Богачёва Анна Васильевна

Опубликовано 17 декабря 2017 года

3024 0

- Я – 1924-го года рождения. Родилась в Смоленске 15-го февраля. Отец – был председатель колхоза, это он был Богачёв. А мама была неграмотная. В мае 1925-го, когда родители ушли, старшие сёстры и братья играли – и положили меня в пойло для коров, в ледяную воду. И я заболеваю так, что у меня наступает смерть! Тогда врачи маме говорят, что «если у вас кто-то есть в Москве – то там ребёночка спасут». А у неё в Москве – родная сестра, Мария (а мама была – Аксинья). Она привезла меня к ней и уехала назад.

А, пока меня лечили, Марию приютил один поляк. У него было 7 детей, а жена умерла при родах. И они меня тоже взяли, в мои 1,5 года. Я с родителями практически не росла, так как осталась с мамой Марией в этой семье у поляка. Вот с тех пор я и в Москве: с 1925-го.

Мой отец Богачёв погиб в войну. Я его фамилию потом нашла в 1954-м году в списках в Волгограде. Оказалось, мы с ним воевали на одном поле, только не знали об этом! Больше я туда никогда не ездила.

- В каком классе Вы учились перед войной?

- 7 классов окончила. Надо было в 8-й идти, но тогда за это полагалось по закону 200 рублей платить. Такой был один год. У нас там 45 человек детей было в классе – и всего 5, наверное, осталось… а остальные все – не могли платить. Все бедные жили. И мы – кто куда.

У меня была сестра приёмная, от поляка. Она работала в ОТК на заводе Сталина. Тогда он так назывался. Сейчас который «Лихачёва». И она меня туда устроила работать. Сначала я была курьером, а потом в отделе технического контроля – контролёром.

Мне 18 как исполнилось – так меня сразу взяли на фронт. 1942-й год, в феврале. Вызвали в военкомат. Я даже не знаю, почему тогда… приехала домой, сидела в комнате, а военком приходит и – слышу – маме говорит:

– Есть у вас дочка приёмная?

А она говорит:

- Нету.

Я сразу:

- Как нету?! Я здесь!

Понимаете, как? И тогда уже забрали меня в армию.

- 22-е июня 1941-го года. Как Вы узнали о начале войны?

- Я как раз была в Театре оперетты. И в 12 часов вдруг объявляют. «Война». Оперетту прикрыли. И мы уже оттуда возвращались – все на площади стоят. И слушают: «Немец напал на нас...» Раньше были все репродукторы на улице.

- Было ощущение, что это будет короткая победная война?

- Нет, я так не соображала. Для меня война – это ничего… Я работала, 17 лет мне было… что я? – молодая девчонка! Я не знала, что такое война. В 1937-м году нашего поляка расстреляли. И вот эти все дети его – уже взрослые были. Нас выгнали из квартиры на Таганке, мы жили на улице в картонных коробках. Вот с этой мамой. И ещё при этом думать о том, что вот война, и что надо бы в ней выжить?! Потом нам дали комнату на проспекте Мира. А они все [Родные дети поляка.] ушли на войну – и никто не вернулся, всех там убили.

- 1941-й год. После начала войны подростки бегали в военкомат с просьбой отправить их на фронт. Вы с этим сталкивались?

- Нет.

- До 1942-го года Вы были в Москве. Город сильно бомбили?

- Вообще – бомбили. Трудно сказать сейчас, как. Сильно или не сильно. Но бомбёжка-то – была. И Москву защищать надо было. Бросали бомбы эти, фугасы эти, маленькие. Так вот, люди и на крыше дежурили, и вообще патрулировали на улице всё время. Это народ – уже в возрасте который. А мы – бегали так.

- 16-го октября 1941-го года в Москве началась паника. Вы это помните?

- Особой паники-то я не помню, конечно. Ну, народ разный. У некоторых страх, конечно, появился. Из Москвы уезжали. Те, которые более-менее обеспеченные были, когда немец подходил к Москве – они удирали в тыл. У нас жили двое таких соседей – как раз они эвакуировались. А нам – бежать некуда: мы были небогатые. Остались здесь в 8-метровке с матерью.

- В Москве был парад 7-го ноября 1941-го года. Какое у Вас было чувство, когда Вы о нём узнали?

