Пехотинцы

Утром всех разбудил крик какого-то солдата: «Немцы!». Две атаки мы отбили, а в третью немцы пустили 4 танка. А у нас ничего против них нет! Им не составило никакого труда ворваться на наши позиции, и устроить там кровавое месиво… Я с двумя бойцами-башкирами успел спрыгнуть в снежную яму у стенки сарая, которую выдуло ветром. Мы связали гранаты между собой, и только я привстал, чтобы посмотреть, куда пошёл танк, как меня что-то сильно толкнуло под локоть.

В конце концов вернулись мы аж к тому месту, от которого начинали в самом начале наступать. Вернулись мы назад все в растерянном виде. Я, например, вернулся в тоже самое место, а командир роты попал чёрт знает куда и пришел только на 3-й день. В общем все 3перепутались, перемешались, и три дня потом собирались. Сначала не было командиров, потом пришли. Вещмешки свои и скатки мы уже и не искали - так "голыми" и были. И вот как собрались все, опять нас кинули на ту самую деревню. Опять через жито. Во второй раз идем. Кругом скотина по полю бегает, сараи все погорели... Люди валяются - кто где повалился… и наши, и немцы… Опять пошли в наступление в лес, потом нас опять оттуда немец попёр. И так и второй раз, и третий.

Я 1926 года рождения. Жил в Ашхабаде, оттуда и попал на фронт в 1942 году. Служил в войсках Западного фронта рядовым, пехотинцем. Всего на фронте я провёл почти два года, воевал под Москвой.

Саперы часто работали на передовой. Минирование, разминирование. Наши и немецкие разведгруппы ползали туда-сюда. До вражеских траншей было двести-триста метров. Каждой разведгруппе придавалась пара саперов. Провести группу через своё минное поле, сделать проход в немецком. Что там человеку нужно, полтора метра. Меня, конечно, в разведку не брали. Я тогда весил около 45-ти килограмм. Брали парней здоровых, чтобы при случае могли немца обезвредить.

Мы же тогда не задумывались, за что конкретно. Просто надо было. Мы были комсомольцы все. Ну, воевали, ну так нас воспитали, что к фашизму вот к этому, очень была большая ненависть. Ну, Симонова читаешь, "Сколько раз немца увидишь, столько раз и убей!". Так что было очень сильным. Поэтому, когда я в первый раз увидел в 1991 году на площади Революции настоящего нациста со свастикой на рукаве белой, то есть с черной свастикой, у меня, знаете, так машинально, автомат на грудь, пытаешься как будто. Я бы его убил, будь у меня автомат. В наше время, как известно, ни один фашист до Москвы не дошел.

Я мог передвигаться, говорить, видеть, но рана не закрывалась, и как поведет себя осколок в моей голове, никто из врачей прогнозировать не решался.

Какой то летчик - капитан сидит в проеме двери и плачет, спрашиваем: «Ты чего?» «Ранен в руку, но реву не от раны, а от того, что делается на фронте: убивают, убивают, убивают! Никакого спасения нет. Эшелон прибывает, его хватает на два часа, страшные потери» Идут раненые, кто в руку, кто куда, спрашиваем: «Карманово взяли?» , «Какое Карманово?» - никто ничего не знает, там только убивают! Деревни сгоревшие. Деревни горят, солдаты через них пробегают - и если убьют - то прямо в пламя…

В атаку пошли, я бегу, на ходу стреляю, а мне навстречу бежит солдатик и во всю орет "Мама". Его оказывается зацепило осколками или пулей по щеке, орет неприятно, бежит обратно. Я побежал вперед - закон такой. Добежал я до большака, а все то ли к земле прижались, то ли никого вообще не осталось, меня это смущало. Ни справа, ни слева никого нет, опять, думаю, никого нет, значит ушли вперед. Не добежал я немного до большака, а мне навстречу танк немецкий идет.