Чумаченко Валентина Ануфриевна

Опубликовано 04 сентября 2017 года

3039 0

- Я родились 1-го ноября 1923-го года в Саратовской области. Тогда это была АССР немцев Поволжья, Золотовский район… теперь это Красноармейский, поскольку там были ликвидированы все немецкие поселения, а новым – даны другие названия. Это выше Камышина на 200 километров, даже меньше.

Учиться я начала в немецкой школе. Папа служил в армии в Самаре, там он вступил в партию – и пошёл по этой линии, был партийным работником. Его послали после приезда из армии в Золотое, как называется наша пристань: она и от Волги недалеко, и от немецких посёлков Байцер и Гим [Так у автора. – Прим. ред.], вот такие были два города небольших… это недалеко совсем, километров 30-40 от Золотого на сушу. Екатерина давала немцам самые лучшие земли, они там поселились, потом уехали, а теперь некоторые снова из Германии вернулись и живут в своих сёлах.

Я окончила только 9 классов, перешла в 10-й – но началась война…

- Как Вы узнали об этом?

- По радио. Чёрные репродукторы. Около завода было два: по обеим сторонам заводских ворот. И по районному радио было объявлено, что в 12 часов будет выступать Молотов… а слухи – давно ползли… наверное, с месяц, а то и с два.

- Предчувствие было?

- Было. Мы на Новый год гадали, наш 8-й класс… было нас – я и пять человек, наша группа. Сковородку перевернули, газету смяли, положили на сковородку, зажгли, она прогорела – и там появились явления… явления первые – мы увидели, все шестеро, что горят украинские хатёнки, люди бегут, дома рушатся… мы думаем, что – беда Украине. Вторые – это гроб, и одной моей подружки дедушка лежит в этом гробу. И действительно: в первые дни он умер. Он такой бородатый, его везде знали, борода у него такая огромная, клином. И так разговоры шли с Нового года: какие-то люди – старушки, мужчины, женщины – все говорили, что скоро будет война.

- Часто встречается информация, что распространение таких слухов преследовал НКВД… не сталкивались?

- Не болтала, не говорила… я жила доме общежития ремесленного училища № 8 на тракторном, где 3-4-й этажи занимали эти ремесленники, и в основном эти ремесленники были безотцовщина, их отцов и матерей уже забрал НКВД. Очень много уже об этом слышала.

Я дружила с мальчиком Валей Хвастуновым. Он взял таз, и в этот таз – и лягушек, и змей, и квакушек… а мама моя как раз дежурной была, мы жили – нам там комнатку дали. Мама говорит: слышу – лягушки квакают, свистят… он открывает – и говорит, что «тётя Дуся, а иди погляди!» И я, говорит, подошла – там в тазу закрыто стеклом, и эта вся живность.

Мы потом узнали, что он один остался, и их туда в ремесленное училище… там целый оркестр был из детдомовских и из таких ребят.

Так что я давно знала, что это вот такое идёт. Ну, у нас папы – нет: он рано умер, в 1931-м году. Если бы он был живой – мы, может быть, тоже подверглись бы чему-то такому, а так – мы отношения к этому вообще не имели.

- В 1941-м году Вы были в Сталинграде?

- В 1933-м мы переехали. Мама, может, в сельсовете взяла справку, что нам можно выехать? Потому что из деревни – не разрешали. Во-первых, неурожай: даже не уродилась морковка, свёкла, капуста…

- 1932-1933 – тяжёлые были…

- Голодные. Как мы выжили – это только благодаря маме. Чем она нас кормила?! Лебедой. Я вчера полола на даче – и знакомая встречается: «А, привет, кумушка, я тебя давно знаю: ты – лебеда!»

Так вот, только объявили, что это война – все начали кричать: и мужчины, и женщины, кто был на площади. А площадь на тракторном – приличная. Там многих построек не было – и она была огромная! Слёзы, крики – и сразу в военкомат – и сразу призыв! А мы – развоевались: «мы пойдём, мы разобьём, давайте нам пушки, пулемёты, мы этих немцев!»...

- Была уверенность, что немцев разобьют быстро?

- Мы разобьём быстро!

- А в военкомат – пошли?

- Вот как была гурьба детворы с разных школ – вся – в военкомат! Орём, кричим, что есть мочи – а военком вышел, молчит, улыбается. Потом мы наорались, замолчали.

- Ну вот, накричались? А теперь я вас спрошу: а что вы умеете делать? Ну, пойдёте на немцев. Ну, дадим пушки. А стрелять – умеете, нет?..

А везде по городу огромные плакаты, как «Окна РОСТА»: «Идите служить военному... морскому делу…» – и всё перечислено: идите служить танкистами, в лётчики… как бы предчувствие войны было, потому что огромные плакаты призывали молодёжь, но мы-то ещё тогда не призывного возраста были. Призывной возраст был тогда в 18 лет и в 20. Папу моего – в 20 лет забрали в армию, а мы шли – уже в 18.

Военком говорит – вас всех перебьют, и останутся ваши танки, пушки, пулемёты, и как же мы будем тогда воевать и чьими руками? Нет умелых людей! Идите обучаться военному делу! И все – как поняли.

Я – поняла, что мне нужно санитарное дело, у меня давно было желание быть санитаркой; другие ребята поняли, что у них – ПТР, третьи ребята…

…у нас в группе, наш класс – у нас дружный был класс – у нас аэродром был, где сейчас алюминиевый завод! Хороший аэродром, эти «русьфанер», «этажерки»…

- У-2.

- …Да. На них учились они, так что уже были полуподготовленными. Вот у нас Коля Марченко, два брата Вершининых, Ваня Цалпинский… – я даже всех помню! – теперь у нас ребята – лётчики.

Ваня Семакин – на ПТР. Он и погиб здесь на тракторном с ПТР вместе. Знаю, потому что последний, кто видел его – я, и я с ним последняя разговаривала. Вот тут есть музей пионерский, там у меня большая статья о нём…

В общем, все нашли свои места, кто хотел. А были и такие, которые прятались за чужие спины.

- А Вы поступили на курсы медсестёр при заводе?

- Лидия Степановна Пластикова, как секретарь райкома комсомола, отобрала 20 девочек, и у нас была группа.

Вите Макарову, он секретарь комсомольской организации нашей школы, она дала задание 10 ребят подобрать самых хороших, умных – и их отправить в Бакинское военно-морское училище. По каждому району секретари отбирали, и каждому нашлось дело, кто хотел найти. В основном уже потом военкомат призывал, а мы – шли, как добровольцы.

- Сколько на курсах учились?

- 6 месяцев. «Рокковские» назывались: Российское общество Красного Креста и Красного Полумесяца. Там обучали – перевязка, обработка ран – это первое… а остальное – это уже мединститут: 5 лет. Медучилища сестёр – двухгодичные, фельдшера – 3 года, а врачи – 5 лет… у нас институт свой медицинский всегда был.

- После окончания курсов Вы сразу попали в армию?

- Нет: кругом – бомбёжка! Уже тракторный начинают бомбить, завод эвакуировали, Волга рядом. Баржи, тут железная дорога, их раз – и на Урал, и пришли мы к Чуйкову. Это уже 1942-й год, сентябрь. По радио передают: «Товарищи сталинградцы, эвакуируйтесь, пожалуйста, скоро здесь начнутся очень жестокие бои!» Предупреждали.

- Ходит такая история, будто Сталин чуть ли не запретил эвакуацию из Сталинграда, а на самом деле – наоборот?!

- Наоборот: «Товарищи сталинградцы!»…

Чуянов [Секретарь Сталинградского обкома партии. – Прим. ред.] говорил по радио: «Как можно быстрее – за Волгу, там работа всегда есть, по направлению предприятий поедете в тот город, в какой захочется».

Это уже потом был дан приказ №227 «Ни шагу назад». Это потом стала милиция шалить, части стали не подчиняться своему командованию... а пока – нет.

Мы перешли на тракторный. Мостик такой. Что здесь двумя ручками держишься – проволока идёт, внизу он – тоже из проволоки, и забросан травой, чтобы нога не проваливалась. Узенький такой. Мы перешли. Против тракторного – маленькая Волга, остров и большая Волга. И мы перешли через маленькую Волгу в час ночи: мама и я.

Тележку достали… ещё дедушка дал нам давно телегу, и так её взяли и перевезли по воде, наверное, старшие. Мамина сестра двоюродная. Мне – 17-18 лет уже, но я ростом маленькая была.

Как-то перешли, на острове день переждали, а тут – Спартановка, она выше этого острова. А оттуда уже немцы… заняли позицию такую, как треугольник… там кладбище было – и им оттуда видно, кто тут. И – как начали минами! Как мы остались живы – не знаю, в щёлки всё запрятали, зарылись, дождались следующей ночи – а следующей ночью баржа приехала и всех нас забрала. И никто не мешал, не было никого, ни обстрела… Как раз удачно.

В других случаях пароходы огромные топили: «Сталин» пароход, ещё какой-то с людьми, с ранеными… мои знакомые тётя Аня и двое детей вместе утонули. А муж её – в милиции работал, и они не имели права первыми садиться. Он их погрузил – и напротив тракторного уже прямо около берега попала то ли мина… пароход пошёл ко дну, и тётя Аня, беременна она была, и её Толик – утонули.

А мы – перешли за Волгу, и – прямым сообщением по средней Ахтубе – в Ленинский. В нём медсёстры – нарасхват, потому что госпиталя все за Волгу прятались, останавливались там.

Мама говорит: «А поедем к себе в деревню!» И мы тем берегом проехали до Камышина. Он на этой стороне. И через 2-3 дня я сразу пошла в госпиталь в Золотое.

А остановились – у двоюродной сестры… мама, братик и я. И она сказала так:

- Тётя Дуся, у меня есть тыквы, капуста, все овощи, но у меня нет муки и пшена, так что если есть вещи – пойдёте поменяете.

Мама так и сделала. На той стороне за Энгельсом есть Ровное, и там как раз урожай был, и она наменяла на пшено, на муку – может, по 10 кг.

А я уже в госпитале была №2623, в Золотом – и с тех пор долго была в нём. И на Украину госпиталь, и в Румынию госпиталь, и в Венгрию госпиталь… вот в Венгрии я встретила своего будущего мужа, вышла замуж – и перешла к нему в боевую часть. 6-я гвардейская танковая армия, второй батальон. Он комбат был, а я санинструктор. Там, кроме меня, фельдшер был Ваня Руденко и санитар. Нас два санитара было, и я одна так и осталась до сих пор. А его, правда, уже давно нет: он умер в 1974-м году.

А до тех пор – встречались мы, на встречи нас по 800 человек собиралось из армии! Или мы в Днепропетровске встречались, или в Киеве, или в Москве, или туда прямо к границе, где Яссы румынский… мы же переходили там. Несколько раз была и в Румынии.

И вот так и мотались мы с мужем до 1956-го года. Кончилась очередная операция – его послали в Ленинград на курсы командного состава, сам Жуков учился там когда-то, где учились и остальные командующие. Около Витебского вокзала. Они и до сих пор там. Он их кончил – и у него новое назначение: в среднюю Азию, в Ташкент. Там он подождал, пока получил ещё назначение – и мы проехали Самарканд, и мы проехали Каттакурган, и – Чарджоу, Туркмения: они везде ездили по пустыне.

И оттуда – снова его в Румынию на 3 года, но тогда разрешили брать семьи, а я училась на II-м курсе пединститута… в Ашхабаде в 1952-м году было сильнейшее землетрясение, всё разрушено было, и то, что осталось от пединститута – переехало в Чарджоу, вот так через дорогу. И нас, пять девчонок-фронтовичек – мы пошли в институт. Кто на иняз, кто на русский язык… большинство. На иняз – Нелли одна, по-моему, а мы – на русский язык и литературу.

- Когда Вы попали в госпиталь – какие у Вас там были задачи?

- Ухаживать за ранеными!

Госпиталь наш, когда начинаются бои – все машины заняты: перевозят боеприпасы. Потом на госпиталь 3-4 машины дадут – и всё, а это – мало. У нас и коек полно, и операционное оборудование… причём не одно, а 3-4 комплекта… оперировали прямо на улице: начиная уже со Сталинграда – палаток я и не видела, а в Курске – там же полно оврагов, или прямо подряд на воздухе… иногда – под тентом, иногда без: какие обстоятельства.

Три машины – мало, так и нас ведь ещё никто в них не приглашал: мы – идём пешком. Давали нам командира строевого и охрану из солдат из соседнего батальона или части – и ведут нас, охраняют от наших…

У нас три отделения было, три майора возглавляли каждое. Сара Гуттенберг, майор медицинской службы – она ещё до войны была заслуженный врач Беларуси, а когда началась война – она оказалась в госпитале, а мужа с сыном эвакуировала в Новосибирск. И муж или сын – кто-то из них – был калекой, и один без одного не мог, поэтому она их туда и отправила, а сама пошла к бойцам:

- Только одно, девочки! Не только Ваши глазки, ручки лечат: лечат добрые хорошие слова. Только лаской и добром вылечим мы своих раненых!

И мы на 90% их выписывали живыми! Я не помню, чтобы мы – хоронили (наше отделение).

- Это какое отделение было?

- Хирургическое! Даже – одно терапевтическое и два хирургических.

Были у нас и очень тяжёлые… помню танкиста Бондаренко… имени не помню… большой, на кровати не мог вытянуться! Я говорю: «Как ты в танке помещался?!» Лежал весь загипсованный на гипсовом каркасе – выжил, вылечили!

Был ещё якут Иванов, имени не помню… писала я даже в газету: у него столбняк был – вылечили! Зубы разжимали ложкой – и через нос ему – питание. Вылечили и проводили. Неизлечимого! Ранение было в руку, в мякоть, пустячное – а попала микробинка, и лежит: стучим как по доске – так и по нему: одинаковый звук.

Мы же не отходили от них, когда делали операции!

Первых раненых мы приняли из-под Ворошиловграда в декабре 1942-го года, на станции Сталинград-1. Приезжал поезд с ранеными, его разгружали по машинам и везли в разные госпиталя и к нам в 27-ю школу.

Мы ещё работали, как рабочие, на заводе: по 8 часов. И у нас из двадцати девчонок на окопы никого не посылали! Мы сперва работали, потом практиковались в госпитале. И так – сутками… как повезёт: если нет раненых, не привезут – значит, придремнём, а если привезут – мы их обрабатываем, а потом к 8-ми часам чтобы была на своём рабочем месте. Сутками не спали – и ничего!

- Вы и на заводе работали – и в госпитале?!

- В госпитале – практиковались, в здравпункте – практиковались: там же свои особые ранения. И в больнице районной отмечали в тетрадочке, сколько я продежурила, за подписью врача. Обязательно: как курсы медсестёр – школу кончали медсестёр настоящую.

У нас руки дрожат, а он – сидит. Мало того, что у него ранение с кровью – а декабрь, заморожено всё… ну, курточку снимешь, разрезали всё это ножами, брюки разрезали, кальсоны разрезали – и вот мы впервые увидели мужчин… а потом – привыкли ко всему. А сперва – раненый красный, а мы ещё краснее! Девочки, 17 лет! Как же! Голого мужчину увидели! Вот мы их раздевали, обрабатывали – и в санпропускник, а там уже мужчины-санитары как следует… там и душ у них был, и санобработка хорошая была, 150 грамм сразу – и одевали их, забинтовку делали – и в класс, где мы учились, койки поставили – вот они там лежали одни сутки. А потом отойдут, и – врача. И туда приезжали их родные. А было, один там недели 2-3 стоял в школе нашей. Койка его с ним.

- В Золотом?

- Нет, это ещё в Сталинграде. Они напишут письмо – и приезжали родные, виделись с ними.

А мы потом дошли до Венгрии, город Секешфехервар, страшные бои… пополам город: 6-я гвардейская танковая наша – и 6-я немецкая, «6» на «6». В самом городе мы встретились, две шестые армии – и там мы с мужем познакомились, потому что госпиталь рядом был. И вот я так стала служить в танковом батальоне санинструктором.

Озеро Балатон… мы потом когда ездили на экскурсию от армии – мы там были, там ребята наши похоронены, четыре человека мы там похоронили своих, из батальона нашего танкового.

Конечно, я в бои с ребятами не ходила, потому что был такой случай. У нас девочки выбежали: «В бой идёте, ребята?! Нас никто не тронет!» Садятся на трансмиссию за башню – а башне надо работать и крутиться, и одна там так и остаётся… Аллочка Меньшикова, моя подружка – четыре разрывных. Она была родом из Магнитогорска.

Аллочку похоронили – ребята так плакали! Она – умница, хорошая, хорошо ухаживала… неделя – обязательно в баню! Где она берёт, что она достаёт – кто её знает, но ребята мылись – каждую неделю! И мимо её никто не пройдёт: она у всех и вши проверяла сама, никакому Ване или Пете не доверяла, стоит в дверях – и пропускает мимо себя…

Там у нас госпиталь, а недалеко вечерами, как везде по всей Румынии – танцы. Надо же ребят подбодрить! Кто ковыляют, кто немного шевелятся, не лежат – к нам приходили. Часть есть часть. Город есть город: все проходят.

Проходила 6-я гвардейская танковая армия. 5-й корпус Киевский танковый. 2-й батальон. Разговорились, растанцевались.

- А ты откуда?

- Я из Сталинграда.

- И я из Сталинграда!

- А ты где?!

- На тракторном!

- У меня заместитель на тракторном!

А он с мамой вместе работал.

- Ооо, Захаров! Я знаю твоего Захарова, мы им на 8-е марта косынки рвали из красного материала, а так – я уже невеста!

- Это мы ещё посмотрим! Куда я тебя отпущу?! Не пущу!

Пришёл к нашим, принёс 2 канистры вина, как выкуп.

- Я её не хочу отпускать, будет ей хорошо у нас!

- Валя, если что – пиши, и мы тебя обратно заберём у них!

Ну, пока было хорошо… мы и Вену прошли, и через мосты, которые взрывались под нами. Кстати – под нашим танком. Слава Богу, что были порваны только два трака. Ну, ребята сами штуцера вставили, гайки на винты, и – скорее драть! Ведь 18 мостов! Вена – «город мостов», так что там удачно мы проехали...

А некоторые – сильно были побиты. Немцы под мосты бомбы подвязывали – и детонировали. В этих делах я тоже участвовала.

После Вены – нас на юг, в Чехословакию: Брно, Зноймо, Йиглава… и вот мы прошли Брно, дошли до Зноймо – митинг. Собрались на этой площади и русские, и словаки, и чехи, и кого там только не было… а в дом залез какой-то немец с фаустом – и в эту середину пустил один заряд.

Сколько было крови, слёз, ранений, насмерть убитых!

А я ведь туда тоже рвалась: хочу на площадь, послушать! Чумаченко меня за комбинезон, и – назад. Только я ему налила воды в ладошки, чтобы он умылся… мы же – трое суток без сна! Кто только мог сесть, рычаги водить – все садились! Не может один механик вести трое суток.

Там был один комбат – цыган Пугачёв Дмитрий, и было ещё два Димки: наш Дмитрий Александрович Чумаченко и Закружецкий. И вот Пугачёв. Так они – что устроили...

Окончился бой, президиум сел, и там – сам Савельев, командир корпуса! И тут выезжают наши три Димки на белой лошади, как Александр Македонский. Савельев говорит:

- Это кто?! Тебя как зовут?!

- Димка. Димка. Димка.

- Фамилии?!

И – по 5 суток! На «губе».

Вот так и познакомились… так они меня и сосватали… Дима попросил – я увольнительную взяла. Мне начальник отделения дала справку, что я на семь суток освобождена от службы. Я приехала к Чумаченко. Им был послан «Студебеккер» по своим делам – и попутно за мной. Приехала к Дмитрию Александровичу с увольнительной – а он взял её, порвал и выбросил!

- Я – кто теперь?! Дезертир?! Меня нужно в штрафбат?! Оформляй меня – или назад! Это преступление!

Тогда пошли к Кравченко Андрею Григорьевичу:

- Девочка просится на фронт, оставьте её!

А Чумаченко он знал ещё по Киевской операции. Там 32 километра – Новопетровцы. Пётр оттуда возил для своих кораблей мачты: они и близко, и растут – прямые, как тростиночка. Там они с Кравченко встретились. Тот позвал его:

- Комбат, иди сюда. Киев видишь?

- Вижу.

- Вот как зайдёшь в него – героем будешь.

Ему потом дали. Хотя дважды посылали – и отсылали.

Я осталась у него, он меня больше никуда не пустил. Так и попала я к Чумаченке в эту часть: боевая, передовая. Я сначала не додумала, что я на передовой: я так и думала, что я ещё в госпитале, да как потом там под танки пряталась, лишь бы только осколки били по колесам и гусеницам, чтобы в меня не попали! Сквозь гусеницы всё-таки летят мелкие, а большие – уже не пройдут… и вот только год тому назад я всё поняла и стала бояться войны… а тогда – я не боялась. Только теперь здесь стала бояться.

А то – было под Будапештом. Как город брали – кругом обложили, только со стороны Дуная открыты подходы были. Там их речная дунайская флотилия была – и их уморили голодом. Немцы им бросали сверху и ящики, и продукты, а ветер есть ветер: всё больше к нашим попадало, чем к ним. Мы шоколад ели немецкий, пили коньяк…

Там кровавая бойня была! Здесь всё обложено танками, они дежурили сутками. Уходят ночью, меняются. Потом по неделям стали ходить, и измором и окружением взяли Будапешт.

И ту флотилию никуда не пускали. Расстреливали все судёнышки, которыми немцы пытались отплыть или приплыть… так же, как корабль на Северном море им взорвали вместе с огромной армией выученных… «Вильгельм Густлофф»: всё пошло ко дну.

Война есть война…

А потом наши – у них же у всех наушники – слышат прямым сообщением:

- Ребята, скорее в Прагу: немцы закладывают под самые ценные здания бомбы, собираются Прагу поднять на воздух!

А мы были – где тот взрыв произошёл от фаустника. И других полно, и мы – и все помчались, а чехи пражские в наушники ребятам воют и кричат всё без перевода, а мы понимаем:

- Русские, помогите!!!

И когда мы вошли в Прагу – было два часа дня. Первой туда ворвалась 3-я танковая армия, которая штурмовала Берлин 1-го мая вместе с Жуковым. Немцы тогда стали разбегаться из Берлина: часть – на север, в Швецию, Голландию… а большинство – «вниз» [На юг. – Прим. ред.], к союзникам. И мы с ними – столкнулись!

Танки друг с другом – немцы с нашими – зрелище не для...

На мне белый беретик был – ребята прибежали, и сразу на меня – танкошлем!

- Валька, тебя любой снайпер снимет!

Скорее шлем надели – и сказали, чтобы я даже из люка не выглядывала.

Прямо столкнулись и с немцами, и с союзниками: «Ой, не признали вас». Врали! Все знают, как поладили эти союзники и немцы.

Так вот мы – в два часа дня, а 3-я танковая армия – в девять утра вошла, раньше нас. Рыбалко.

Пыльные, грязные, танки были завалены цветами: нарциссы, сирень, консервы бросают!

Нам говорят:

- Глядите, а то вместо консервов мину схватите!

Разогнали свору всю, в Праге едем – дорога печальная. Стоят с портретами в чёрных рамочках… и мы скорее – полотенце, и – к Влтаве. Я, Ваня и Миша, командир 2-й роты. Побежали умыться: грязь на нас, пыль…

Я чехам говорю, что нужно есть. Они ж – тащат зелень! Редиски…

- Валька, скажи им, что мы не лошади! Чего они нас зеленью хотят накормить?! Проси колбасы и сыра!

Я объясняю, что нужно: колбаса, сыр, рыба, мясо. По-немецки хорошо говорила, у меня «отлично» было. Тащат: ну ешьте!

К вечеру простояли мы целый день в Праге. Везде ходили, всех ребят качали по-всякому…

Пришёл корреспондент лет пять тому назад – и говорит:

- У тебя есть Пражский альбом?

А он у меня был – и я ему подаю. Взял он некоторые фото переснять – и до сих пор фотографирует… так и не вернул. А там – «Виллис», «Додж», ребята – кто рот открыл, спят вовсю, обняли свои ПТРы, держат… сонные – но держат! А Прага – ликует! Снимки были – чудесные! И альбом специально сделали и так назвали, что это – именно военный период, а не поздняя постановка.

До вечера мы были в Праге, а потом нас – за 40 километров! И всех расселили по деревушкам. Ровно месяц мы там пробыли, и 9-го июня уже слухи начинают ходить: «6-я танковая – самая лучшая армия из всех танкистов!»… а я-то чувствую: врут! 3-я всегда «самая лучшая» была! Нас начинают накручивать: мол, на парад в Москву поедете! Все ребята рады. На первый или второй день всего этого Чумаченко берёт у меня платочек чистый. Я говорю:

- Зачем он тебе?

- Иду танки проверять, чтобы каждый был чистым, как платочек!

- Да дай ребятам выспаться!

- Ну ладно, это только ты меня уговорила…

А они уже всё прочистили, смазали, зачехлили пушки… у меня снимки есть: одна в одну, как в строю, стоят эти пушечки!

Ой, все плакали, все рыдали – а стреляли сколько!!!

- Это – 9 мая? Когда узнали, что победа?

- Да. Мы не 9-го, мы или 7-го… ещё в Праге не были – уже стреляли! Нам кто-то передал по рации.

- Это – первое подписание.

- Стреляли – ночи две-три спать не давали! Столько радости, счастья, что живые остались и что мы поедем домой!

Ровно месяц мы проотдыхали. Вчетвером квартировали: Дима, Коток, Панчишин Петька и я – у одной хозяйки.

Пою я их молочком, пою… как-то с Чумаченко к окошку подошли, глядим – он и говорит:

- Что-то я не вижу нашей хозяйки коровы…

- Идём, я покажу, где наша корова.

А там беленькие козочки бегают, такие пепельно-белые. Он:

- Как?! Я же его терпеть не могу!

- Ничего. Пил – и живой. Ты уже месяц целый его пьёшь – и ничего: живой!

Потом он мне «отомстил»…

Мы же сели на платформы, прикрутили наши танки, станция Сдице [Так у автора. – Прим. ред.] – и поехали. Проезжали Словакию – «Двери-окна закрыть!», Польшу – «Двери-окна закрыть!», Германию – мы не касались, там нет дороги… или есть, но нас по той дороге не пустили.

Утром открываем двери, окна – солнышко, июнь-месяц – и первые голоса, что мы услышали – «Дяденька, дай хлеба!» Это уже – детвора наша, это станция первая – Чоп. «Мы голодные, есть хотим…» Ура: Россия! Мы родину сразу узнали, потому что – голод. Накормили ребят. А Урал проехали – и поняли, на какой «парад» мы едем…

- Какое ощущение было, когда узнали, что едете на войну с Японией? Что война только что закончилась – а Вас снова на войну?

- Приказ есть приказ. Надо – и всё. И никто слова не сказал.

- А как считали – быстро закончите? Или придётся повозиться?

- Гадали и думали, потому что японцы – серьёзный противник. Это не немец-шалопай. Японцы – противник очень хитрый… поумнее, чем мы. Ну, приехали в Баян-Тумен… он же – Чойбалсан. На зелёное поле.

- Забайкальский фронт?

- Да. У Чойбалсана мы были тоже месяц. Наши танки пасутся на зелёных лугах. Там есть японский укрепрайон около Хингана, где кончается Монголия. Хайларский район. Там у них – дороги, всё путём, как положено. Наши танки построились поротно, повзводно, и – к Хайлару, и полезли по сопкам. А японцы – везде! Наши же танки – габаритные, по одному нас перебьют быстро…

Сапёры ещё дорожки прорыли быстро – они умеют это делать хорошо – и мы поднялись в Хинган на 1000 метров. Нас там уже руками так не возьмёшь, там уже – наша власть! Едем мы по Хингану – песок и мелкая галька, всё в глаза бьёт, в голову, а танки это не любят, особенно моторы. А идти надо – в боевой готовности. Мы не знаем, какой противник, а всё открыто…

Шли затылок в затылок – не пошлО. Потом стали в шахматном порядке: и на тот танк пыль не попадает – и этот без пыли. Но Хинган – не везде такой ширины.

Видели людей, которые совершенно нагие: так, какая-то маленькая повязочка… а мужчины – и вовсе без этого… диких людей. Ребята надели на них своё нижнее бельё – а они нам тащат метровые огурцы! Вот где мы впервые видели китайские огурцы.

А через Сибирь ехали – омулёк с душком. Байкал видели первый раз… но потом уже скоро и второй раз видели Байкал. Через туннели проезжали.

На Хингане наши танки прилетали девчонки с мальчишками бомбить. Самолетики, как наш По-2, даже меньше. А девочкам – по 16 лет, они умирают камикадзе. Пикировали на танки, бросались. Но – ни одного танка не испортили, не подбили.

- В Вашем батальоне – потери были? Это же как раз Манчжурская операция?

- Нет.

Если были потери, то – другого характера… ночью же – тоже ехали. А заснул – и всё. Давили пехоту.

1927-й год взяли [Призвали солдат 1927-го г. р. – Прим. ред.] – а они же ещё мальчишки: спят, залезут в ямочку… а танк – разве видит?! Проехал – и человека задавил. А так – потерь не было…

Была! Была одна потеря! «Сундук» звали парня. Здоровый. Сел с краю, где там на траках торчат железки – его за ногу зацепило, стащило, задавило. Больше наших потерь не было.

Мы 1500 километров Хингана ехали дня три. А потом начались разливы. Летом же в горах тает лёд… реки – сами такусенькие, до колена, а как разольётся – то километров пять! У меня снимок есть: мост такой – конца не видно, а на самом деле глубины – нет. Они – песочные, меняют своё русло. Могут за сутки поменять его.

Упал у нас один мальчишка… первый раз сел за руль машины – а ехали по железной дороге, а здесь – шпалы. [Показывает.] Так вот танки ехали по этим шпалам, а железная дорога под днищем оказалась. Всех предупредили: не выглядывать в дверь, только дорогу вперёд смотреть, а он – выглянул. Голова закружилась – и он полетел с машиной… но, пока он летел – сообразил, что открыть нужно дверь и выскочить! Так он и сделал – и остался живым. Наши комбаты ругались.

Доехали до Тунляо – конец Хингану!

Много разных было, конечно… разливы рек мешали… стоит танк – около него бросили бочку. Ему из этой бочки надо заправить – а он в тине этой никак… бросали тросы, несколько танков тянули его – и вытаскивали, никто не тонул. А в 30 километрах от Киева – это чуть повыше, где Петривцы – есть село Дымер и река Дымер: не река, а болото. И Чумаченко как-то там на танке пошёл – и застрял! И по нему потом пошли танки, так как он не успел вылезти, так там внутри и остался. Потом в Киеве встречались – ремонтники говорят:

- Мы там тогда у него нашли три канистры со спиртом!

Ну вот, а с Хинганом – опустились к морю. Кончились 1500 километров – и разделили армию на две части. Пошла «голова» в Благовещенск, Владивосток, а «хвост» – остался нам. Нас командование повернуло на эту сторону. Но там, куда пошли «благовещенские» – там были очень тяжёлые, жесточайшие бои! Такие же, как в Сталинграде – только с японцами.

Они нам там госпиталь весь вырезали с ранеными и с врачами. Остался один человек вроде сторожа: он успел спрятаться где-то и доложил потом командованию: всех вырезали. Не застрелили, ничего – в ы р е з а л и .

- А у Вас были бои легче?

- Мы – повернули… гарнизончики оставляли японцы, когда пошли… городок небольшой, гарнизон 50 человек, гарнизон меньше 20-ти человек, вооружённые и с их белым флагом… а у нас – только танки. И самолётики дали нам такие… «русьфанер», туда посадили несколько человек – высадят около города, и начинаются переговоры, как будем дальше.

- Или мы вас перебьём – или будете живы и перейдёте к нам, как военнопленные.

- Сдаёмся.

Японцы – так если они видят, что не выиграют – они сдаются сразу, все договор подписывают, все разоружаются, всё складывают. Они молодцы в этом положении. Вот так мы дошли до Порт-Артура 24-го августа. Чанчунь, Дайрен… там пленили генерала, который возглавлял Белое движение… Колчак, адмирал – тот был раньше расстрелян, а этот – пехотный…

- Это казачий атаман Семёнов?

- Семёнов. Дача была у него в Дайрене. Две дочки, жена. Он сидел уже с чемоданчиком и ждал:

- Ребята, вы за мной?

И – пошли.

Мы там везде пролазили: и Голубиный утёс – интересный городок… бухта небольшая… «Петропавловск» макаровский – он был затоплен, чтобы не пропустить…

- «Петропавловск» же подорвался на мине?!

- Там никто не знает. А кто говорит, что его камикадзе подорвали! У меня была целая книга, я её подарила подружке.

И 1904-го года были ещё окопы, могилы, кладбище русское: каждому офицеру – своя могила, надпись, а солдат – в братскую могилу огромную. В одной – 13 000, а в другой – 16 000 или 17 000 останков. Мраморные белые кресты в русском стиле – и надписи «Доблестным, героическим русским солдатам от японского правительства за храбрость». Вот это меня поразило – что японское правительство честь и достоинство очень хорошо чтит.

Купались в Жёлтом море… там на Электрический утёс поднимешься – и этот остров Хакаиде видно [Так у автора. – Прим. ред.], а что по нём люди ходят – не видно.

Поели рыбы морской. Плевались первое время… потом только раскусили, что она вкусная.

В сам Порт-Артур мы не ходили. Мы же японские казармы заняли: там номера – высоченные, дворы чистые убирали японцы… жили мы – только в японском квартале: не в китайском! А то исчезали ребята. Сегодня – здесь, сидим разговариваем, а завтра – тебя уже нет… или они сами убегали, или их воровали. Потому что – там же американцы.

И нас потом оттуда – на Читинские разъезды: от Читы – и до китайской границы. На них расположили – чтобы, как только Чан-кайши начнёт беспокоить территорию Мао-дзе-дуна, то:

- Товарищ Сталин, беспокоит он меня!

И какой-то батальон сразу едет. 2-3 недели побудут – они успокаивались…

В конце концов Дмитрия Александровича отправили на курсы улучшения командного состава. Мама к нам туда приезжала, в «500-весёлом» [Легендарный состав поезда того времени. - Прим. ред.], с нами там была месяца два в Забайкалье.

Нам же давали всем грамоты после войны, что мы должны каждый получить по 4 га земли – а мы не брали. Сейчас бы нужны были, но – время прошло…

- Какие обязанности у Вас были именно в танковом батальоне?

- Перевязывать… то живот заболел, ухо, глаз… оказывать первую помощь.

- А из танков Вы бойцов не вытаскивали?

- Я лично – не вытаскивала. Меня отправляли подождать посидеть в какое-нибудь место, говорят:

- Гляди, кто будет сюда идти – и этим помогай, потому что толку никакого, если сама пойдёшь.

- Сравните питание в госпитале и в батальоне?

- Что захочешь, то и принесут: полно трофеев было немецких, сколько хочешь!

- А в госпитале выдавали 100 грамм?

- Выдавали, и табак выдавали. И наши девчонки начали… парни нас научили скручивать так козью ножку… из газет-то – не из каждой: надо знать, как разорвать бумагу! Если так разорвёшь [Показывает.] – ничего не получится. Если по длине – тогда скрутится. И мы ребятам затягивали, потому что руки были. У нас, кто хотел – всегда курил. А вдруг Татьяна Абрамовна говорит:

- Этим застранкам – вместо табака – шоколадки!

А мы их и не видели в жизни! Как мы рады были! Но закуривать ребятам – всё равно мы закуривали.

Ботиночки нам выдавали – 45-го, и сапоги – «раздвижные». Но уже под Сталинградом, из Золотого – Татьяна Абрамовна поехала в Бекетовку – тут как она пробралась, я не знаю – и привезла нам ботиночки по нашим ножкам: всем – их размеры.

- Форма какая была – мужская, женская?

- Даже юбка была! А когда я в Румынии ездила (меня посылали 3 раза возить бойцов: 2 раза наших в Бельцы и 1 раз румын в румынский госпиталь) – брюки выдали на этот случай: на лошадь же надо садиться!

- И в батальоне тоже в брюках ходили?

- Нет, я не ходила, потому что у меня был комбинезон.

- Бельё – мужское? Кальсоны и рубашка?

- Сидим, как всегда, кучка ребят – и каждый своё рассказывает… и я присоединилась. Вася Тарасенко был, он мне говорит:

- Валя, иди сюда!

Я подхожу.

- Моя машина, моя летучка – ремонтная машина маленькая: только для батальона! Она быстро подъезжает к любому танку – как летает!

Он этим заведовал.

- Зайди в летучку: там я разложил на столиках… что тебе подходит – возьми, и бери как можно больше!

Я говорю:

- А комбат – знает? Разве я могу зайти в чужую машину?

- Знает, я ему доложил.

Полезла. Залезла, а там – трусики, лифчики и рубашечки любого цвета, любого размера! Шёлковые, конечно, новые, с этикетками! Мне стыдно: я ещё в батальоне без недели… как я нахапаю?! По две взяла. Даже трусов хотела больше взять – но стеснялась. Он говорит:

- А что ты так мало взяла?..

Ну, это было уже моё, и я уже не надевала рубашку. А на Хингане, когда днем «+50» и когда ночью «-50» – тогда они как раз, эти рубашки, и пригодились: я одевала под низ именно их.

- Вши. Были? Много?

- Много! Когда в госпитале – мы в утюги из печек, чугунные, доверху углей наложим, и – швы! Они – трещат! Прошла разок, ещё разок – и всё. Куда деваться от вшей?! От тоски они, оказывается, эти вши…

- Когда Вы были в Праге – говорят, первоначально в неё вошла 1-я дивизия армии Власова: коллаборационисты…

- Нет… может, 3-я? Они же первые вошли… ну, не мы – точно.

- А Вам попадались именно коллаборационисты?

- Попадались. Под Сталинградом был наш госпиталь, станция Иловля. Пришлось перевязывать и наших, и немцев, и даже вот этих… только отдельно, под насыпью. Ну а куда же их? К нам?! Наших – и этих?! В общем, немцев перевязали раньше их, там положили. Так они ещё запротестовали! Ах вы, предатели! Они – начали на нас, мы им – тем же, мы уже языкатые стали, а потом и говорим:

- Вот сидишь – и сиди, а то дам укол – и не встанешь!

Замолчали. Они ещё с охраной были всё время… а немцы – без охраны, сами шли. Они нас никогда не тронули, мы вместе в одном селе были. Они только в наших старых окопах прятались, пока их ещё не собрали всех. Когда окружение – их же сперва собрать надо, а потом вести.

Мы были с армией в 1958-м году по местам боёв. Дали нам в Чопе автобус на 40 человек… отовсюду – и из Москвы мы были, и даже из Сахалина. И ездили по тем городам, где воевали. Брно, Прага… в Словакии мы были – только проездом, но другие части наши – воевали. И всё хорошо. Такой Владимир Владимирович у нас был гидом… он хорошо говорил по-русски, хотя сам – чех. Мы спрашивали – он отвечал.

А в прошлом году моя дочка ездила тоже на экскурсию по Чехословакии, и тоже была в Праге, и на этом мосту 12-го века, где наши танки стояли… это вокзал туда смотрит, а улица Влтавой кончается, и – мост этот старый, транспорт не ездит по нему. Она говорит – нас повели к этом мосту, и гид стал рассказывать историю этих власовцев… а нам – никто не рассказывал в 1958-м году! А им – рассказали.

Оказывается, они же там были около Праги, прятались: они уже отстали там от Гитлера, порвали всё с ним! Пришли к правительству чехов – и говорят: «Мы не поладили с советской властью, нам бы хотелось, чтобы Вы дали нам какое-то место безлюдное, где Ваши не живут и жить не будут – и мы бы там поселились и остались, мы хотим быть у Вас». Правительство говорит: «Мы же с Советским Союзом в дружбе, это же будет нечестно». – «А как нам тогда быть? – «А мы не знаем, как вам быть, как вы тогда делали – так вы делайте и сейчас». Прошло некоторое время – они все вышли на Карлов мост и все во Влтаву спрыгнули и утонули. Она мне рассказывала.

- Вы упоминали приказ №227. Сейчас говорят – «страшный приказ», «ненужный приказ»… а тогда – как к нему относились?

- Относились положительно, потому что – хватит! Дальше Волги – куда идти?! Если Урал возьмут – то уже всё…

А вообще – Гитлер шёл не на Сталинград, не на Баку: он шёл на Гималаи к Ламе, чтобы стать выше всех. Лама же считал себя выше всех богов. Он шёл [Гитлер.] к той старой самаркандской дороге, что и Александр Македонский, который там же и погиб… он тоже стремился к этому, только он попал сначала в Самарканд, а потом в индийские леса – и слонов там его уничтожили, и всю армию, и самого его убили. Вот и Гитлер туда же стремился. Все говорят, свастика – Гитлера… а это не Гитлера свастика, а – Ламы!

- Как в войсках относились к замполитам?

- У нас комиссары были ещё прямо в госпитале. Те, которые ещё в гражданском, и мы их очень уважали. Мы же девочки – из школы прибежим, сделаем уроки – и опять к ним пошли.

А потом – первое, куда мы попали – Украина – это вроде своя советская власть, а Молдавия – уже не своя, но всё-таки мы с ними ладили. Мамалыга у них была, у молдаван. Кукуруза если на воде – вкуса нет, а если с салом и на молоке – то мамалыга.

И нас комиссары учили так:

- Девочки, мы жили при советской власти, у нас были одни порядки, у них – другие. Вы встретитесь с другими порядками – не командуйте, не лезьте в их власть и не указывайте.

Зайдём в село – они подходят сюда:

- Чифачи!.. (это по-румынски)

И говорят: у вас рога должны быть, нам говорили, что вы, русские, с рогами, и кожа чёрная у вас, и тело должно быть чёрное.

Нате, смотрите! Вот мы: такие же, как вы: из мяса и костей! Пощупали они нас, танцуем вместе, поём – и они поняли, что это враньё.

А комиссары:

- Второе – смотрите: с хозяином – будьте скромны. Хозяин – у них всё. Что он скажет – то и будет. Вас оставят на квартире – кто метлу берёт, кто веник, кто тряпку – и во дворе убирайте, и зайдите в комнату: не спрашивайте, можно или нельзя, а – берите и начинайте мыть полы, чтоб всё приводить в порядок, чтобы от вас девушками пахло, а не мужиками.

Садимся кушать, потом выйдем, делимся впечатлениями – а нас накормил хозяин хорошей мамалыгой! На молоке, и масла добавил, и сала туда нажарил – и делит (они веревочкой делят), когда она остынет. Мы объедались, такая вкусная! Вы это делали? Нет? А мы – делали.

- Мы уйдём, и чтобы за нами – чистота и порядок! – вот чему комиссар учил.

И Чумаченко, как идут все в бой:

- Если из вас кто не вернётся из боя – я вас и там найду!!!

Он за ребят – был готов всё сделать!

- Если танк что-то не то – то бросайте его, ещё сделаем: железо – наше! Но главное – чтобы вы были живы! Если опасность – то это прилипнет, то залипнет – бросайте! Не нужен он нам такой!

После демобилизации когда собирались там в Москве на Красной площади… музей Ленина, гостиница «Москва»… я с другими ребятами в стороне стою, а смотрю – Чумаченко разговаривает с ребятами: подходят, жмут ему руку, обнимают его, глаза вытирают. Благодарили за сына, за дочку, за всё хорошее, что было.

А был у нас в 3-м батальоне депутат Верховного совета – его даже сами командиры батальонов ненавидели.

Какой человек…

- Как к Вам местное население относилось в Венгрии, Австрии?

- «Русайка! А я немка! Мы соседи! Мы любим друг друга!»

А в Румынии мы получили первые леи. Первые деньги вообще! Здесь, в Золотом – нам ничего не давали, под Сталинградом – не давали, и только в Румынии нам выдали леи: это – румынские деньги. Я говорю: я платье сошью!

(У меня сперва было 3 платья, я из дома взяла – а у меня их на Украине украли вместе с чемоданом. Не в чем на танцы сходить. Сара Иосифовна без конца мне костюм офицерский давала, только погоны снимала, и сапоги отдавала офицерские на танцы.)

Пошла купила с хозяйкой, сколько мне нужно, на разных языках:

- Ты возьми 2 метра 50 см!

Уже меру – знаем. Я хочу воротничок беленький – у неё свой есть, достала. Поясок из этого же материала сделали, а туфли – где взять? Ну, и туфли сочинили, и вот я – невеста! И так всех одели. Шили – сообща.

Мы с местным населением не ругались. Если только из-за того, что я беру ведро мыть – а она: «Нет, я сама!»… а потом – смеялись.

С хозяйкой дома, где мы остановились, и прислугой бабой Леной – мы Новый год встречали. Наплакались – и ели вместе.

Сын у них погиб в Одессе. Он лётчик был, красивый, смуглый. Плачут – а я тоже плачу: у меня тоже братик двоюродный погиб. Весь экипаж четыре человека – люков не раскрывая, все сгорели прямо в танке. Поплакали – что делать? Давайте кушать. Они меня «полковница» называли, а Диму – «колонель». Я говорю Диме – там в «Военторге» селёдка… пошёл он, тащит её… ну что ещё? Они быстро эту селёдку разрезали, икру вытащили, так с маслом размололи – и она стала, как чёрная… что-то ещё добавили, что ещё принесли, и у нас – ужин! И что же теперь?! Только одно: Гитлер – нехороший человек!

Вот ещё случай. Яркий.

Три раза я возила в Бельцы наших ребят и румын. Что есть свободного – местное население давало подводу, кого как положат, застелят кукурузой – и он же, хозяин с лошадью, едет вместе с нами. В какое бы мы село ни вошли – они несут сало, гуся, яйца – и всё раненым. Русские, румын или еврей – они никогда не спрашивали! Всех кормят досыта! Выучили уже «Спасибо» – и улыбаются. И румынки русских кормили! Тащат такое – в смирное время такого не увидишь! Как они сумели в военное время спрятать от немцев?!

- Особый отдел, СМЕРШ – Вы с ними встречались? Как к ним относились наши войска?

- Их не любили. Слишком зазнайки. Собой – слишком довольны были: такие войска им под контроль доверили! А они забыли, что нам, девчонкам 17-18-летним – вон сколько бойцов доверили! У нас госпиталь рассчитан на 600 человек – а мы принимали иногда до 1000 и 1500 человек! Нам-то доверяли и бойцов, и генералов! Не, я не помню такого случая, чтобы СМЕРШ любили.

У нас в батальоне был такой СМЕРШник – Николай Коток, белорус, длинный такой… после войны у него было четверо детей: дочка и три мальчика, и он их всех – в офицеры… жил в Белоруссии недалеко от Чернобыля. В этом районе. Может, километров 50 или 40. Так он там и умер, а сыновья – в училище были, их не коснулось. Вот Николай Коток и умер от этого. Он зампотех был хороший. Ну и, как всегда, говорят они ещё эдак своеобразно по-белорусски.

Мы с ним в одно дело попали… он говорит:

- Валя, иди, иначе я буду в тебя стрелять!

А он зажал одну американку – она в представительстве американском что-то имела. А он ей: «Дай – и всё!» Я говорю: «Ты соображаешь?! Американка – и «дай»?! Ты что к ней пристал?!» А все уже ушли. «Нет, я её хочу! – говорит, – уйди, а то стрелять буду!»

Мы потом на смех всё перевели.

Всю войну мы не знали ничего, и кончилась война – мы не знали ничего, а потом в Киеве как-то встретились – и ребята говорят:

- А ведь Колька-СМЕРШник-то – то, что мы тогда ничего не знали – с у м е л . Сумел!

И он был среди ребят душой, его все любили… последнее отдаст! Но – любил женский пол слишком много. Вот так.

Когда в Киеве мы собрались – он одного из сыновей подводит к нам и говорит:

- Вот мой комбат и его жена, и мы всю войну прошли!

Хотя мы и не всю войну прошли, но под конец уже так хорошо познакомились, что он за меня всем морду набьёт. Да, заступался за меня!

Был такой случай: я – беременная, а мужу моему – вдруг «машка» нужна. Он говорит зампотеху и бомбострою [Так у автора. – Прим. ред.]:

- Пойдёмте, тут девок много приехало из России!

Пошли… Инициатором был Чумаченко, а Володька-адъютант мне и говорит:

- Валера, они пошли на блядки.

- Как?! И ты их на машине не возил?!

- Нет, они меня не взяли.

- А в каком доме?!

- Идём, я покажу.

Показал мне и домик, и квартиру. Ну, думаю – тут я вам дам!!! И СМЕРШнику этому. Мы и не знали ещё тогда, что он СМЕРШник.

Захожу я в эту квартиру – а они уже дам обнимают за эти места…

- Это что такое?!

А стол… год – 1945-й! Нигде ничего нет, на этом столе – всё есть! От и до! Думаю – как же мне их укусить? Беру за край скатерти, дёрнула – и всё на полу! Чумаченко – на меня, Коток:

- Отстань, не трогай! Правильно она делает, верно дала нам перца!

Вот здесь он за меня заступился.

Я говорю:

- Придите только домой, гады!

Это и на Котка, и на своего. Говорю:

- У меня есть японская сабля!

А на сабле этой… до Москвы езжай – и не порежешься, но – красивая! Белая, как перламутром отделана… я хранила долго, потом отобрали у меня.

Ну а тогда, что тупая – не знали: мы же её не пробовали.

- Придёте домой – я вам саблей всё поотрезаю!

Всякое было…

И я эти все случаи вспоминаю, как самые добрые.

А было: нас после Сталинграда – в Воронеж, а наши – почти все воронежские. Они повидались со своими, поцеловали, увидели, как у них детки растут – и мы поехали под Кировоград, а там нас разбомбили в пух и прах, и человек 60 из персонала только погибло… а раненых из нашего госпиталя – вообще без счёта.

Приехала их родня потом туда из Воронежа… тех, кого убили – кто обратно повёз, кто на месте хоронил: ужас, что было…

А мы там – сперва были рады: после Сталинграда – кирпичные стены! А то всё – подвалы, то около подвалов, то какие-то ещё плетёнки, то холодно, то жмёшься, то грязь – и только мы увидели эти стены кирпичные – только зажгли наши душегубки, жарилки – полыхают во всё небо, только собрались в один городок Александрия – и нас всех накрыло здорово… сколько было горя!

А меня послали километров за пять в отдельную школу, я не попала в этот огонь… дали мне солдат – и вдруг они мимо меня бегут. Я говорю: «Куда?!», они: «К тёще на блины!» А я и не знаю, что такое тёща. Когда все убежали – один остался, мы вдвоём переживали всё это. Значит, те пошли к девкам… а он говорит: «Ты меня прижми к стенке: всё разрушится, стенка останется. И стёкла полетят». Накрывает себя и меня одеялами, чтобы только не порезало нас и мы вдвоём были…

Утром – идут. «Ну где ваши блины?» Смеются: «Это мы тебя обдурили!»

Всё было…

Но – я попадала в такие хорошие коллективы! Все коллективы хорошие! И в госпитале был не коллектив – чудо! У нас такой хор был, такая самодеятельность была, мы и пели, и танцевали, как хотите… и я декламировала, как литератор будущий. Со школы я декламирую – прекрасно, люблю… особенно – «Тёркина».

- Как награждали медперсонал?

- Мало награждали, конечно. Старших офицеров – награждали. И то – самое большее – это «Красная Звезда», а ведь у нас и они гибли!

В Новочеркасске хирурга одного на повышение убрали – и на его место прислали женщину. Она и Иванова Тамара Васильевна, начальник 3-го отделения хирургического, сняли домик. Тамару Васильевну – все любили: она молодая – и всё время с нами… и бомба попала в их половину. А во второй половине хозяйка с двумя детьми была – и их даже не тронуло, а у наших от одной осталась рука, а от другой кисть.

- Спасибо.

Интервью: Н. Аничкин
Лит. обработка: А. Рыков


Читайте также

У меня осталось в памяти, что я у горящего танка оказываю помощь раненому. Его фамилия была Мишутин, начальник штаба 3-го танкового батальона. Его танк подорвался на мине, ему оторвало стопу. Я с помощью двух автоматчиков открыл люк танка, вытащил раненого. Не хватало перевязочных средств, я снял с себя гимнастерку и порвал свою...
Читать дальше

Был лозунг: «Всё для фронта и всё для войны», но – видите, у нас какое правительство? В войне все участвовали. Не будь в тылу женщин и стариков – победы бы нам не видать. И не будь на фронте нас – это ведь мы… наверное, миллионы девушек было! Победы бы без нас тоже не видать. Зачем же нас призвали? Конечно, такие силы были потеряны...
Читать дальше

Мои санитары и я договорились, что под Новый год мы удерем из концлагеря. Я, как фельдшер, имел возможность тифозных больных отправлять в лазарет, который был на территории лагеря. Там охраны почти никакой не было. А немец, который стоял, он знал, что я веду больных и отворачивался. И я своих санитаров повел бы, как будто они...
Читать дальше

И тут командарм набрал по телефону нашего комдива: полковника Владимира Евсеевича Сорокина. Тот рапортует, что танки давят, мы не можем их остановить. Шумилов ответил, что надо держаться, чтобы прикрыть отступление всей армии. Мы оборонялись до последнего. Почти все наши солдаты и командиры погибло в окопах. Мы не убежали....
Читать дальше

За участие в этом бою меня наградили орденом Славы III степени. За время боев на разных участках фронта я вынесла и спасла жизнь 257 бойцам.

Читать дальше

Мы смотрели друг на друга. Я опомнилась, сказала:. "Ком нахауз!" (пошли домой). Немцы ответили: "Ком наха-уз, Гитлер капут, капут." Я поднялась на бруствер, встала в рост, взяла платок белый в руки. Смотрю - они вылезают из окопа за мной

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты