Медики

Я в сапогах был. Обмотки были, но я все-таки офицером был. И вот так мы  сидели, с офицерами связи разговаривали, вот так пригнувшись. Под  деревом сидим, обстрел сильный идет. Тут наступают наши, он,  офицер-артиллерист, все огнем руководит. И тут вдруг этот осколок бьет  мне в сапог. И этот самый осколок, значит,  вырвал у меня все в ступне.  Остались только две этих косточки. И вот я смотрю: вот этот сапог, и  верхушка, и подошва, все вырвано, и так голое. Все заросло, конечно,  потом. Меня быстро в тыл забрали. Меня перевязали, я на одной ноге пошел  и попал в санчасть.

Я сразу же подбежала к зенитчицам и сказала: "Дайте мне машину. У меня начальник госпиталя раненый". Они мне сказали: "Хорошо! Но вы и нашего одного возьмите тогда". Договорились. Я положила нашего начальника госпиталя в кузов машины. Но там много еще свободных мест оставалось. Я решила этот шанс использовать и громко так крикнула: "Кто может прийти еще и сесть в машину? Места в кузове есть!!!"

Я тогда отправлял раненых партиями. Их собирали - машина пойдёт в подмосковные районы, где были госпитали, - так в них отправишь. Прихожу на утро во время затишья, смотрю. На шлюзах канала столько было крови пролито, и вся кровь оледенела. И не поймёшь - кто тут наши, кто немцы?
Все трупы заморожены, подо льдом и на льду ... Столько было раненых, ужас! Ужас! И наше население от контрнаступления сильно пострадало.

К этой жути, только кажется, что можно привыкнуть... Каких только раненых пришлось увидеть... Лежит на земле тяжелораненый, окровавленный обрубок, ясно, что уже не жилец на этом свете, но еще дышит, еще в сознании, смотрит на тебя с мольбой, а что ты можешь сделать, если ранение смертельное... Оттащить в ближайшую воронку, перевязать, и, если возможно, облегчить боль, но жизнь ему не сохранить, его не спасти,... на твоих руках человек умирает...

Оттуда перебрались под Тулу в 1942 г., где мы снова госпиталь развернули, я попала в отделение для тяжелораненых, там постоянно проводились операции, мы не спали и не ели. Немцы постоянно добавляли нам работы, т.к. пытались сбросить на госпиталь "зажигалки". На операциях обязательно использовались антибиотики, пенициллина еще не было, в основном сульфидин шел в дело. Делали как общий, так и местный наркоз, я из операционной не выходила, как одна операция заканчивается, то другая начинается. К счастью, доктора были хорошие, сильно помогали раненным бойцам.

При мне матом не ругались на фронте. Это обычные рядовые солдаты а ни какая-нибудь там интеллигенция. Романов на войне не было.

Какой-то пожилой солдат выкопал себе ямку и сидит в ней. Говорит: "Чего ты тащишься?! Прыгай сюда!" Я прыгнула. Ну что же, я буду отсиживаться?! Посидела немного. Говорю: "Не могу!" Я вперед ползу, беру раненого, ползу обратно. Подползаю к этому окопу, а у солдата осколком снята голова.

Мы смотрели друг на друга. Я опомнилась, сказала:. "Ком нахауз!" (пошли домой). Немцы ответили: "Ком наха-уз, Гитлер капут, капут." Я поднялась на бруствер, встала в рост, взяла платок белый в руки. Смотрю - они вылезают из окопа за мной

Уходя немцы согнали жителей города в сарай, закрыли и подожгли. Но сарай успели потушить, оставшихся в живых расстреливали тут же. В воротах сарая лежал замученный старик. Ему через горло и рот просунули толстую веревку... Так он и лежал, запрокинув голову вверх с открытым ртом... Эта страшная картина меня и бойцов потрясла. Клялись отомстить!

В первом же наступлении наши батальоны были сильно потрепаны. Раненых оказалось очень много, причем с различной тяжестью повреждений. Ой, как было страшно: открытые раны с прилипшей к ним окровавленной одеждой; кровь, безостановочно сочившаяся из ран; стоны одних и потеря сознания от боли других...