- Без понятия.

- В 1942-м Вас призвали в армию. Какая у Вас была военно-учётная специальность?

- Медсестра же. Меня направили… сначала здесь, в школе, формировали армию – 2-ю гвардейскую. А потом – на Сталинград. Нас погрузили в эшелоны – и мы поехали. Приехали туда. И я сначала была санитаркой – а потом медсестрой. В общем, всякая работа такая… хотя обучение на медсестру было ещё в Москве: курсы, когда нас формировали.

А в Сталинград прибыли – не помню месяц, там всё время тепло. Лето, во всяком случае. И мы там попали в госпиталь 2-й гвардейской армии. Сформировали только-только эту армию. И как раз там немец напирал здорово – а наша 2-я гвардейская воевала с ним. И я там работала. Ну как «работала»? Всё, что надо делать было. Надо было полы мыть – полы мыли там, допустим. Копать окопы – окопы копали. Ну, в общем, всякую чёрную работу такую. Хоть это и был армейский госпиталь. Сначала.

А потом, значит, немцев там разбили. А там же донские казаки. Они имели по два дома. Летний и зимний. И чего-то были они настроены «в прошлое»: к немцам ближе. Не к нам. Потому что там нам дали комнату, где 6 человек девчонок было. Нам туда дали даже телёнка: прямо в комнату подсунули, подселила хозяйка. Вот так, отношение такое было…

- 1941-1942-й годы, немец под Москвой, на Кавказе, под Сталинградом… не было ощущения, что страна погибла?

- Нет. У нас даже и в мыслях не было. Война – война. Мы как-то к этому так… и в Победу – верили, и дежурили, работали везде… с удовольствием притом! Молодые были. Ну что нам – даже 18-ти не было.

- Раненых – много было?

- Много. Мы возили их, например, в Константиновское – станица такая. Там была школа большая. И был молокозавод, что ли. Большое-большое здание, цементный пол – весь забит этими ранеными: они лежачие были. Так мы их обслуживали же всех, возили на быках на перевязку, на операцию. Завезет, бывало, бык тебя в Дон – ни туда и ни сюда! И ты вот так вот до сих пор в воде. [Показывает.] Никак с ним не справишься: «Цоп-цобэ! Цоп-цобэ!», еле-еле оттуда вылезаешь… пока раненых свезёшь.

И сами уже перевязки делали вовсю. Подбинтовывали. И эвакуировали в тыл. Ну, у меня, видно, было с детства: организаторские такие способности, как-то я умела… То я тогда организовала так: раненых было много, и легкораненые, которые там были – в руку, которые могут держать винтовку, стрелять, их – обратно на фронт. А тяжелораненые – этих в тыл. Машины, которые возили снаряды на фронт – они оттуда-то возвращались пустые! Я поставила солдат с винтовками – и эти машины пустыми не выпускали. В них мы грузили раненых.

- А на фронт Вы отправляли уже выздоровевших – или их ранения ещё не зажили?

- Полу-здоровых. Раньше не так болели, как сейчас: они чуть-чуть поправятся – и сразу их на фронт. И вот за то, что я столько тяжёлых вывезла, спасла где-то тысячи человек, мне дали вот эту единственную награду «За боевые заслуги», представили. Всего около 2000 человек за сколько-то мало времени.

- 1942-й год. 28-го июля был издан приказ Сталина «Ни шагу назад» № 227. Вы о нём слышали?

- Да там мне сколько лет было? Никто нам ничего не говорил. Для меня это абсолютно всё глухо. Спасать надо было.

- Вы были в Сталинграде до самого разгрома немцев?

- До самого конца. Потом оттуда пошли на Ростов, и – туда дальше. А в Ростове мы какое-то время формировались, потому что очень много погибло людей в нашей армии. Надо было получить пополнение. Мы какое-то время там передышку немножко делали, пока оно поступило. А потом – нас дальше послали. И пошли…

- Какой был распорядок дня у Вас в госпитале?

- Какой «распорядок»?! С утра до вечера – и ночью. Такого не было никакого «распорядка». Мы там и жили, и спали тут же, и тут же... этим раненым прикуривать давали. Сама стала курить, научилась… махорку эту, господи, несчастную!

- А письма за раненых – писали?

- Нет. Там некогда было. Раненые сами там кто как друг другу… Там в это время такая каша была, что, по-моему, не до писем было. Потом уже Севастополь освобождали. Бои были тоже – не дай бог.

- Вы шли в Севастополь со стороны перешейка – или плыли?

- Мы – шли сушей…

А! Перед этим у меня конфликтная ситуация сложилась в госпитале с начальником штаба. Он мне при встрече всё время наряды давал. Как только увидит меня, так – наряд вне очереди! То полы мыть, то дрова колоть, то то, то это… Он просто издевался надо мной. А к нам пришли из войсковой части: им нужно было туда на фронт медсестру. Я постояла-постояла, посмотрела на него – и думаю: я и уйду сейчас! «Кто хочет добровольно – два шага вперёд!» И я, конечно, добровольно два шага вперёд. И меня взяли на передовую. В разведроту, где было 80 парней, таких, как я: 18-летних. И я там одна девчонка среди них. Медсестрой.

- Они – ходили за «языками». А Вы?

- Один раз только меня брали, и то – постарались так… подальше. Я уж ничего и не помню, что я про это расскажу? Лет-то мне сколько было – я ещё дура-дурой была! Мы ни о чём и не думали вообще.

- Когда Вы были в разведроте – у Вас личное оружие было какое-нибудь?

- Нет. Только сумка – и всё.

- А форма какая была – мужская или всё-таки женская?

- Женская. Юбка и гимнастёрка. Это, знаете, какие?! Дерюга, дубовые. Такая роба! Прямая юбка была. Но такое, что – не разорвёшь, только разрезать можно!

- А нижнее бельё было – женское?

- По-моему, не было… Не было, по-моему, никакого белья. Не помню я. Я помню – дубовая у меня гимнастёрка. И юбка такая же.

- У Вас были сапоги или ботинки?

- Сапоги. Сапоги были всегда большого размера. У меня нога – 34-й размер был, 35-й… а сапоги – 37-го! И всегда – рыжие были. Носки, верхняя часть… А маленьких – не было сапог-то. Не рассчитывали же на женщин. Рассчитывали на мужчин.

- Ваша задача в разведроте, наверное, была – вытаскивать раненых с поля боя?

- Перевязку раненых делала. Но вытаскивать мне не приходилось ни разу. Они всегда обратно сами возвращались. Иногда «языка» с собой прихватывали. Спала я между парней 18-летних в окопе. Относились ко мне очень хорошо. Такая же, как они. Вот я там работала!

А потом получилось так, что мы передвигались обратно из Севастополя, когда его освободили, и мне там дали лошадь: тихая такая, спокойная. Ребята меня на неё посадили – и ехала я… Они шли – а я ехала потихонечку с ними. И вдруг начался обстрел сильный. Снаряд попал прямо в мою лошадь. И – насмерть!

Деревья там, кусты – прямо отрубило, и я упала. Хорошо – воронка огромная: была почему-то ещё до этого, видно. И я в неё грохнулась. На меня, конечно, и раненые, и живые, и всякие туда напрыгали: тоже спасались. Потом кончилась бомбёжка, обстрел кончился – и мы пошли дальше. И у меня, видно, тогда коленный сустав нарушился. Я шла – хромала очень сильно. Ну, в общем, плохо мне было.

И мы подошли… какая станция – сейчас не могу сказать, не помню. Вдруг смотрю – стоит поезд! Я пошла к паровозу, к машинисту, говорю:

- А куда идёт поезд?

Он говорит:

- В Москву.

Я говорю:

- А мне можно с вами?

Он говорит:

- Пожалуйста. Жалко, что ли?

И я села себе в этот поезд. Никто не интересовался мной ни хрена, извините за такое выражение. Села – и уехала в Москву.

- А как так это произошло?! Вы же всё-таки военнослужащая. Ведь это, по сути дела, дезертирство?

- Никого это не интересовало. И никаких документов не проверяли. Абсолютно. Ничего. И даже в Москве. Приехала. Лечилась в госпитале. Я же как раненая приехала! Паёк мне здесь дали…

- Без всяких документов прибыли в Москву?!

- Не было никаких документов. Кто мне даст, если я раненая?!

- Ну вот прибыли Вы в Москву – и куда Вы здесь?

