Иванов Леонид Георгиевич

Опубликовано 10 сентября 2017 года

11418 0

Я – генерал-майор в отставке. Три восьмёрки: 18-е августа – 8-го месяца – 1918-го года. Ну, говорят – счастливый должен быть, коли так. Родился – в селе Чернавка Тамбовской области. Мать родила как раз во время налёта банды Антонова. Думали, что жив не буду. Но – вот, вымахал… Знали бы бандиты, кого мать рожает!

Ну, семья – бедная… такая – крестьянская, можно сказать. И дед, и прадед – в деревне, работа – труд физический. Воздух. Еда – простая: каша, картошка, хлеб… где там – тюря... вот накидают кусочки хлеба, соль, лук и колодезная вода – всё, вот тюря! Хлеб – это всё-таки питание, а лук – даёт остроту.

Я это к чему говорю? Гены у меня – такие самые! Тогда – не пьянствовали так. Ни водки, ни наркотиков и так далее. Нагрузка, здоровый образ жизни. Это – одна из причин долголетия, так я себе мыслю.

Дед – я помню, Андрей – выше меня ростом, под скобку стриженный. Мать рассказывала: зимой на санях – шесть мешков. Рожь. На мельницу молоть. А оттуда уже идёт целая подвода, пять-шесть лошадей. Они говорят: «Андрей, уступи нам дорогу». Тогда дед: «А нет!» Подходит, рукой сзади раскидал направо-налево – и поехал. Вот какая сила была!

Ну, я окончил среднюю школу, получил единственный аттестат с отличием. Тогда ведь – как? Я, имея аттестат с отличием, имел право поступить в любое высшее учебное заведение без экзаменов. Приехал в Москву… была такая Академия связи имени Подбельского: на шоссе Энтузиастов, дом 109. Она и сейчас, по-моему, там. Меня сразу приняли: «Вот, пожалуйста, общежитие на четверых человек и стипендия 150 рублей». Это – деньги! – на то время. Я ничего не платил за койку, бельё – меняли каждую неделю, уборка – каждый день. Столовая студенческая – 1 рубль 15 копеек обед! Вот так советская власть делала…

Я учился хорошо, был участником парада 1937-го года. Там отбирали, а я – высокого роста, правофланговый был. С одной стороны, хорошо: близко к Мавзолею, а с другой – плохо: правофланговый не имеет право голову поворачивать, всё вперёд. Но я всё-таки рассмотрел хорошо Сталина! В профиль так… лицо – серьёзное… и – Молотова. На Молотове – почему-то перчатки. Такие кожаные, коричневого цвета… это что-то вот в памяти осталось.

Получил очень скоро комиссию: видимо, я был на примете… и, когда был на III-м курсе, меня вызвали. Куда? Прихожу – работник НКВД: «Вот мы вас рекомендуем в органы». Я ему: «Товарищ Сталин – что говорит? «Кадры – должны быть образованные»! Вот давай, окончу Академию – тогда пожалуйста». Отстали вроде. Через два дня – опять: «Ты комсомолец?» - «Да!» - «Обстановку понимаешь?» - «Понимаю…» Ну, пришлось согласиться.

Это – 1939-й год. И я, значит, в сентябре – школа: Серовский переулок, сейчас Шуховская, вот там где-то башня стоит на Шаболовке. Напротив как раз было здание – вот я учился там год. Был старшиной курса, выводил школу, курсы – на прогулку, песни горланили, девки за нами гужом бегали…

- Что Вам там преподавали, какая была подготовка?

- Так называемые «спецдисциплины». Одна, вторая, третья… Одна – по работе с агентурой. Другая – как подследственных допрашивать. Третья – как наружку вести, и так далее. Четвертая – как строить отношения с командованием. Вот такие дисциплины…

И – были юридические: ну, уголовный кодекс, процессуальный… Военное дело: стрельба там, знание структуры Вооружённых сил – всё это было. Русский язык был даже, литература: чтоб только был грамотным!

Подготовка была – разносторонняя. Причём перед нами выступали не какие-то там преподаватели, а действующие работники аппарата: солидные, с большим опытом. Их лекции мы конспектировали в специальные тетради, которые сдавали в секретную часть: при себе – не имели права держать. Поработали – сдали. Вот так было организовано.

По окончании школы всем присвоили звание – два кубика, а мне – три: через ступень выше. Мне ещё 20 лет, а там – три кубика! Я – единственный! – тянули... и – оставили на работу в Москве. Тогда говорю: «Нет, я – только там, где боевой участок!» Там ещё старший: «Что ты, дурак? Это редкое дело, соглашайся». Я говорю: «Нет, нет, нет!»

И тут как раз был период – освобождали Бессарабию и Буковину. Я с войсками в Буковину и вошёл. В Черновцы. Там же не было никакого управления: создавали управление НКВД, и я в нём работал – с нуля! Значит, я был вначале пом. уполномоченного, через два месяца – старший уполномоченный, а ещё через четыре – зам. нач. отделения СПО. Что такое СПО? Секретно-политический отдел. Отделение было – двенадцать человек, все – старше меня, но… я – считался такой «из Москвы, окончил школу» и так далее.

Чем занималось отделение? Борьба с украинскими националистами. Было их много, и некоторые были связаны с Абвером (с немецкой разведкой), хранили оружие, готовились к борьбе с советской властью. Значит, тенденция – какая? Призывного возраста – как бы, как говорят, «откосить». В армию – не хотели идти, хотели оставаться на своих местах.

Ну, что? Мы – вели работу, арестовывали... В нас, в меня – стреляли, и я – стрелял на поражение. А что делать? Дело такое.

Такой пример приведу. Надо было арестовать одного крупного националиста. Я – старший, со мной – два работника. А там – горы, лес, дождь, дорога грязная, пока это нашли село... А наверняка – ещё не знаем. Собаки лают, стучим: «Микола?» - «А Микола где-то там». Ну, пока нашли этот дом, где Микола живёт, заходим в хату: «Миколы нема». Ну, нема – нема… значит, надо что делать? Обыск проводить.

- Я – на чердак, а ты что?

- А я пойду в клуню (сарай: там, где сено, солома)…

Открываю ворота – запах сена, мыши бегают, пищат. Что делать? Надо ползать с фонарём, искать, если он тут лежит. А я так думаю: если он будет по фонарю стрелять – руку – так, далеко… [Показывает.] – думаю: он будет – на свет. Ну, в руку ранит – Бог с ней: это же не в грудь!

Вот так ползаю, ползаю – завалился, упал. Щупаю – ага, кожух такой… шерсть баранья, и – тёплая! И – только тенью так мельком виден был, слышу – какой-то внизу звук! Я – кубарем скатился, только упал – по мне – три выстрела! Я в ответ тоже выстрел дал. Тишина. Запах пороха…

Ну, думаю: «Что делать?» 12 часов ночи. До утра сидеть – или как? Думаю: он – хозяин; он там, может, уже ушёл, он знает все ходы-выходы… а может быть – лежит ждёт, пока я шевельнусь: по мне ещё стрельнуть. Тогда я отполз метра на два, на три в сторонку, в левой руке быстро включил фонарь. Смотрю – лежит такой… скрученный… значит, всё-таки я его укокошил.

А потом, как оказался – руководитель провода районного этого. Районная управа по линии ОУН. И у него список человек на сорок пять националистов! Мы уже некоторых знали. Вот это – как к примеру.

Ну, забегая вперёд – когда мы освободили Кишинев в августе 1944-го, я был в 5-й ударной. Команду дали: «Армию – под Варшаву!» И мы, значит, следовали там эшелоном. Начальник отделения армии полковник Карпенко и я – едем в район Ковеля на машине «Виллис». Какая-то погода мрачная такая, капает, лес какой-то тяжёлый, и – никого нету. Захотели пить. Ага, смотрим – дом лесника на пригорке. Я говорю: «Пошли». А я же уже обстрелянный, я и в атаки ходил. Водителю говорю: «Ты будь бдительный: если мы задержимся и услышишь какие-нибудь выстрелы – беги и действуй по обстановке».

Вот мы зашли в хату – такой, значит, обросший весь… смесь русского языка, немецкого, польского. Но – понял, что нам вода нужна. Показывает: вёдра пустые, надо выйти. Мы ему разрешили, и это – наша ошибка! Этого нельзя было делать. Но мы же не знали… мы были на юге, под Кишинёвом, и мы же не знали, что и там ОУН-овцы уже действуют в лесах! Мы же только-только прибыли!

Через три минуты заходят два перепоясанных здоровых мужика с ружьями: «Ложись!» Пистолеты – не успеем: убьют. Легли на живот… я и этот полковник. Я говорю так по-мирному: «Ну, ребята, чего вы так с нами-то? Всё-таки мы же свои. Мы же освобождаем Украину. Я был здесь в период обороны Одессы, вот сейчас освобождал её. А это – полковник Карпенко, вообще щирый украинец…» и так далее. Тяну время, чтобы водитель догадался, что нас – долго нету. А один говорит: «Слушай, а чего тут они болтают? Давай их в лес отведём: пусть начальство разбирается».

Отвели бы в лес – сейчас бы с Вами не сидел.

Но водитель наконец-то смикитил, что нас долго нету. А он не видел, когда те входили: они – с заднего крыльца. Он вскочил в эту хату – стоят два к нему спиной. Раз! – с автомата – прикончил. Мы тогда выбежали, засели в кусты, смотрим – ничего нет. Вернулись, обыскали – и у одного нашли пять красноармейских книжек! Значит, они уже убивали красноармейцев – и собирали книжки. И ещё у одного – инструкция, как строить схроны. Укрытия. Я – к командующему бригады: доложили об этом факте. А ещё перед этим был случай, когда в одной хате отделение в семь человек было всё вырезано. Значит, мы поняли: дело рук украинских националистов. Команду дал, телеграмму: повысить бдительность охраны и так далее, подозрительных задерживать… постарался такую серьёзную телеграмму дать.

- Как Вы узнали о начале войны с Германией?

- Когда я в Черновцах работал – перед самой войной – поехал на границу с задачей на два-три дня: проверить, какие там есть немецкие части. Мы под этот вариант имели агента хорошего (у него родственники были там за границей)… И – фотоаппарат. А, если через границу меня пропускать – надо договориться с пограничниками, выбрать место, когда – и так далее, рекогносцировка... Вот я приехал – а на рассвете уже пошли боевые действия: по заставе огонь и так далее. Ну, я – не пограничник, но думаю: что я уеду? – скажут: «вот, струсил». Я остался… дня три там вместе с пограничниками. Ещё советский народ не знал о нападении Германии – а я уже держал бой…

Это к чему говорю? А войну я закончил в Берлине, был в зале подписания капитуляции. Ещё народ не знал о Победе – а мы уже по сто грамм тяпнули. Вот такое вот у меня в жизни получилось. [Смеётся.]

Иванов Л. Г. крайний справа, у Рейхстага


В Черновцы прибыл – по мне стреляли. Значит, не всех мы арестовали. С подвалов, с чердаков тогда… лежат – фуражку пробили… ну и так далее там. Я – сразу с просьбой в Особый отдел: в Вооружённые силы, в армию! Сразу как-то этот вопрос решился – и где-то 1-го июля нам дали направление в Одессу, Одесский военный округ. Я и ещё человек шесть-семь. Это только июль-месяц, ещё немец там не был. Мы добирались – тяжело. Там и всякими машинами попутными, и пешком…

А было такое, значит, в начале июля (это ошибка была): напечатали в газетах, что немецкая разведка забрасывает своих агентов в форме офицеров НКВД. А я ведь – в форме НКВД пока ещё, не в армейской! И вот я в Кировограде отличаюсь от местных: форма такая новая… Меня задерживает группа. Я говорю: «Ребята, я же вот!» - «Ага, какие Черновцы?! Давай тут с ним расправимся!» Я: «Да вы что?!» - «Нет-нет, давай!» Тут скопилась целая толпа. А там шёл один работник местный, он меня уже видел, говорит: «Давай я тебя заберу, пошли вместе. Так, он со мной идёт!» Потом я уже подошёл к часовому – удостоверение, он: «Тю…» Я говорю: «Да, сотрудник». А были случаи, когда вот так сотрудники погибали действительно. С ходу – раз! – и всё. Народ злой был там и так.

Вот прибыли где-то числа 10-го июля. Я там стал уже старшим уполномоченным. И – первая бомбёжка, серьёзная такая. Там гостиница «Красная» была, обком партии, вот этот театр такой знаменитый на всю Европу был – туда тоже попала бомба, и так далее. А тут, значит, начальник отдела округа, полковник Перминов, в конце июля собрал состав: говорит, что Одесса будет окружена. И мы, Одесский округ, все эвакуируемся. Останутся тут работники, образуют Особый отдел Приморской армии. «Я, – говорит, – не буду назначать. Кто добровольно хочет остаться?» Ну, я в числе первых и вызвался.

И уже округ ушёл – а я остался в Особом отделе Приморской армии. Одесса была окружена 5-го августа: полная блокада. Мы занимались работой, выявляли агентуру и дезертиров.

Потом там такой район – Дальняка, это километров десять от Одессы; там была 25-я Чапаевская дивизия. Вообще, войск было мало: три дивизии всего. Ну, там авиационный полк, ещё части… примерно 42 тысячи наших. Против – румынская армия вся, и немецкие части. Ну, румыны – вояки плохие, били их страшно. Было это всё в районе Дальняка. Там я вот так выходил [Зажимает нос.]: вонь стоит, они в этих шапках таких... одежда такая плотная… даже можно лежать на голой земле сырой – и ничего, не простудиться. Но вояки – плохие.

Там моряков было много со списанных боевых кораблей: одеты в армейскую форму, но когда идут в атаку – расстёгнут воротничок, тельняшка видна, бескозырку в зубы, чтоб «полундра» – и вперёд. И вот я там впервые пошёл в атаку. Я же не буду сидеть! И – до сих пор помню: бегу, смотрю – десять человек лежат. Я думаю: «Чего же они лежат, чего они не бегут?!» Потом – доходит: «Это же убитые!» Вот так, значит, первая такая атака…

Мало кто знает, но в сентябре 1941-го года положение было страшное… была опасность, что немец займёт Одессу. В Военный совет – телеграмма Сталину, что – положение тяжёлое, есть угроза захвата. Буквально теперь об этом, правда, не пишут, но – через два-три часа – от Сталина телеграмма: «Прошу героических участников обороны Одессы продержаться два-три дня. Будет подкрепление». Верховный командующий! – не требует, не приказывает, а – просит.

И вот командиры взводов в окопах солдатам говорят: «Ваня, Сталин прислал телеграмму, просит продержаться два-три дня». Так вот эта просьба – в психологическом плане – она воздействовала сильнее, чем приказ стоять насмерть. Продержались три дня, пришло подкрепление из Новороссийска – и всё, продержались!

Ну, было, конечно, положение тяжёлое, потери были и так далее. И 1-го октября Сталин дал команду Одессу эвакуировать. Почему? Потому что немец подходил к Перекопу и была угроза захвата Крыма. А если займёт Крым – Одессе точно каюк. Ну, что? Из Одессы раненых – куда? В Крым. Боеприпасы – откуда? С Крыма. Ну, и другие… В общем, Сталин дал команду. И наша задача состояла в том, чтобы противник не знал, что мы готовимся эвакуироваться. Иначе, если он узнает – он тогда «на плечах» ворвётся... всё, потеря будет сплошная.

Мы проводили большую работу: заслали там женщин под видом «к родственникам», немцы их опрашивали – они говорили, что там окопы роют, войска идут, настроение боевое, то есть об отходе – и никакого намёка нет. Один мальчишка там тоже был заброшен. Мы его зарядили: «Давай, говори им вот то-то, то-то там…» А потом по нашему указанию к машинам, идущим к фронту, деревья привяжут – пыль столбом: вроде «войска идут». В общем, полная дезинформация была. Сработало. И 16-го октября 1941-го года – все войска были выведены до одного, все. Каждому полку был известью проложен маршрут в порт, там уже – пароход, всё организованно… и лошадей, и всё забрали. Вывели – полностью.

А чтобы была иллюзия, что войска на месте – где-то пулемётчик, автоматчик – стрельбу вели… всё-таки – вели. И пришли боевые корабли в Одессу, громадные. То есть показать, что оборона – на месте, живёт и никуда не уходит.

Ничего не знал противник, целые сутки потом боялся входить в Одессу: думали, что это какая-то игра со стороны русских. А потом вошли – а там был дом такой известный, и они устроили в нём пьянку человек на пятьсот… а мы заранее сработали, заминировали в подвале… потом – кнопку, и – всех.

Что интересно – 16-го октября 1941-го года я в числе последних защитников оставил Одессу. На Севастополь. А 10-го апреля 1944-го я с войсками первым в Одессу вошёл. И сейчас я – единственный во всей стране, который последним ушёл и первый вошёл. В Одессе обо мне знают. Они в газетах печатают портреты мои, такую и мне прислали… когда там праздники – вспоминают, желают здоровья…

Вот приглашали приехать: «Вроде ж Вы Почетный гражданин Одессы!» Я говорю: «Ребята, я приехать-то, может, и приеду, а – уеду ли?» Потому что приехать – я же не буду сидеть: надо поехать в район Дальняка, там выступать, потом приёмы... Это же всё нагрузка. А всё-таки же мне 95 лет... В общем, отказался. А они – и на день рождения мне прислали, и в общем звонят, и так далее.

Под Севастополь, значит, пришли, и – сразу войска на Перекоп. Потому что там уже было известие: немец ворвался на Перекоп, идёт на Евпаторию. Уже грабят Крым направо и налево.

Петров – был командиром 25-й Чапаевской дивизии, а командующим был – Сафронов. Но он заболел, и буквально за два-три дня до эвакуации этот Петров стал командующим. Умный! Он участвовал в бою – и потом у него голова стала так вот. [Показывает тик.] Ездил по переднему краю такой с хлыстиком, интересный. Генералом армии был, командующим фронтом был, но Сталин не очень его ценил. Считал его мастером обороны, но не мастером наступления, потому что он и в Одессе оборону держал, и в Севастополе. Поэтому так с ним немножко недооценённо в общем вышло, был такой взгляд. Ну и вот решали вопрос, куда отходить. Петров – он правильно понимает: Севастополь есть Севастополь. Там и артиллерию боевых кораблей нам тогда дали, оснащены, всё...

А я – оказался в районе Керчи. И вот мы в ноябре 1941-го года через Керченский пролив эвакуировались на Кубань, хотя там можно было держать оборону. Там был Кулик, маршал, он должен был её обеспечить. Но – по его вине мы в конце октября оставили Керчь. Её можно было держать, а он проявил такое... вообще, развратный был тип. Проявил трусость, потерял звезду Героя и так далее. Потом его вызывали в Москву, было присутствие, разжаловали до генерал-майора, понизили в должности, а потом, в конце концов, расстреляли. У меня дело и на него было, и на других, и на Жукова в том числе. Я там много знаю…

Так вот, тогда мы оказались в районе Крымска. Потом я был с батальоном на Тамани. А потом – 1942-й год – Керченско-Феодосийский десант знаменитый, первый крупный десант. Значит, освободить Керчь и весь полуостров: Феодосию и так далее. Ну, какая там техника?! Баржи! Вечером – поплыли. А из Азовского моря – течение сильное, льдины: думаю, могут цокнуть – и утонет. Подплыли к Керчи на рассвете, немец – не ожидал. А пирсов – никаких нету: по грудь в морскую воду бросались, температура – пять-шесть градусов! Я, конечно, там лёгкие застудил и потом мучился здорово: и воспаления, и бронхиты. Сейчас, правда, уже вроде ничего особенного.

Керчь освободили – там было на площади семь повешенных партизан, а Багеров ров такой, недалеко – 7 тысяч расстрелянных. Это впервые пошло известие о массовых расстрелах немцами советских граждан. Евреев, других...

И вот фронт остановился под Феодосией. Так называемые Акмонайские позиции. Всего фронт – 21 километр. Три армии: 44-я, 47-я, 51-я. Я был в 51-й армии, уже уполномоченным стрелкового батальона стрелковой бригады.

Ну, воевать не умели ещё, был приказ – «тревожить немца». Что значит «тревожить»? Ходить в атаки каждый день. Ну и что? В атаку пошли, потери понесли, а – никакого толка. Мехлис был, член Военсовета: он мнил о себе, что он «посланник Сталина» такой. Негодяй натуральный, в военном деле не разбирался, но – поймал командующего. Козлов такой был, умный человек, разбирающийся – так вот, говорит, «посланник Сталина» и командовал всё время! Опыта-то – никакого нету! И вот столько войск по плотности! [Показывает.] Крымский фронт – был самым насыщенным из всей линии советско-германского соприкосновения. Вот куда ни бросит снаряд [Немец.] – обязательно кого-нибудь убьёт.

И вот, значит, я был уполномоченным. Но – надо же! – в атаки ходил всё время. С комиссаром поднять в атаку. А что поднять в атаку? Рвутся снаряды, мины, свист пуль, гарь. И вот это надо первым, чтобы показать пример. В газетах писали, что, значит, идут в атаку, кричат: «За Родину, за Сталина». Никто не кричал. Не потому что Сталину не верили, а потому что батальон по фронту бежит – 120 метров. Чтобы всем организованно крикнуть – надо кому-то руководить. А как это?! А самое главное – когда бежишь, дыхание не позволяет кричать, дыхание! «Ура» ещё – «ура» – это пожалуйста. Но когда если там кто-то один только из окопов выбегает – пока ещё не бежит – он одиночно может крикнуть «За Родину», как командир взвода. А так, чтобы организованно – этого не было.

И вот, значит, в атаки ходили – беспрерывно. Там никаких этих землянок, окопы все – обвалившиеся, грязь – по колено… вшей, бывало: ага, три штуки! – ага! – не глядя, пять штук туда к немцам бросаешь – и так далее.

С водой – плохо так… набираешь воду, вдруг там – убитого нога. Хлорку давали. Бросишь её, разболтаешь во фляге, пьёшь – никакой заразы.

Старшина как-то в 12 ночи доставил термос с горячей пищей и три-четыре фляги с водкой (днём нельзя – убьют). А там не водка, а сырец какой-то. Везли явно в цистерне, где был керосин: жутко воняет… кружка ещё такая громадная, грамм триста. Темно тут, летают ракеты, слышим: «На благо Родины!»… – ну всё, готово. Руки все – опухшие, глянцем покрытые, не слушаются. Двумя руками берёшь, тянешь-тянешь: а что тут? Селёдка. Где? Ага, нащупал. Берёшь, хрустишь песком. Ну, водка – и ни в одном глазу, но – дезинфекция. Никто же не болел: ни гриппа, ни насморка – ничего не было. Потому, что ещё напряжение такое… тоже оно не позволяло там раскиснуть.

А потом – я же работать должен! Кроме того, что ходить в атаки – у меня же работа оперативная: встречаться... Я вот обычно в 12 часов поем, в окопе в углу прижмусь, палаткой накроюсь, часа три покемарю, потом палатку снимаю, шинель снимаю, в куртке, и – ползать. Ну, там рядом, но всё равно ползать.

Немец ночью не бросал ни снаряды, ни мины. Трассирующие пули. А трасса – видно, как идёт.

Ползать я по-пластунски не любил: лучше перебежки. Вижу, что очередь – ага… «тюк-тюк!» – побежал дальше. Вот там вот часа три ползаю, встретился с кем надо, информацию получил… о настроениях, кто там к измене готовятся, как и что, потом прихожу к командиру батальона, к комиссару, говорю: то-то то-то, и – записку начальнику контрразведки бригады.

Вот такая работа тяжёлая… перед вражескими позициями. Симонов очень хорошо описал. Когда я читаю – сердце болит, ей-богу. Ужасно, ужасное состояние было…

А 8-го мая 1942-го года, значит, авиационный корпус Рихтгофена пробомбил левый фланг фронта к Феодосии, пустили танки, немец вошёл в тыл всего фронта… а у нас были – КШР-ы. Что такое КШР? Кабельно-шестовая рота. Радиосвязь была – малая, вот – проводная связь: шест и провода. А что? Свалил шест – и всё, связи – нет. Нет связи – нет управления. Вот он порвал все связи: полковые, дивизионные, фронтовые. Никакого управления. И пошла паника. Все – убегать в Керчь, к проливу, чтоб перебраться. А ведь – сотни тысяч!

Я – к командиру батальона: «Стоять – твёрдо, батальон – в руках, будем держать бой, отходить организованно». Помню, отходим – а там, значит, пушки стоят. Чистые, смазанные, штабеля снарядов – и никого нету. Все сбежали. И вот я говорю: «Хорошее место, давай займём оборону». Заняли оборону. Идут немцы. Видно: идут – спокойно… что-то пнут ногой так... Но – стреляют, а пули – уже на исходе: убойной силы не имеют. А справа и слева танки обходят и стреляют болванками. Она – «вууууу!»… Такое впечатление было!

И – да, шла паника. А паника – страшное дело. Два, пять… как побежали! Я – с пистолетом: «Твою разтакую, это самое, стоять!» Думаю: «А где же комбат?!» Смотрю – там, значит, какой-то камень... он сидит… я подбежал – а у него глаза бессмысленные, губы пересохли, языком облизывает. Я – левой рукой за воротник, говорю: «Именем советской власти – расстреляю, если не возьмёшь себя в руки и не будешь командовать!»

У меня была задача – вывести из шокового состояния. Вывел. А если бы не вывел – пришлось бы расстрелять. А что делать? Расстрелять одного – или весь батальон погибнет?! Если бы расстрелял – сам бы взял на себя командование батальоном. Я уже опыт имел…

И потом батальон отходил организованно с боями до Керчи. А под Керчью – всё смешалось. Сотни тысяч – и никакого управления! Ни команды, ничего! Вот как на базаре толпа. И офицеры, и полковники, солдаты – в куче… Такая безысходность, такая морально тяжёлая… ну, с ума сойти. Что такое?!

Значит, переправа на кубанский берег. А там она – тяжёлая! Он [Немец.] – бомбит, потери – страшные! Я оказался в районе за Керчью: маяк… там село – Маяк. Держали бой, ну, без всякой команды, сами просто, стихийно. А потом нас уже к берегу прижали, смотрим – немцы идут. Уже кто стреляется, кто петлицы рвёт… некоторые руки подняли, другие упали, ползут и так далее. Агония. Думаю: что делать?!... – ну, стреляться надо.

Я там выбрал какой-то валун, встал за него, мыслей – никаких. Как-то присел на правую ногу, поднёс пистолет. Тут что-то… смотрю – моряк с автоматом: «Братцы, отгоним гадов немцев, вперёд, за мной, ура!» Никто на меня внимания не обратил... и всё. И все пошли: и здоровые, и раненые – ну, и я в том числе. Отогнали немцев аж на три-четыре километра! Отогнали...

В общем, буквально, я говорю: в жизни каждого человека имеет большое значение случай. Вот остановись я стреляться не около камня, а чуть подальше – всё. Или моряк появился бы буквально на три секунды попозже – всё, меня бы не было. Всё вот так.

А там я встретил случайно начальника своего. Говорит: «Там пирс один, иди, организуй переправу – только раненых!» А как «организовать»?! Десятки тысяч стоят! К пирсу – не пробьёшься: плотно! Я нашёл какую-то тряпку красную, нацепил, вроде «официальное лицо» – да кто внимание обращает?!

И тут – смотрю: самолёт немецкий… и наша зенитка первым снарядом – в хвост! Вот так всё: огонь, дым – и он падает прямо в эту толпу. Стали разбегаться. Ну, думаю – каюк… А тут вижу – такая кладка, метров сто пятьдесят, цемент такой. Я – туда, за эту кладку! Залёг – самолёт там упал, взорвался, осколки пролетели, жив. А – уже пирс-то почти чистый! Я пробрался к нему, сумел, собрал там майора одного, капитана, говорю: «Вот так, ребята, стоять тут!» И уже снова сразу скопились тысяч пятьдесят! Я: «По указанию высшего командования – сажать только раненых!» Какое «высшее командование» – я и сам понятия не имею. И вот что: ходит там рыбацкая шхуна: значит, через пять-десять-пятнадцать часов. Ну, двадцать человек посадит – и всё. Я: «Только раненых!» А – все рвутся! Мы стоим – не пускаем. «Только раненых!» Это же видно, когда раненый. И свои – видят, что я закопёрщик главный… я вот стрелял – но не убивал. Я стрелял хорошо: или в плечо, а если в ногу – то чтобы в мякоть. И потом дней пять я там был на пирсе: не спал, не ел, оброс… видимо, страшный… в каске. У меня была фляга – там половина спирта, половина морской воды, и – песок. Вот так разболтаю, два-три глотка сделаю – всё что-то такое…

В воду посмотрю – столько трупов! Убитых этих, утонувших. Кто в шинели, кто в куртке… вот так, вертикально… А волна идёт, впечатление – что они вроде маршируют. Я вот всё у врачей спрашиваю: «Почему вертикально?» Видимо, сапоги: вода тянет. Все – вертикально. Ну, думаю – через минуту я тоже могу там оказаться. Страшная картина, это невозможно передать. Вот, несколько дней. Ну, придёт через десять часов эта рыбацкая – ну что там… Организации – никакой не было. Мне один там капитан: «Слушай, видишь? Все пропадём…» Я говорю: «Ни в коем случае! Стоять до конца. Если ещё что заикнёшься об этом – я расстреляю. До конца стоять. Никаких этих отходов, не бросать!»

Вдруг смотрю – несут четыре грузина на носилках высоко – командир дивизии: голова – повязана. Тогда ещё погон не было – четыре шпалы: это полковник, значит. А никто не пускает их. Ну, я там как-то распорядился – пропустили. На пирс его положили. Смотрю – лицо розовое, смотрит. А я уже знаю: когда человек раненый в голову – он бледный, глаза закрыты. Я говорю: «Ну-ка, развязать мне». Смотрю – никакого ранения нет. Все увидели, орут: «Расстрелять полковника!» Ну, думаю: я имею право расстрела всё-таки... а вокруг кричат: «Нет – так тебя самого расстреляем!»

Ну, что делать… поставил на край пирса, левой рукой за грудь, пистолет… и он – на моих глазах поседел, стал седой. А тут снаряды летят, мины рвутся, пули, грохот. Я ему: «Слушай, полковник, я выстрелю!» А у меня что-то тут сердце дрогнуло… «Выстрелю – мимо, а ты туда падай в воду, как будто убитый». Я так выстрелил, чуть толкнул его – он упал в воду. Дальнейшей судьбы его – не знаю.

А тут через некоторое время – уже опять: всё, конец, уже вот снова немцы подошли. Да что ж делать?! Надо опять стреляться! Ну, где?! Нужно на пирсе. Сел на него только, а тут – мотор: «пых-пых-пых»… Последняя рыбацкая! А он уже знал меня. Меня ребята с рук бросили, сели, говорю: «Быстро!» И – уже по нам прицельный огонь, обстрел. Значит, человек пять было убито примерно или шесть – не помню… раненые... а там был какой-то ящик с инструментами небольшой – я как-то изловчился, изогнулся так, лёг… в общем, остался жив.

Подходим… там такая коска – Чушка называется – идёт в море километров на пятнадцать. Где пятьдесят, где сто метров, песок такой мокрый… ну, подплыли – я бросился на него… спал – не знаю… может, часов двенадцать… или сколько. Открыл глаза – Керчь видно. Горит, дым стоит и так далее. Ну, что делать? Надо идти в Краснодар: там же этот фронт… Северокавказский. Пешком. Там ещё кордон Ильича. Ага: колодец, ведро. Смотрю – вода! Дно – видно! Ты смотри, какая вода такая чистая! Я как прильнул к этому колодцу! – пил, пил вот так… а потом – пешком: этот… Темрюк, по-моему, Глубинка и – в Краснодар. В Краснодаре мне ещё: «Удостоверение!» - «Нате».

И под Темрюком – по-моему, старший лейтенант… или капитан… и два солдата: «По приказу командира дивизии – сдайте пистолет!» Я говорю: «Я не офицер вашей дивизии – и приказ её командира мне не закон. Пистолет сдавать – не буду!» - «Тогда мы вас арестуем и силой отберем оружие». Я говорю: «Если вы такие действия предпримете – я, как офицер Особого отдела – применяю оружие». Достаю пистолет. Они так переглянулись… а я пошёл. Ну, думаю: стрельнут? Нет, не стрельнули. А вообще – это уже было практикой на других фронтах: когда части отходили, командиры там, которые шли – у них отбирали… и расстрелы были, и убийства. Это неправильно. То есть «вы – бежите, а мы, дескать, остаёмся – давай оружие». Вот такая вещь.

Когда я получил направление в 32-ю дивизию– побыл там двадцать дней. Потом – команда мне: в Мечётинскую. Станица под Ростовом. Там – Особый отдел 51-й армии. Старшим уполномоченным. Отделение, которое руководит всеми дивизиями, корпусами – это важное отделение. Прибыл в Мечётинскую за четыре дня до сдачи Ростова. Если бы позже – я бы не знал, что бы я делал. Ещё не был в ней – у меня что-то ноги заболели. Ну вот сидел там под Керчью в окопах – и не могу снять сапоги. Ребята пришли, девчушки – не могу! Одна там, Тоня Хрипливая – ножницами разрезала, а там – вшей! «Ты, Лёнька, когда купался?» - «Да я не знаю, я не помню…» И девки меня стали тащить в сарай. Я говорю: «Куда вы, ёлки-палки?!», ругаюсь… Затащили в сарай, раздели – и начали купать. Вода холодная, мочалка… И – потом принесли бельё. Главное – чтобы вшей не было! Всё, что должны были – всё заменили. Если хоть одна гнида останется – вши опять пойдут. Вот я так вздохнул… хоть как-никак всё-таки искупали… думаю: ну, спасибо! Они уже потом, когда позже, уже когда наступление, зовут в баню: «Лёня, пошли с нами, ты теперь наш, ты у нас свой». Ну, так уже, в порядке шутки...

А тут – пошло уже: значит, сдали Ростов… приказ Сталина 227-й… острый приказ такой, тревожный. Чувствуется – писал сам: его почерк, его рука… значит – создать заградотряды, штрафные роты, батальоны и так далее. Мы стали зондировать реакцию личного состава на приказ – только всё положительное!

Но – были отдельные замечания… какого порядка? Приказ – опоздал, надо было раньше издать, когда сдали Харьков. Перед этим – Харьков был сдан, там 30 тысяч в плен попало. Вот тогда надо было издавать приказ. Это – одно замечание.

Второе: что нет чёткого определения, за что в штрафные роты и за что в штрафные батальоны. За что? Там просто написано: «За проявление трусости и за сдачу боевых позиций без приказа», вот так. А надо – более конкретно. Ну, такие пожелания высказывали.

В общем, отход. Немец переправил танки на левую сторону Дона, пыль, грязь, управленческий разнобой… Части отходили – кто батальон, кто группа – по всем Донским степям, никакого управления!

Командующий армией, «исполняющий» – Коломиец (я его знал по Одессе): «Вот тебе машина грузовая, пять солдат, бочка бензина, с сухим пайком. Езжай по степям: кого встретишь – какую часть там, группу – надо обеспечить Сталинград! Направляй. Вот тебе мандат, мои указания – чтобы они знали, что ты не от себя!»

И я дней семь ездил по степям этим донским: то группу встречу, то кого… говорю: «Ребята, на Сталинград!»

Однажды едем – идёт старик. Ну, как «старик»… рубаха разорвана, штаны такие короткие, в лаптях. «Кто такой?» - «Командир дивизии». - «Как докажешь?» Он сел, значит, на землю, снял лапоть, достал удостоверение Героя Советского Союза…

А – как?! Дивизия! А что эта дивизия?! Я помню, когда на Дону начальник дивизии пишет сообщение: «В дивизии семьсот человек». - «Всего?!» - «С писарями, с поварами. И у многих винтовок нету. Ждут, пока убьют солдата, чтобы винтовку отдал». Вот так вот: «Дивизия вся разбита, я остался один». Ну, мы так поговорили… «Давай, иди на Сталинград». Дали карту, покормили. Он заплакал, да и я слезу пустил там. Говорит: «Ребята, я вас в жизни не забуду никогда!» Судьбы дальнейшей – не знаю.

Потом встретили большую группу наших. Макарчук, комбат был такой боевой. Я говорю: «Вот указание». Говорит: «Я понимаю, но тут я заметил группу небольшую немецкую: я их разгромлю – тогда пойду». Я говорю: «Хорошо». Потом – действительно прибыл в Сталинград, ему присвоили полковника, командиром дивизии назначили… 32-й. И – во время наступления погиб. Похоронили в Зимниках. Хороший был командир…

Вот я так, значит, дней семь… больше! – по калмыцкой степи захватил. Уехал далеко-далеко там… ночь едем – ага, надпись, знак: «Элиста». Вот заехали! Давай обратно.

Потом – под Сталинградом весь период… ну, там бои, всё прочее… Жуков приезжал, помню... такой, в кожаном пальто… конечно, никто не знал, старались все держать в тайне: потому что если немец узнает, что приехал Жуков – значит, что-то такое намечается на дворе. Главнокомандующий, член Совета! И – 20-го ноября пошли в наступление.

- В какой Вы части были?

- В 51-й армии. Особый отдел. Я как раз, когда наступление – был в дивизии, в 32-й. В наступление пошли – значит, приехал Хрущёв, он был членом Совета фронта. Командир дивизии: «Товарищ член Военного Совета, восемьсот человек пленных взяли!» Он: «Что так мало?! Отступление, что ли, было?!» Больше ничего не сказал, уехал. Ну, что это… «член Военсовета»… До сих пор в памяти осталось это так.

А в начале ведь пошёл Рокоссовский там северней… 19-го. 20-го – мы… А почему успех? Как раз южнее Сталинграда чуть-чуть – румынские части, а они – вояки плохие, сразу: раз-раз! Там и итальянские были, самые северные: то же самое. Поэтому это было учтено, и вот так успешно замкнули кольцо. И – пошло наступление. Вот Жутово, 2-е, Садовое там, значит – пошли-пошли, освободили Ростов, и – уже под Таганрогом.

Помню там один случай… Политотдельская – такая громадная станица! Там – 51-я армия… корпус кавалерийский Кириченко... Столько войск! Немцы как туда глянули – и как пошли непрерывно самолёты! Полк – бомбят с утра до вечера: страшная бомбёжка! Я там – с работниками (сам – замначотделения был). Стал в угол, думаю: «Сейчас – снаряд. Осколки будут лететь – голову-то не заденет». А тут – свист, грохот, шум, гам! Рядом там подвал – в подвал никогда не заходил: гиблое дело. Значит, крышу снесло, дверь выбило, окна, хата вся трясётся. Ну, думаю – всё, привет… – целый день! – с ума сойти. К вечеру как-то затихло… гарь, дым… Я оглянулся – а я, оказывается, стою – под образами! Надо мной – иконы! Вот я – человек неверующий, но – спасибо, Боженька, ты меня спас! Вот такой случай со мной был.

А потом – пошли оттуда в Николаев, в апреле вошли в Одессу: я – в числе первых. А потом нашей армии – под Тирасполь, и – задача: наступление на Кишинёв! Но – готовить и держать – в тайне. Вот как раз там я очень много задерживал всяких… Я вообще задержал за время службы – тридцать агентов… разоблачил, короче.

Там была одна группа – они обычно забрасывались с самолёта на парашютах. В начале войны – немцы не очень шли в разведку. Они – «блицкриг!» и так далее. А когда под Сталинградом – они уже хватились и были образованы школы разведывательные, курсы и так далее, обучались они по пять-шесть месяцев, документы прикрытия, легенды... Уже на высоком уровне. И – сбрасывали с самолётов.

Вот – солдатская книжка: подделана здорово, как надо. Серого цвета. Но – какая промашка? У нас в книжке – скрепка железная: поносит – справа и слева следы; а у них – никелированная. Всё.

- Да-да, последнее время неоднократно уже звучало, и в кино снято…

- Так я же сам таких задерживал! Или – орден Красной Звезды подделывали. У нас – стоит в сапогах, они сделали – в обмотках! Ага. Смотришь – всё: бери и работай с ним: значит, агент засланный.

Было в районе Черобазово [Так у автора. – Прим. ред.] пять человек – никаких ни фамилий, ничего не знали. И – за восемь дней всех вывели! И был один капитан, у него документы – такие! Вроде из госпиталя дали, в отделе кадров армии был, получил назначение в оперативный отдел штаба корпуса… А там же в этом отделе – все планы наступления! Окажись он там – какой бы ущерб нанёс! Мы его, когда он подъезжал к штабу – прямо там и схватили. А двух, которые там диверсию хотели сделать!..

В общем, командующий Берзарин приехал, вручил мне орден Отечественной войны I-й степени. Потому что, говорит, чтобы разоблачить такую группу – это равносильно выигрышу большой боевой операции. Ну, действительно, так и было.

Потом освободили Кишинёв в августе, в конце. Дней там пять побыли – команду получили на Варшаву передислоцировать армию. И вот, значит, полустанок Веселый гай. Стоит состав такой: товарные вагоны – и ничего там нету! Ни соломы, ни нар, пусто. Я говорю: «Ребята, найти доски». Чтобы нары сделать.

А мы с Кишинёва взяли ящики помидор, груш, винограда, яблок набрали: там их полно. Будем ехать, есть и так далее. И вот доски нашли. «Вы, – говорю, – ищите вагон почище, а я постою тут, покараулю, чтобы их не растащили». А мне – нездоровилось, дня три не брился, так что-то бледный был... а день – такой тёплый, хороший. Смотрю – идут две девчушки, младшие лейтенанты. Одна – такая белокурая, красивые глаза... Подбегает эта белокурая, говорит: «Дяденька, а дяденька, дайте нам доски, нары построить!» - «Товарищ младший лейтенант, как обращаешься?! Устав забыли?!» Она с перепугу: «Ой, какой важный! Подумаешь!» И убежали.

А ехать – дней пять. Останавливаемся где-то в лесу, в поле. Ну вот встретились там ещё раз, посмеялись, познакомились. В мае 1946-го года в Берлине поженились. Жена… сейчас я Вам покажу карточку её, одну минуточку... вот, Полина Ивановна, красивая девка. Добрая, заботливая, это вот она...

…потом мы в районе Бреста перешли в Польшу, были в районе Минск-Мазовецкий. Там были АК-овцы: это – Армия Крайова. Миколайчик – их бывший руководитель. Премьер-министр Польши в Лондоне. Англичане были заинтересованы в Польше. Денег давали много – и создали армию. Она вооружена была, хоть и в лесах. Обута, одета. С немцами – не воевали, но и с нами тоже столкновений не было. Но мы, когда дошли – всё-таки же армия… Сталин дал команду: «Разоружить». И вот, значит, я руководил этим разоружением… это долго говорить.

Каждый день в Москву Сталину докладывали: сколько разоружили, количество оружие и так далее. И вот где-то в декабре-месяце Берзарин, командующий армией, говорит: «Товарищ Иванов, мы готовимся к наступлению – надо сделать так, чтобы противник не знал, что готовимся». А – были случаи измены. Вот чтобы не допустить ни одного перехода к противнику.

Какая измена?! Уже победа маячит, а измена – была! Почему? Потому что, когда мы освобождали нашу территорию Советского Союза, город, село – там всегда оказывалось много людей молодых призывного возраста. Они часто и в армии уже были, но остались в окружении, присосались там к тётушкам, кумушкам там… а полевой военкомат: всех – в армию! И даже бывали случаи: не успеют их переодеть – они прям в армяках идут в наступление. Немцы: «Что за армия наступает?!» Ну, они люди-то – военные, но – переодеть не успели. И вот, брали таких в армию… там попадали – и полицейские, и предатели… А он же видит: уже победа, он понимает, что немцев добьём до конца – и за него возьмутся. Его же арестуют. Поэтому – уйти к немцам. И вот Берзарин и говорит: «Прошу Вас сделать так, чтобы ни одного случая не было».

Мы были – Магнушевский плацдарм. Я 15 дней декабря и 15 дней января был на переднем крае, везде ползал, принимал меры. Особо бывало часто: из боевого охранения, из охраны, из дозора уходили. Там между немцами и нами – окопчик. Два солдата: чтобы наблюдать, как себя немец ведёт. Вот один другому: «Перейдём?» Нет – он его убивал и уходил. Поэтому мы внимательно отбирали тех лиц, которые в боевое охранение. В разведку – то же самое, так. А попытки – были: перейти. Мы пресекали эти попытки в корне. Ни одного случая измены не было! И когда об этом командующий узнал – он приехал и наградил меня орденом боевого Красного Знамени.

Вообще болтают, что «вот, работники контрразведки, тупые, ограниченные, сидели в тылу там, пьянствовали с бабами…» Какое пьянство тут?! Я за один год четыре ордена получил! Если бы я пьянствовал – кто бы мне их дал? Это клевета настоящая. Конечно, были какие-то работники, может быть, отдельные, которые вели себя, может, недостойно так… и в моральном плане, может быть, и выпивали – может быть и такое. Но в целом – оперштаб был такой преданный, боевой, честный, порядочный! Занимались – работой! Если бы не контрразведка – победы в мае в 1945-м году не было бы. Она бы была всё равно, но – позже и с бОльшими потерями. И недаром Сталин по окончании войны объявил благодарность всем войскам военной контрразведки. И пятерым начальникам особой контрразведки армий (они по штату – полковники) было присвоено звание генералов. Вот так-то оно.

15-го января мы пошли в наступление. Быстро пошли: в день по 50-60 километров. Вышли к границе: «Вот она, проклятая Германия!» И там – никогда не забуду: у них тарантас, на облучке сидит немец убитый. Цилиндр, трубка во рту. Сзади него – ещё три немца убитых, голых, тоже в цилиндрах – и надпись: «Вперед, великая Германия!»

Ну, конечно, вошли в неё. Чистый город. Но, как входим – горит. Коровы бегают, пищат собаки: только-только, видимо, бежали. Ну, наш народ – злой: у кого семья потеряна, дом и так далее. Короче, насилия – были. Были и убийства, и поджоги… Мы об этом дали информацию в Москву, и вскоре была директива ГлавПУРа – Политуправления Красной армии – что мы вошли в Германию не как поработители, а как освободители немецкого народа от фашизма. Вести себя достойно, никаких насилий, грабежа и убийств, и так далее. Кто это будет делать – будет привлекаться к уголовной ответственности... такой – серьёзной. Работа была проведена, разъяснения – всё пошло на спад. Но – всё равно – отдельные случаи были, имели место…

Наша армия находилась около Кюстрина, а Кюстрин – родина Геббельса. Там они [Немцы.] имели такую опору! Пристреляли всё. Они – сверху, а мы – внизу. И, когда мы пошли в наступление 16-го апреля – конечно, потери были большие… Болтают: «Вот, значит, не жалели солдат». Ничего себе, как это «не жалели»?! Командующий армией перед наступлением собрал всех командиров, говорит: «Товарищи, последний бой. Как можно больше сберечь солдата, чтобы было меньше потерь. Перед боем – обласкать солдат!» «Обласкать», – какое выражение! Да? Но – потери, конечно, были. Первый день был – не успешный, а на второй – прорвали, и – прямо на Берлин! Вошли в него 22-го апреля. А 2-го мая – капитуляция. Вот, пожалуйста: десять дней – миллионную группировку разгромили.

Капитуляция. Меня Берзарин пригласил – я принимал участие в приёме капитуляции. Значит, справа, слева – два танка были, взвод автоматчиков. Ну, немцы – чёрт его знает: всего можно ожидать. Тут – группа генералов. И – я: офицер, майор… шли – часа полтора, колоннами. С пенсне, так гордо: вроде не в плен, а на параде. Другой – голову понурил, третий – зыркает так зло на нас... в общем, прошли.

А потом мы создали группу оперативную: по розыску Гитлера, Геббельса и так далее, и я этой группой руководил. У меня в руках были кителя Гитлера, штук десять, на обороте – там, где карман, голубыми нитями «АН» – Адольф Гитлер. Золотой значок такой массивный... Башмаки Геббельса – меня поразило – кожа такая сыромятная! У него одна нога – короче: каблук такой большой… палки там, ручки... ну, что мне стоило взять тот же китель или этот значок?! Я бы миллионером был, если не больше. И мысли не было! Но – мы взяли три коробки витаминов, которые Гитлер пил: «Ребята, это – берём». И всей моей деревней месяца три пили. Думаем – Гитлеру-то зря не дадут. Поправим своё здоровье.

Потом – была создана группа по обеспечению безопасности подписания капитуляции. Темпельгоф – громадный аэродром на западе Берлина, там было много наших работников, и я там был. Прилетали американцы, англичане, французы – их делегации, и – Кейтель. Встречал – Соколовский: генерал армии он был, замкомандующего фронтом. Рота почётного караула – и оркестр. Приезжают американцы, рота проходит, и – гимн американский. Английская сторона – то же самое. Кейтель – приехал последним. Конечно, никакого гимна и так далее.

Нужно охранять: ещё же война идёт! Весь Берлин раздолбан, снаряды падают, ещё стрельба, взрывы, дороги все разбиты. А ехать – километров двадцать, да через Берлин и далее. Но – благополучно часа в три прибыли. Там здание инженерного училища, особнячок такой – в нём группу Жукова поместили. Все эти англичане пошли к нему. Народу – много: и генералы, и полковники, и журналисты… идут фотосъёмки... Там я видел писателя Симонова. От него немножко коньячком попахивало. Ну, осуждать не надо: победа!

Я осуществлял наружную охрану: по углам расставил работников, дал команду «Никого не подпускать: ни военных, никаких, даже если он идёт в форме офицера. Команду – «Стоять!» Если не выполняет – стрелять на поражение». Потому что – а может, в этой форме немец идёт?! Бросит гранату через окно – и всё.

- Вы охраняли училище, где должно быть подписание капитуляции?

- Да.

Пять часов – никого, шесть часов, десять – никакого подписания. Народ уже собирается: «В чём дело?!» Одиннадцать часов – нет никакого подписания!

Ну, я так: дай зайду в здание… имел право. Зашёл. Народу – полно! Вот Жуков, а там Серов ещё был, это Нарком внутренних дел. А он знал Жукова хорошо по Киеву. Жуков был командующим Киевским округом, а Серов был наркомом НКВД. И он к нему – раз, подошёл, чего-то шепчет...

Заходит Кейтель со своим жезлом так. И, значит, сразу все переглянулись. А ковер-то – он понял – взят из кабинета Гитлера! И он впился глазами в Жукова. Кто же его победил, что за русский маршал такой?! Так внимательно рассматривает...

Я ушёл, потому что у меня своя задача там была.

А примерно в 12 часов состоялось подписание. Наше время, европейское. В чём было дело? Некоторые технические вопросы по акту капитуляции со Сталиным согласовывать надо было. А он отдыхал. И вот, значит, когда он проснулся – позвонили – всё и пошло. Какой день объявить Днем Победы? 8-го или 9-го? 9-го мая и объявили. И – только подписали… откуда это солдаты тут же прознали?! По всему Берлину стрельба пошла! Из зениток, из пулемётов – как будто война продолжается. Победа!

А на другой день я поехал в район Бранденбурга, там площадь большая. Столько там людей! Полковники, генералы… Ура, кого-то подбрасывают, целуются, и – ни одного пьяного. Народное гуляние – никогда не забуду! Я так с часок побыл, но – нужно заниматься своими делами. Мы обнаружили… не мы – дивизия 32-я, командир Антонов – склад СС с ценностями большими. Я поехал. Командир дивизии говорит: «Посмотрим». Открываем – там такие коридоры, крысы бегают… справа – такие ящики... тут – всё золото: там зубы, там слитки, там какие-то монеты... Я ещё помню, подобрались какие-то такие треугольные, лёгкие. Я говорю: «Вот это вроде египетские…» Громадные ценности там! Выходить – я командиру дивизии: «Поставь охрану не ниже майора и команду: «Никого не пускать!» Если пускать – только с запиской коменданта». А комендант – тогда Берзарин был, он первый.

Выходить – а выйти не можем! Вот такая дверь! [Показывает.] Твою мать, что делать, а?!

- Дверь в этот склад – захлопнулась?

- Открыть не можем! Я потом стал смотреть: ага, рядом что-то какое-то пятно. Типа пульт. Нажал кнопку – начинает открываться. Ну, слава Богу! Вышли, поставили охрану, уехали. А потом от Серова приходили три полковника туда – их наш наряд не пустил, говорят: «Давайте записку от коменданта!» - «Мы полковники от Серова, от НКВД!» - «Ничего не знаю, не пущу!» Не пускал, да.

А потом меня хотели включить в группу по учёту этих ценностей. Говорю: «Я не буду. Я в золоте ничего не понимаю. Потом – это отвлекает меня от работы». Взяли моего зама, он там был.

А потом я был в Потсдаме. Работал начальником большого отделения: пятьдесят три человека. Арестовывали много каких-то шпионов. У нас были книги розыска, в которых неразысканные предатели и так далее. Большая работа. Ну, и занимались ею.

Потом я был назначен начальником корпуса, приехал в Киев. А потом в Москве был начальником отдела по обеспечению безопасности Генерального штаба. А потом начальником контрразведки Прибалтийского округа, Южного округа, Киевского округа – и закончил в Московском округе.

Уволен уже – не хотели отпускать, хоть мне было под семьдесят лет. Три пятилетки продлевали. Говорят – опытный, и так далее. У меня и дела были интересные, и вербовки очень хорошие… даже уже в наше время. Один был завербован – замнач Генштаба дальстран. Информацию давал. Я её – сразу Цинёву (такой был зампред КГБ), он – немедленно к Андропову. Потом тот приказ издал: за инициативу, за творчество при приобретении источника генерал-майору Иванову – благодарность, ценный подарок, приказ довести по всему Союзу, всем работникам! Мне потом – звонки: «Кого ты там, что такое?» Впервые было, что Андропов подписывает такой приказ. [Смеётся.]

- Расскажите, пожалуйста, сколько это вообще возможно, о контрразведке, о СМЕРШ…

Контрразведка – существует 95 лет. Были «Особые отделы». Значит, где-то в конце 1940-го года они были переименованы в «Третьи отделы». Был приказ Тимошенко о переименовании. Они выходили из состава НКВД и входили в состав Наркомата обороны. И «3-и отделы» подчинялись командованию. Уже они стали как бы «карманными». Завербовать – никого нельзя: каждый боится, что командир будет знать. Теперь – материалы на командира полка я не могу доложить без ведома командира дивизии. Он даёт указание, а в работе ничего не соображает. Вот это была ошибка. И она – дорого стоила, отрицательно повлияла на работу… особенно в начале войны.

Война началась – опять переименовали в «Особые отделы». И подчиняться – уже вышли из Наркомата обороны. Но тут – какая тоже особенность? Я – уполномоченный НКВД, а нахожусь – в батальоне. В батальоне – сколько человек? Питание, обмундирование – на 800. А я – по штату не прохожу! А я же – с ними хожу в атаки. Кормить-поить меня – надо. Одевать – надо. Машины – там где-то в бригаде – надо иметь. Бензин – надо. А – откуда, как?! Тут какие-то пошли на этой почве недоразумения, ну, и другие…

Поэтому утверждена была контрразведка СМЕРШ. Она уже вошла в состав Наркомата обороны, но командованию не подчинялась. Единственное – Абакумов подчинялся только Сталину. И был замнаркома обороны. И соответственно, скажем, вот начальник контрразведки армии – он её командующему не подчинялся. Но это ничего не значит: взаимодействие – было полное! Информацию – давали, и он передавал: как готовится наступление и так далее. Чтобы мы были в курсе и принимали свои меры. Это было абсолютно правильно сделано.

И вот когда состоялся приказ образования СМЕРШ – решили написать положение о правах, обязанностях и так далее. И чтобы это положение не с потолка было взято, а было такое реальное – заместители Абакумова разъехались по фронтам беседовать с работниками, которые уже воевали, узнавать их мнение.

Я был в 51-й армии, это в районе Краснодона. Приехал Сильвановский Николай Николаевич, был первый зам Абакумова, и Ковальчук, начальник управления Южного фронта. Они беседовали с работниками про всё: как работа была организована, как вербовать, какие трудности, какие пожелания. Со мной – беседа была часа полтора. Я уже прошёл войну, воевал… чувствую – они переглядываются, заметки делают подробные, и так далее. Ну, вижу, что я попал в унисон. А там ещё сидит начальник Никифоров, полковник. И в конце Сильвановский говорит: «Товарищ Никифоров, назначьте майора Иванова заместителем начальника отделения». Никифоров говорит: «Товарищ генерал, это не майор, а только капитан». Он так Ковальчуку: «Товарищ Ковальчук, подпишите приказ о присвоении звания майора». Тот говорит: «Товарищ Иванов, цепляйте, – говорит, – сегодня погоны майора, а приказ я подпишу, когда приеду в Управление. Подпишу, зарегистрируем, и – в Ваше личное дело». Так я за один день стал замначальника отделения и майором сразу. А отделение – под дивизионным руководством. Вот такая структура…

- А структура общая?

- Значит, Главное управление контрразведки СМЕРШ. Во главе – Абакумов, и он – замнаркома обороны. 560 примерно человек всего-навсего. Там – отдел по Генштабу, отдел по руководству корпусами, отдел прифронтовой работы и другие отделы.

Фронт – управление фронта. Примерно так, зависит от войск, 120-130 человек – аппарат управления. И у него – батальон охраны. Она там где-то может и окопы порыть, и донесение переслать.

Контрразведка армии – 52 человека, со всеми.

Дивизия – имела 21-го человека. Сюда входил и комендант, и секретарь, и шифровальщик, и переводчик.

Работников на полку было – три человека. Старший уполномоченный и два уполномоченных. Но фактически – их не было, потому что убыль была очень большая.

- Вы упомянули, что были отделения по зафронтовой работе…

- Да, Третьи отделения. Это в управлении фронта были отделы. А в армиях – отделения человек по пять-шесть. В дивизиях этого уже не было. А те пять-шесть – они подчиняются только начальнику контрразведки армии. Подбирали людей на засылки, посылали, потом те возвращались, их принимали. Наша агентура была и во вражеских разведшколах. Мы про многих знали, кто там учится. Бывало, получали даже фотографии, данные. Скажем, тогда-то в таком-то месте будет высадка десяти человек. Они высаживаются – мы уже хватаем.

- Хватали Вы – как? У Управления контрразведки фронта – батальон. Он привлекался – или стрелковые части?

- Нет, вот, например, в районе Тирасполя была высадка: пять человек. У нас была рота – мы используем роту. И – заградотряд. Никого больше не надо. Он был у нас в контрразведке, он помогал делать прочёску, искать и так далее. Они уже руку набили – и в этом плане были для нас большими помощниками. А во фронте – батальон. Но обычно, когда мы брали такого солидного агента – фронт забирал его сразу к себе. Они его там допрашивали и так далее.

- Были ли случаи явки завербованных врагами и диверсантов к Вам с повинной?

- А как же! С ходу вербовали – изменников Родины. Потому что изменник – понятно: он их уже не предаст. А такие, которые не изменники – некоторые шли на вербовку и в школу почему? Ага, он будет заброшен через линию фронта, явится с повинной – и будет опять воевать с немцами! Единственный путь, чтобы оказаться у своих. И были многочисленные случаи явки с повинной.

Под Тирасполем – звонит начальник дивизии. Пришёл лейтенант, с документами, всё. «Я, – говорит, – агент разведки. Вот заброшен, и со мной ещё два человека было заброшено…» - «Кто такие?» - «Один, значит, там капитан, фамилии не знаю, но вот примерные приметы».

Мы образовали розыскную группу. Я – на машину его: там, где рынки, вокзал… всё тут, в районе прифронтовом. «Заметишь – ухо почеши». Подъезжаем там к одному вокзалу – видим, что похож. И этот уши зачесал. «Поближе подъедем». Подъехали – а он чего-то бежать начал. Мы – за ним. А тогда была такая у офицеров мода – сапоги из брезента. Они лёгкие у него! А у нас – сапоги такие, обычные. Бег-то – он уходит! Я: «Ребята, стрелять!» Не попадаем. Там какое-то дерево – я прижался спиной, глубоко вздохнул, прицелился – ага: упал. Упал, но – стреляет. Я: «Ребята, считай, сколько выстрелов». Подбегаем – а он уже ранен в ногу, у него кровь и так далее. Берём – капитан, тот. Вот так, к примеру, пожалуйста… ну, это кратко говоря… там гораздо сложнее всегда.

- Когда Вы освобождали нашу территорию – на контрразведку возлагалась задача поиска коллаборационистов, полицаев?

- В приказе контрразведке об этом ничего не говорится. Но – мы входим в село. Ага, там тюрьма. «Меня выдал такой-то!» - «Фамилия, кто?»

Или, значит, приходишь – жители: «Этот – предатель, он расстреливал!» – и так далее. Ну мы же здесь сейчас первые органы госбезопасности! Мы же не можем быть в стороне! Арестовываем его, ведём следствие... Но это нам ни к чему, это обуза. Надо его возить… мы же – всё время в движении, на марше. Охранять, кормить надо и так далее. Это очень большая забота была. Но – арестовывали всех, кого могли: много было таких. И предателей, и старост, и комендантов всяких, и тех, которые расстреливали… Это была задача для Особого отдела – одна из важных. Мы это делали.

- Когда Управление особых отделов НКВД было переформировано в Главное управление контрразведки СМЕРШ – туда приходили офицеры? Вообще, в Управление особых отделов приходили офицеры из армии – или это были просто чекисты?

- Работники говорят: мы же вели не только работу оперативную, но мы же и вели боевые действия. И в атаке, и в обороне. И были большие потери. Вот, я помню, когда был уполномоченным батальона – передо мной уже два работника было убито. Потери – были. Тысячи убитых, раненых, пропавших. А возьми сейчас – откуда? Командир роты – берём. Скажем, проверенный. При управлении фронта были курсы месячные. Вот на месячных курсах ему – азы: что такое работа агентурная и так далее. Но этого, конечно, мало. Он приходит в полк, а опыта – никакого. И вот я, поскольку я в армии уже опытный, обстрелянный – с ним езжу по полкам, работаю, обучаю, говорю, как надо делать и как себя вести…

- К 1945-му году основная масса офицеров контрразведки – это бывшие армейцы?

- Многие – да, пришли уже во время боевых действий.

- Вели ли Вы радиоигры?

- Нет, армия – не вела. Только фронт и, самое главное, 3-е управление. Аппарат. Там 3-й отдел – мощный.

Был генерал – забыл его фамилию – очень солидный, много игр вели, дезинформацию давали, согласовывали с Генштабом, чтобы там, где надо, отвлечь внимание. А там, где будет наступление – наоборот, создать тишину. Мол, оно – совсем в другом месте…


- Известно, что в 1937-1938-м годах был пик репрессий, и досталось в том числе и самим чекистам. Вы – можете оценить, насколько сильно эти события подорвали мощь органов госбезопасности?

- Вообще – говорят: виноват ли Сталин в этом деле? Обычно вот так вот спрашивают. Ну, я считаю – конечно, в какой-то мере виноват. Почему? Стоишь во главе государства – значит, ты должен знать, что в нём делается. Если ты не знал, что идут массовые репрессии – твоя вина! А если знал и мер не принимал, то – двойная вина! Поэтому, как ни крути, какая-то вина – есть.

Но, говоря о репрессиях, о вине Сталина, надо быть объективным – и говорить и о том, что он сделал для страны. Страна – была неграмотная, лапотная, забитая (у меня вот мать – ни читать, ни писать). Сплошная голытьба… И – стала лидером впервые в мире! [Так у автора. – Прим. ред.] Черчилль, враг Советской власти, и то говорил: «Гениальная». Это – радость для народа, что был Сталин. Принял с сохой, оставил с атомной бомбой. А сейчас – только хают.

- Вопрос был – немного о другом. Вы – с высоты Вашего опыта, всех Ваших знаний – можете ли оценить, насколько силён был ущерб от этих репрессий?

- Ущерб – конечно, был! Ну, конечно! Потому что были выбиты кадры, которые прошли войну, имели уже опыт, боевые действия вели. Конечно, война назревала – другая, но тот опыт, который у них был – он, конечно, в какой-то мере мог быть востребован. А их – арестовали, расстреляли, и пришли молодые люди совершенно неопытные…

Вот тот же Кирпонос, который был командующим всем Киевским округом – он был до этого командиром дивизии. Это – одно дело, а тут – командующий округом! Громадный округ! Откуда у него опыт?! Конечно, это всё имело значение глубоко отрицательное…

- Насколько силён был ущерб для органов госбезопасности?

- Мне трудно сказать, потому что я сам тогда в них только пришёл. Главный ущерб – когда состоялся? После ареста Берия вот хватились, что в органах контрразведки много людей не таких…

- После ареста Ежова, наверное?

- Нет, Берия. В 1953-м году. И что они «прихлебники Берии», и так далее. И пошла чистка.

Кто где-то допрашивал – и там, может быть, нарушал законность – пошли увольнения. И их командования тоже. Тогда стали брать в массовом порядке командиров всех звеньев на руководящую работу. Я помню, одного полковника взяли – сделали начальником Особого отдела флотилии. Он – корабля не видел! Появляется, ему говорит работник: «Идёшь на корму – флаг приветствуй». Это он сделал. Командир его водил-водил, говорит: «Ну, как наш корабль?» Он говорит: «Да, корабль хороший, но уж больно лестниц много». Все – «ха-ха-ха!» «Лестниц»… Да трапов же! Правда, его через месяц уволили.

И других было полно, которые работу не знают, а командуют людьми, которые прошли войну! Потом из органов брали из партийных. Даже в Главное управление… был такой Миронов, секретарь Кировоградского обкома… стал первым замом. Он армии – не знает, органов – не знает! Вот такие… но это – «текучесть», куда ж денешься, правда ведь?

Интервью: Н. Аничкин
Лит. обработка: А. Рыков


Читайте также

Слева, смотрим – амбразуры ДОТов. И весь перешеек длиной метров 150, начиная от уреза воды… в общем, весь опутан проволокой и подвешены мины натяжного действия. Это финны ставили. Примитивные штуки: «сотка» труба заливается толом, и на растяжку. Всё! Они не мучались придумками. Но зато как шарахнет! Посмотрели, посмотрели, все...
Читать дальше

Так я прошел бои в Белоруссии и на Смоленщине. Задача у нас ставилась простая: как только передовые части уходили, мы, пограничники, приходили немедленно приходили на смену, на передовую линию, и там и оставались. А ведь из лесов много выходило немцев, которые в эти леса убегали и прятались, лишь бы только не попадаться своим. В...
Читать дальше

К девяти часам утра, когда там уже шел бой, был грохот артиллерийской канонады, мы начали рубить японцев. Они бежали, сломя голову, побросали всю технику, сбросили шинели. Каждый из них спасался, как мог, пытался добежать до речки, а там по ним стреляли из пулеметов. Если из них кто-то и выбрался на другой берег, то это единицы....
Читать дальше

«Палили все время. На территории Польши ловили дезертиров, и не только поляков, но и своих солдат было полно. Всего было. Но столько времени прошло, что и не помнишь. Были стычки такие, многие были ранены, и убиты. Но мне, слава Богу, повезло, прошло все мимо».
 

Читать дальше

Пустил нас на деревню, а мы же ничего не видели, лес всего в трестах  метрах от деревни кончался. Только когда вышли на опушку, то увидели,  что впереди речушка, рядом с которой лоза растет, дальше идет луг и на  холме деревня расположена. Немец нас подпустил поближе, мама родная,  после хорошего привала мы до...
Читать дальше

Я так понял, что эту группировку никто не собирался уничтожать. Ее должны были взять в плен, потому что уже ситуация была такая мощная с нашей стороны, что народ там немножко ничего был. А там среди них и латыши были, и все. Некоторым удалось сбежать, используя лодки и что там было, в Швецию. В общем, сбежали в Швецию. А в основном...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты