Пехотинцы

Сколько лежал без сознания, не знаю. Меня вытащил из-под завала какой-то офицер, пытался что-то мне сказать, но я ничего не слышал. Тогда он протёр мне лицо мокрой тряпкой, налил водки. Я выпил, уши у меня отложило, и я услышал его слова: «Сынок, война кончилась!» Но идти самостоятельно я не мог, и этот офицер вытащил меня на улицу. А там уже стрельба, но не боевая, а победная. На ступеньках танцевали наши ребята, появились фотокорреспонденты. Весь мой взвод погиб при штурме рейхстага, из-под завалов вытащили лишь троих: меня, радиста Ваню Башмакова и линейного связиста Жору Кузнецова.

Мне был придан артиллерийский полк, командира которого потом убило. И тут вдруг немец бросил против нас танки. Их оказалось, наверное, штук где-то десять, но, правда, небольших. Все они направлялись в сторону Сталинграда. Тогда мы огнем ПЗО (подвижно-заградительным огнём) стали их «обрабатывать». Атаку на нас танки начали приблизительно на расстоянии где-то двух километров. Несмотря на то, что через каждые 200 метров мы переносили на них огонь ПЗО, они продолжали всё время идти вперед. А нам же приказано было остановить их продвижение! Ведь за ними дальше шла уже пехота. Сами танки, как говориться, не могли ничего сделать. Для нас не они, а пехота главную опасность представляла. Поэтому нам было сказано: «Главное, чтобы у вас пехота ничего не захватила!» И вот, когда танки к нам совсем близко, две 105-миллиметровые пушки, которые у меня находились, подбил два немецких танка, они загорелись. Это проходило всего в 200 метрах от моего командного пункта. Тогда мы приняли решение вызвать огонь на себя.

А потом привезли под Варшаву и погнали на эсэсовцев. Там была дивизия СС, они в бой шли пьяные. Ну и мы тоже – нам водку дали, так мы котелками, кружками пили. Выпиваешь – и вперед. Ну, нас вооружили хорошо – автоматы у нас были, пулеметы танковые, ручные. Мне дали СВТ со штык-ножом. И пошли… Ну, немца я в плен не брал. Я мстил. Иногда поднимает руки, а я в него стреляю. Мне командир говорит: «Зачем ты это делаешь? Он же сдается». Я говорю: «Они убивали больше всех». Вот такое… Была у меня большая злость.

Десять дней мы шли вперед, передвигались по заснеженным дорогам только в  ночное время, и эти изнурительные переходы забрали у бойцов последние  силы. Все побросали каски, противогазы, саперные лопатки, так как на  таких долгих переходах для нас «любая иголка весила пуд». Эту усталость  трудно передать словами.  Я носил ботинки с обмотками, так у костра  по  недосмотру прожег свои ботинки. Пришлось намотать на ноги какие то  тряпки, еще - запасные портянки, привязать всю это рвань бечевкой к  ногам, и так я трое суток шел вперед, пока кто-то не принес мне сапоги,  снятые с убитого немца.

И в этот же день 30-го числа вечером официально нам объявили, что и  Савенко и Ерёмин представлены к званию Героя Советского Союза как первые  водрузившие красное знамя на Рейхстаге. Потом 1-го мая мы отгуляли мой  День рождения. Войны нет – тишина. 2-го мая, не помню точно, где-то,  наверное, в 10:00 – 11:00 вдруг возле Рейхстага стрельба, слышно крики  «Ура-а-а-а!». Ну, мы «в ружьё!» - видимо немец какой-то недобитый  прорывается. Оказалось, нет. Шаталин – командир полка, быстро  сориентировался, всё выяснил и говорит нам: «Вы знаете, что там Знамя  Победы вешают на Рейхстаг?» И действительно, 2-го мая устроили  демонстрацию с водружением флага на Рейхстаге.

Представьте себе ситуацию. В 200-300 метрах от нас стоят немцы. Ночью  они пускают осветительные ракеты и так далее. А с нашей стороны не  только стояли огнеметные части: просто огнеметные и тяжелые огнеметные.  Были такие зажигательные бутылки. Они, кстати, выдавались и просто в  стрелковых частях. Так вот, мы ставили эти зажигательные бутылки прямо  перед передним краем. Короче говоря, перед передним краем обороны саперы  ставили мины, а мы ставили там, где были свободные места, огнеметные  бутылки заграждения. Это были, насколько мне помнится, в комплекте две  поллитровых бутылки с зажигательной смесью и одна вместе с ними бутылка с  фосфором.

К передовой пополнение из запасного полка: сорок новобранцев, двигалось  только ночами. Днем отсиживались в сараях, чтобы вражеские  самолеты-разведчики не обнаружили. Хорошо помню тот день, когда мы  пришли на передовую. Темень стояла такая, что шагу ступить нельзя.  Кое-как наощупь добрались до окопов, где нас распределили по взводам.  Занял ячейку, вырытую в десяти метрах за сараем, который примыкал к  двухэтажному дому.

Вот ворвались мы в траншеи и там началась схватка, которая переросла в  рукопашный бой. А что такое рукопашный бой? Рукопашный бой – это когда  все смешалось. Артиллерия бьет и по своим, и по чужим, в траншеях за  каждым выступом, за каждым поворотом можно встретить противника и  вступить с ним в схватку – автоматом, гранатой или прикладом, чем  попало! У меня автомат был, и я сперва автоматом действовал. Потом у  меня патроны кончились, я у раненого немца выхватил его автомат, и  продолжал им работать. Потом прикладом пришлось, а потом и до пистолета  дошло!

Штурм Берлина. Это был смертный бой. С помощью прожекторов мы ослепили  врага, и пошли в атаку. К утру мы заняли первую линию обороны. В Берлине  же была кромешная битва. Пацаны 12-14 лет, сволочи, стреляли из  «фаустпатронов» по нашим танкам. Сидели на балконах и сверху лупили по  танкам. Танкисты горели, как спички. 2 мая 1945-го года мы окружили  группировку немецких войск юго-восточнее Берлина. В этот день меня  сильно контузило, как оклемался в госпитале, то отправили в 4-ю роту  1-го стрелкового батальона 390-го запасного стрелкового полка. Там я  встретил Победу.

В конце 1944-го года меня наконец-то перевели в маршевую роту. Здесь  начали готовить на фронт. В январе 1945-го года попал рядовым бойцом в  3-ю мотострелковую роту 1-го мотострелкового батальона 35-й  механизированной Слонимско-Померанской Краснознаменной, орденов Суворова  и Кутузова бригады 1-го механизированного Красноградского  Краснознаменного корпуса 2-й гвардейской танковой армии 1-го  Белорусского фронта. Воевали мы в качестве танкового десанта, ездили на  американских ленд-лизовских танках «Шерман». Сначала мне выдали автомат  ППШ, а затем вооружили более удобным рожковым ППС.

Я говорю, что удрал из дому в армию. Отец на фронте был. Но ничего не  получилось на месте сделать. Я тогда — в Москву. На Киевском вокзале  формировалась маршевая рота. Я уговорил меня взять, и мне подписали:  1926-й год приписали. И в красноармейской книжке написали так. Потом шли  через Малый Ярославец, Орджоникидзе... Был ранен. И в Ленинграде лежал в  госпитале, и там в справке о ранении тоже написали, что я с 1926-го  года. И так и воевал я. А когда война кончилась, Меня повезли в танковое  училище в Харьков учиться. И в дороге мне фактически исполнилось 17  лет. А по документам было 19.

Потом началась эвакуация. Я остался в городе со старшим братом. Ему было  18 лет. И он уже не имел права уехать, поскольку был на учете в  военкомате. А вот родители наши уехали. Отец был инвалидом (его еще в  гражданскую ранили), и призыву не подлежал. Перед войной у него  открылись старые раны. Нога загноилась и ее ампутировали. У него был  протез – самая обыкновенная деревяшка. Тогдашняя медицина и сегодняшняя -  это две больших разницы. Поскольку дядюшка был крупным начальником, для  его семьи был выделен грузовик. Таким образом заодно с тетей смогли  уехать и мои родители. С ними так же уехала моя младшая сестра. Нашей  семье нельзя было оставаться. Это же фашисты. Тем более мы евреи. Все  знали, что у Гитлера была задача вырезать евреев на корню. Это  общеизвестно.