- Пошла в военкомат. И в госпиталь. Меня лечили, но я дома жила. Я паёк этот получала, тут ела. Там мамы Марии не было, она уехала в Смоленск. Ну, освободили как раз Ельню – и она уехала туда к своей сестре, к моей матери родной, Аксинье. И я одна тут была. Подлечилась – и пошла опять в военкомат… мне ж надо было документы, довольствие, всё такое… как же?! Я уехала-то – без всего!

А вместо того, чтобы вообще попросить освобождения от службы, я говорю:

- Ставьте меня медсестрой здесь, в госпитале, я буду работать.

- Нет.

- А я что – должна опять пойти за вас воевать?!

Здоровый такой лоб сидит. С семьёй своей. Они тут, знаете, всякие приспосабливались. Народ-то ведь весь разный. Так что – кто воевал, а кто около войны был…

- А как «СМЕРШ», контрразведка? Вы с ними имели дело?

- Бывало…

- Какое к ним у фронтовиков было отношение?

- Мне трудно сказать, потому что я сама сталкивалась, только когда в Петушки меня послали. Вот я когда здесь в Москве уже хотела остаться – ни фига меня в ней не оставили. А послали в Петушки. Там готовили какой-то дирижабль, снайперов готовили. И меня туда запихнули. Это была часть специальная, и мужчины военные, которых в ней содержали – они семьями жили, а нас там, гавриков, всех учили: кого дирижабль таскать, кого чего. И вот я там одна медсестра оказалась у них.

Ну, я – уже с фронта, прошла всё-таки Сталинград, Севастополь… то я была уже, видно, с характером. Ко мне прислали КГБ-шника на беседу. Потому что я там возмущалась насчёт еды безобразной. Даже говорить не буду, что там. В общем, он со мной посидел, поговорили мы с ним… и я себе поставила задачу оттуда уехать. Потому что мне там делать нечего. Я одна – медицинский работник. Остальные все – Вы понимаете.

И, короче говоря, вдруг приехала из Москвы машина сануправления армии, я в эту машину села – и уехала. Приехала сюда в Москву обратно. Домой не заходя – мне дали 12 девчонок – и сказали: «Везите их на фронт в Прибалтику». И я с ними туда отправилась. Кругом эшелоны, мужчины одни… Вы сами понимаете, ситуация какая. А у меня – 12 девчонок, надо довезти их! Ну, я их всё-таки доставила потихоньку всех – и сдала там.

А ещё, когда я работала во 2-й гвардейской, к нам попадали раненые лётчики из 3-й воздушной армии. Они у нас подлечатся, бывало – а потом мы их эвакуировали в тыл. Но какой-то промежуток они у нас всё-таки были. И был там такой Смирнов, дважды Герой Советского Союза. Мы ещё вместе и под Сталинградом воевали… но он погиб потом, этот Алексей Смирнов.

И когда я здесь привезла этих 12, сдавать стала, мне и говорят:

- А вас куда?

Распределяли же всех по частям. А я так подумала-подумала: «А меня, – говорю, – в 3-ю воздушную армию!» Чего я тогда так решила? Наверное, потому, что наш Смирнов как раз со своей авиацией там в Прибалтике воевал.

И меня, правда, направили – и ещё одну там – в 3-ю воздушную армию медсестрой! И я так и до конца, до 1946-го года была в этой 3-й воздушной армии. Медсестрой – не в госпиталь, а в войсковую часть. Авиационную, где лётчики были. Тоже – перевязки делать, раненые когда… кто с самолётом грохнется живые – спасать их надо было. В общем, так вот.

Я на аэродроме дежурила с машиной. Иногда летала на У-2 на этом, «на подскоке», как говорится: поближе к фронту туда. Всё - медсестрой.

- Какой это полк был – истребительный, бомбардировочный, штурмовой?

- А там разные были. Смешанная была часть. Одни улетают, другие прилетают. А мы сидели на месте. Это батальон аэродромного обеспечения, БАО.

- Вы с утра появлялись на аэродроме – и?..

- И – до вечера, когда кончались полёты. Дежурила там. А потом все уезжали по своим местам. Летчиков кормили отдельно, техников кормили отдельно. А у меня была землянка. В этой землянке я и процедуры, и лекарства давала, и кому чего. Рядом – штаб был. В этом штабе периодически даже, когда так тихо было, какой-то промежуток на фронте – то там танцы устраивали. И обслуживающий персонал – связистки, официантки, повара… ну ещё кто там, ну, всякие – танцевали там.

- Вы на аэродроме дежурили в одиночку – или с Вами был фельдшер, врач?

- Одна!

- Только Вы?! Ваша задача была вытащить этого лётчика, перебинтовать и отправить дальше в тыл?

- Как правило, эти лётчики… уже некого было вытаскивать. Они когда падали, то – дым, и всё… ничего не оставалось.

- У Вас с собой была санитарная сумка. Помните, что в ней лежало?

- Бинты были… что там… особенно ничего не было там. Бинты были – перевязку чтобы сделать. Вата, жгуты были, шины. И всё.

- Когда Вы были в госпитале, в Сталинграде – к Вам раненых пленных немцев привозили?

- Под Сталинградом? Где-то у нас такое было, в каком-то месте… были пленные. Но – мало. Несколько человек всего. А так – нет, не было. А потом уже я в части была, поэтому – нет.

- Когда Вы были в Прибалтике, в Восточной Пруссии – какое было отношение местного населения к советским военным?

- Я не могу Вам сказать, какое было отношение, потому что я с ними связана не была. Мы как-то сами по себе жили – и с ними не общались. Потому что мы даже так не селились, чтобы – хозяйка и я, допустим. Не было такого. Нам давали сразу какое-то помещение, и – всегда отдельно. Мы с ними не были, не контактировали…

А вообще – именно в Восточной Пруссии я закончила войну. Мы Кёнигсберг взяли. Так там и дослужила потом год ещё. Уже война кончилась в 1945-м – а меня только в 1946-м демобилизовали.

- Вы были награждены медалью «За боевые заслуги». Как часто награждали медперсонал?

- Очень мало было. У нас, во всяком случае, когда наградили меня – то ещё одного врача и одну медсестру. И всё.

- Вы много были на фронте. Как по-Вашему – женщина вообще должна воевать?

- А куда деваться-то ей? Она обязательно будет. Медсёстры-то – кто будут? Санитарки, медсёстры... Кто будет обслуживать-то? Конечно, без женщин не обойдётся ничего. Мужчины – были только врачи. Санитаров-мужчин – не было.

- Присутствие женщин – как-то мобилизовало, выправляло, дисциплинировало мужчин?

- Разные ситуации были. Тему эту давайте оставим. И случаи были плохие на фронте, было по-всякому… мужчины всё-таки смотрели на меня, как на вещь, с которой можно было переспать. Вы меня простите за такое выражение. А мы в то время даже не думали об этом.

- 9-е мая 1945-го года. Как Вы узнали о Победе и какое было чувство?

- Был очень красивый день, очень ясный! Солнце, жара была там… 9-го мая мы как раз должны были выехать из Кёнигсберга… на Дальний Восток.

- Война кончилась, а у Вас – приказ передвигаться на Дальний Восток?! Вы знали, что там будет война с Японией?

- А как же. Мы уже давно должны были ехать. А тут – сразу всё, в путь! Военнообязанные – они не могут о чём-то ещё думать, кроме как исполнять приказ. Мы даже ни о чём и не думали. Ехать – значит ехать. И что там война – знали, что война. Но – надо. Мы же воевали! Сколько мы уже прошли-то? Поэтому даже без всякого. Залезли на машину, на аптеку: там у нас всё. И собрались ехать на Дальний Восток. Я и ещё одна. Вдвоём. Она – вольнонаёмная, а я-то – военная была…

А в это время машина тронулась, колесо лопнуло – и мы перевернулись. И нас накрыло. Так начальник говорит: «Всё, убил я девчонок-то…» Но потом, когда перевернули машину, пока там выгребли, нас выковырнули – ну, мы только синяков наделали… синяков много было, правда. А так – слава богу, обошлось всё.

Пока нас вытащили, пока туда-сюда... – вдруг выясняется: войне – конец. Всё. Погода – роскошная! Настроение у всех, конечно, отличное! И ещё потом вдруг говорят: всё, мы не едем на Дальний Восток! И остались мы в Кёнигсберге. И так я в этом Кёнигсберге как застряла – так и работала до 1946-го года. Меня демобилизовали только в 1946-м. И я уехала в Москву.

- Какие у Вас были задачи после войны в Кёнигсберге?

- Медсестрой. Порядок чтобы был. Помощь: кому клизму, кому лекарство, кому переливание, кому чего. Всё равно люди болеют. Войсковая часть-то – существует. Мы же так в 3-й воздушной армии и были.

- А после того, как уволились – как продолжилась Ваша жизнь?

- Хорошо. Пришла – и в 1948-м году начала работать старшей медсестрой в госпитале Бурденко. Работала там 35 лет, стала начальником всего пищеблока в госпитале Бурденко. Это была очень большая должность. Окончила два образования: полноценное медицинское получила – и по пищевому делу. Так там и отработала до 1980-го года. Сначала старшей медсестрой была, потом – в профсоюзе, парткоме: всё время на таких должностях! Лидером была, в конфликтной комиссии была председателем. Но – так жизнь сложилась – вот нет семьи.

Закончила я – как мой пенсионный возраст подошёл. Получила пенсию. И из госпиталя Бурденко ушла, устроилась в поликлинику слуховых аппаратов. 20 лет – в ней. Я с 14-ти до 80-ти лет – работала всё время. А теперь – сижу на лавочке, загораю. Только вот уже совсем ходить не могу: суставы болят очень сильно.

У меня есть и «За освобождение Сталинграда», «Севастополь» есть, «Перекоп» есть… я тяжёлый путь прошла в жизни. И – то была страшная война. Кто близко даже этого не знает, не читает, то – очень плохо. У людей не оседает в мозгах…

Тем не менее, я оптимист по жизни – и никогда не стонаю. Всегда сама всего добилась. Вот здесь я – в военной форме [Показывает.]. Дай, бог за то, что было сделано, мне силы до 90 дожить!

- Вы очень хорошо выглядите!

- Так что вот так вот. А хорошего – ничего нет там, на войне. Ни-че-го хорошего нет. Потом – надо всегда помнить, что кругом одни мужчины…


- Спасибо Вам, Анна Васильевна!

Интервью: Н. Аничкин
Лит. обработка: А. Рыков


Читайте также

Первые разы я в обморок падала от увиденного: ты его держишь, а ему ногу отпиливают или разрезают до костей. А потом привыкла уже, потом мы даже и ели там, в перерыве, в операционной. Кусок хлеба в кармане халата лежит, так руки о халат от крови вытрешь, возьмешь этот хлеб, в рот его засунешь и жуешь. Во время перерыва врачи шли...
Читать дальше

Мне особенно запомнилось, когда наш главный врач из операционной выгнала. Это первый раз пригласили: Иринку, ещё старшую сестру, меня. И Берта Владимировна – ведущий хирург. Она ампутировала ногу, при этом объясняла, рассказывала. Уже закончила всё, а я как раз стояла с той стороны стола: «Закончила, Муся. Возьми и сзади тебя...
Читать дальше

И тут командарм набрал по телефону нашего комдива: полковника Владимира Евсеевича Сорокина. Тот рапортует, что танки давят, мы не можем их остановить. Шумилов ответил, что надо держаться, чтобы прикрыть отступление всей армии. Мы оборонялись до последнего. Почти все наши солдаты и командиры погибло в окопах. Мы не убежали....
Читать дальше

Командир приказал всем залечь на снег и подпустить их на близкое расстояние. А когда немцы подошли, автоматчики не оставили никого из них в живых. А что делать? Иначе наша разведка была бы обнаружена, пришлось бы вступать в неизбежный открытый бой - провал верный...

Читать дальше

Мы смотрели друг на друга. Я опомнилась, сказала:. "Ком нахауз!" (пошли домой). Немцы ответили: "Ком наха-уз, Гитлер капут, капут." Я поднялась на бруствер, встала в рост, взяла платок белый в руки. Смотрю - они вылезают из окопа за мной

Читать дальше

Наконец добрались до переправы и проскочили через нее. Лишь только машина отъехала, переправу прямым попаданием авиабомбы разнесло в щепки. А когда начали выгружать раненых, оказалось, что четверо из них умерли в дороге...

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты