не летали.

- Какие самолеты вам нравились больше?

- Я сразу облюбовал Як-9Т.

- На каком вылете вы сбили?

- У меня тогда уже было вылетов 20, 25. У меня всего 42 вылета на сопровождение штурмовиков, 8 вылетов на разведку.

- Сопровождать бомбардировщиков вам доводилось?

- Нет. Только штурмовиков.

- Расскажите ваш порядок сопровождения? Вылет с начала до конца.

- Накануне вечером или утром ставится задача, сегодня вылетает такой-то полк, эскадрилья или четверка штурмовиков. А в нашем полку выделяется определенное количество самолетов. Если пара – то пара. Если звено – то тоже выделяют звено. Если эскадрилья – то выделят два звена. Не более одного истребителя на штурмовик. Если группа 10 штурмовиков – может самолетов 8 истребителей быть.

Когда мы идем, мы все контролируем. Становимся в боевой порядок, справа, слева, выше пара, и сопровождаем, чтобы их никто не перехватил. Тогда никаких локаторов не было, только наземные посты с неустойчивой связью. Доходим до точки и они начинают работать. Мы выше поднимаемся, и следим, чтобы истребители не появились. Обратно идем таким же боевым порядком.

Летно-технический состав 3-й АЭ: 1-й ряд слева направо: Зинченко, Александровский, Фролов, ..., Немченко. 2-й ряд: Казанский, Б. Федоров, Рябинин.

- Группа прикрытия делилась на непосредственное прикрытие на высоте?

- Делились. И пара выделялась, которое обеспечивало пространство. Наиболее опытных летчиков ставили повыше, а мы в непосредственной близости были, если истребитель подойдет, так подойдет через нас.

- Немцы с каких направлений любили лезть на штурмовиков?

- Только сверху со стороны солнца и сзади. Конечно, спереди они к нему никогда не полезут. У него мощный огонь.

- А снизу не пытались подбираться?

- Нет. Куда же там подбираться. Там же бьют зенитки, они же не разбираются, где немец, а где русский. Туда никто не лезет, только штурмовик туда идет. Мы чуть-чуть отстаем, или может, чуть повыше.

- Когда они пытались подловить, заход на цель или при выходе из атаки?

- Они все время ловили, от самого первого момента взлета до посадки. Все время они следят. Даже когда мы идем на посадку, у нас нет горючего. Они приходят и могут расстрелять. Постоянное напряжение.

- Что вы можете рассказать о немецких летчиках? Сильные или слабые?

- Я вам эту характеристику не могу объяснить. Но вообще они были опытней нас. Даже в 1944 году у них были кадры. Когда освобождали Кубань нам пришлось трудно, но там они понесли огромные потери и уже таких боев, таких вылетов не было.

- Какое отношение к немецким летчикам? Было уважение к сильному сопернику?

- Я об этом не думал. Я только знал, что должен держать ведущего и мы должны обеспечить выполнение задачи.

Слева направо: Ожеред Василий Фокиевич, Воробьев Анатолий Сергеевич, Петров Евгений Федорович. 23 декабря 1946 года

- Какое задание самое сложное?

- Особенно трудно было ходить на разведку, трудно было сфотографировать.

Обычно разведывали мосты, переправы, скопление на железнодорожном узле. Дается точный участок. Например – мост через Дунай. Это что-то необыкновенное было, столько огня. А мы с Пархоменко летим. У него стоит фотоаппарат, а я ведомый. Погода пасмурная, с земли сплошные трассы… Сожмешься в комочек и идешь, потому что надо выдержать и курс и высоту.

Когда освобождали Белград, там это что-то ужасное было…Немцы выходили из города – все войсками забито, жуткие пробки. Все шло и все стреляло… Как будто лиса треплет гуся, так били зенитки… Правда, там уже не разведка была, там мы штурмовики прикрывали.

- Со штурмовиками бывало такое, что были несогласованные действия, а потом взаимные обиды? Какие были с ними отношениями?

- В нашем полку такого не было. Мы никогда на одном аэродроме не сидели, ни с бомбардировщиками, ни со штурмовиками, всегда на разных.

- Как отрабатывалось взаимодействие со штурмовиками? Перед вылетом должны договориться какая высота, какой курс?

- Нет. Только дается цель, в каком направлении лететь и точка встречи.

- А дальше на взаимопонимании? Или ведущий группы постоянно держал связь со штурмовиками?

- Держали связь.

- А станции на каждом самолете были?

- Связь у нас появилась только в 1943-1944 годах и у нас не было опыта в работе с станцией. Как только на линию фронта прилетишь, так не буду же я молчать, когда что-то вижу, мне хочется что-то сказать. И так каждый. В результате эфир был забит. В то же время станции были не на всех самолетах, примерно на каждом четвертом. У командира передатчик есть, а я ведомый – у меня только приемник.

- Требовалось подтвердить сбитый самолет?

- Да. Фотоконтроля тогда не было, поэтому нужно было подтверждения с линии фронта. Наземные войска могли подтвердить, если в группе был командир, и видел – он должен подтвердить. Обязательно нужно было подтверждение. Или с наземных войск, или в группе кто-то видел.

- За сбитые самолеты выплачивалось вознаграждение?

- Да. За определенное количество боевых вылетов тоже вознаграждение, надо сказать – для меня это было неожиданностью. Я думал, что это моя обязанность.

- Максимальное количество вылетов за день?

- Самое большее 2 вылета. Я попал в такой период, когда уже не было такого напряжения. Вот Владимир Иванович Миронов он сделал за месяц 97 боевых вылетов, и на штурмовку и на сопровождение, а уж когда я в полк пришел, такого напряжения не было.

- Было такое, что в полк возвращались летчики, которые бежали после плена?

- Были. Был у нас Аркадий Федоров, это был мощнейший мужчина. Он в плену был. Я сначала ничего не знал, это потом мне сказали.

- Такого, что война закончилась, и все, кто был в плену, демобилизовали, такого вам не известно?

- Нет. Федоров и после войны служил.

- Вы с закрытыми «фонарями» летали?

- Да. Помню был случай – немец на аэродром, где транспортники стояли шли и мы с Щадриным полетели на перехват. А пока догоняли – у Щадрина обшивка лопнула, треск пошел. А меня «фонарь» сорвало, еле долетели до своего аэродрома. Потом мне поставили «фонарь»,  Щадрину поставили стальные скобы, потому что обшивка лопнула.

- Часто грешат на Яки, что у него недостаточная прочность крыла была. Максимальную перегрузку доводили до вашего сведения?

- Доводили. Максимальная перегрузка и на МиГ-17 – 10, разрушающая – 12.

- А на Яках? Или не было цифры?

- Были, конечно, я сейчас не помню, но не меньше восьми. Об этом заговорили только после войны, когда мы получили Як-3 с Тбилисского завода. Пришло сообщение, что крыло деформировалось, плохой клей был. А у нас в полку ничего не было, но из Москвы пришел приказ – уничтожить. Командир дивизии на соглашался – как это уничтожить? Новые же самолеты. Месяца три на него жали, чтобы уничтожить. Согласился. Пришел танк, прошел по хвостам.

- После войны вам приходилось на Лавочкинах летать?

- Нет, все время на Яках. Потом на американской «кобре». Когда Яки уничтожили, нам сразу «Кобры» пригнали.

- Как по сравнению с «яками»?

- Значит, особенно прекрасное радио. Тут мы почувствовали, что радиомможно пользоваться, удобно пользоваться. Оружие хорошо стреляло, и мотор хорошо работал. Но в пилотаже он был чувствителен. Если наш самолет затянул, он падает, брось управление, он сам выйдет из штопора, выйдет в нормальное положение, а там это невозможно.

Некоторые ребята сразу уволились, как только узнали, что пришли «кобры». Очень уж дурная слава о них шла.

Меня тогда выпускали первым, спарок никаких не было. Я полетел. Первый день полетел, сделал два полета. На следующий день приезжает представитель из штаба армии, из Тбилиси, чтобы посмотреть, как летают. И выпускают меня. Я полетел, сделал два полета по кругу, следующий вылет, иду в зону на пилотаж. Сделал виражи прекрасно, мелкие, глубокие, затем переворот, «петля»… Я спокойненько на вывод, раз и у меня ручка вот с таким металлическим звуком «дзинь» и вперед. И она по треугольнику уходит, а самолет в штопор. Я ее поймал сразу, ручку. Я ручку чуть-чуть дернул – она аж фырчит, вращается. Я опять вывожу – то же самое.

Тогда я передвигаюсь вперед, уперся в прицел. Как дал… попа поднялась. Я голову поднимаю – прямо в самолет лечу, прямо в стоянку. Со всей силой потянул ручку, вышел. Я был абсолютно спокоен. Захожу. Сел. Мне: «В рубашке родился». Подходит замполит: «Иди, Вася, выпей». Вечером я написал объяснительную. Я совершенно спокоен был. Утром на следующий день, позавтракали, построение. Подходит командир полка, говорит: «Товарищи, завтра у нас полеты». И тут у меня испуг, такой испуг, как будто стою перед обрывом. Ноги не держат, чуть-чуть поташнивает. Но я устоял на месте.

Подпись на обороте: командиру звена гвардии лейтенанту Ожеред В. Ф. за отличное выполнение задач на летно-тактическом учении. Командир части 40486 гвардии подполковник Ермолаев.

- Вам доводилось встречаться и с мессерами и с фокерами?

- Да.

- Кто имел преимущества, и кто для вас был посложнее?

- Самолеты приблизительно был равноценные. Все зависело от опыта летчика. У фокера мощный огонь, а мессер был маневренный.

- С немецкими бомбардировщиками доводилось сталкиваться?

- Нет.

- Существует мнение, что немцы не ввязывались в воздушные бои. Ударил – убежал, такая тактика была. Заход с превышением, атака и опять уход. Что вы можете сказать по этому поводу?

- Ради спортивного интереса вести бой – этого не было. Наш летчик Калинин, командир 168-го полка, на спор вступал в бой с румынским летчиком.

- Когда румыны воевали на нашей стороне?

- Да. Когда мы там были, зашел разговор, что они договорились с румынским королем об учебном бое, без оружия, без стрельбы. Конечно, как тогда передавали, Калинин зашел к нему в хвост и вышел победителем. Но потом в печати были другие сообщения, что не сам король полетел, а его личный летчик. Что он перевернул самолет, пришел очень низко на бреющем полете, показывал пилотаж.

- Какие отношения у летчиков складывались с особистами?

- Во время войны я с особистами не сталкивался.

- Ваша дивизия передавала технику югославам?

- Да. Передали.

- Переучивание было?

- Я в переучивании не участвовал. Этим занимались командиры звеньев.

- А с югославскими летчиками встречались?

- Было дело. Мы в паре должны были лететь на боевое задание. Сидим на дежурстве. И тут на наш аэродром прилетели братушки на илах. Они как пришли десяткой, так все одновременно и пошли на посадку. Один «ил» заходит прямо через меня, и уже спустился ниже тутовника, все ревут, идут на полном газу. Я выскочил из своего самолета. А этот… Этот заходит самолет ведущего по капоту, отрезает стабилизатор винтом, и тут же в метрах 50 шлепнулся. Так вот они и летали.

- На боевые задания югославы летали?

- Да. Но мне с ними не пришлось летать.

Еще про Югославию – мне в конце апреля 1945 года поручено было перегнать самолет на ремонт в Белград. А там получить другой и пригнать к нам. У меня хорошие ведущие были, я старался у них все перенять. Прилетел в Зимун и решил над аэродромом пилотировать. Пилотировал, отвел душу. Захожу и сажусь, мне показывают, куда рулить. Я рулю. Около здания аэропорта огромная толпа людей. Когда выруливаю, толпа двинулась за мной. Я рулю, зарулил, выключил. Они окружают меня, вынимают из кабины и давай, кидать, бросать. Я не пойму в чем дело. Они покидали, покидали, оставили меня и так хором двинулись в обратную сторону. В этом время садятся два самолета Си-47. Садятся необыкновенно, на два колеса, долго бегут и заруливают на двух колесах. У меня вот такие шары, я никогда не видел. Я стою один, вся эта толпа двинулась туда. Оказывается, прилетел Иосиф Брос Тито. К майским праздникам, эта толпа встречала его. Они думали, что я был в эскорте.

- Какое к вам относилось местное население?

- Везде нас буквально носили на руках.

- В Венгрии вам не доводилось быть?

- В Папиц прилетели, день-два пробыли, потом перелетели в Рабо на границе с Австрией.

- Бандеровцы досаждали?

- В 1946 году я получил отпуск, а мой родной брат служил в погранвойсках, на Западной Украине. И я решил поехать, проведать его. Приезжаю во Львов, а со Львова надо было ехать километров 25 до этого населенного пункта. Причем, когда в поезде до Львова ехал – остановился посереди поля, и заходят солдаты, все с оружием, но кто без ремня, кто без шапки, и идут по эшелону. Меня не тронули, я был в летной форме. Разговор был такой: «Они сами побьются, и их нечего трогать».

Из Львова поехал к брату, стою на дороге, уже вечереет. Подходит ко мне женщина: «Что вы тут стоите, вас убьют. Идите ко мне в хату, в сарайчике ложитесь спать, утром вставайте и уходите». Бандитский район. Брат с ними воевал, был ранен уже после войны, тоже награжден орденом Славы.

У меня с орденом Славы произошла интересная история. Уже после войны в Ереване, туалет стоит на арыке. Я сходил и уронил орден в арык. Сержанты мои узнали, перекрыли арык, нашли этот орден. Со временем я его все равно потерял. Я служу, а брат уже уволился, и он мне свой орден отдал, и я с ним так  и ходил до увольнения. Перед увольнением, в 1957 году, я получил новую летную кожаную куртку со склада. Уволился. Прошло лет 10. Воротник уже протерся, не застегивается. И я как-то нижнюю кнопку – что-то жесткое. Щупал, щупал, что-то похожее на звезду. Распорол – орден Славы!

- Ваш?

- Да нет, не мой! Этот орден Славы зашили в мастерской, где изготовлялась эта куртка. Брату его награду вернул, а этот ношу.