Связисты

Под Ржевом мы продолжительное время стояли в таком месте, где окопы не выкопать - земли «на штык», а ниже вода стоит. А немецкие самолеты в огромном количестве висят над нами почти непрерывно. Народ в них во всю из винтовок палит, но на моих глазах, ни один самолет не упал. Не мне судить командование, но наших самолетов совсем не было, и даже зенитками наша переправа не была прикрыта…

Полоса нашего наступления пролегала в пойме реки Ветьма, серьёзной, естественной преграды на пути к цели. Заболоченная местность, местами – непроходимые болота, леса с частыми, иногда сплошными, завалами вековых сосен, бездорожье. К тому же в эти дни пошли холодные проливные дожди, сопровождаемые порывистыми ветрами. Стали непроходимыми имеющиеся грунтовые дороги. Тылы отстали. Большую часть этого 40-километрового участка пути до Десны всю технику пришлось продвигать с людской помощью. А на их плечах личное оружие, боеприпасы, продовольствие. В редкие погожие дневные часы – бомбёжка немецкой авиации.

2 мая мы были в Берлине. Расположились юго-восточнее Берлина. Мы  посчитали, что война для нас кончилась и Валька Грап говорит: «Давай  делать обед». Принес картонный ящик яиц, сняли с какого-то дома белой  жести, я сделал противень, сидим, жарим яичницу. У нас 100 литровая  канистра со спиртом, кто сколько хочет – столько и наливает. Идет  комбриг: «Радисты, что это вы бушуете? Свертывайте все дело, через два  часа мы выезжаем в путь к Эльбе». Ну мы, все-таки яичницу съели, и по  автобану до Эльбы. Вышли к Эльбе в районе Магдебурга. Обе полосы заняли,  командир с  разведгруппой впереди. По дороге взяли Горбург, он недалеко  от Магдебурга. Там гарнизон был, наверное человек 1300. Наша  разведгруппа, она на британских бронетранспортерах ездила, в  город  въехала. Немцы несколько выстрелов сделали и сдались.

Когда мы еще стояли на польских плацдармах перед наступлением, немецкая  пропаганда всячески пыталась нас разложить, снизить наш боевой настрой.  На наши головы летели немецкие листовки, на одной стороне текст: «письмо  дочки из деревни» - «…Дорогой папочка, кушать нечего, корова сдохла, мы  голодаем. Заканчивай войну, штык в землю!», а на другой стороне немцы  пытались нас подавить следующим текстом: «Русский солдат. Ты стоишь на  пороге Германии, но Берлина тебе не видать! Перед тобой тысячи минных  полей и противотанковых рвов, и здесь тебя ждет только смерть!». Но в  сорок пятом году такие немецкие листовки мы воспринимали со смехом, мы  уже научились воевать и умирать, и запугать нас «тысячами минных полей»  было нереально.

Конечно, в это время наши русские побежали. Уже вот, немцы подходили к высоте, на которой находился именно наблюдательный пункт и моя радиостанция там же была. Нам пришлось брать автоматы и отстреливаться от них. Откуда-то ни возьмись вдруг на пути отступающих русских (я даже не узрел и не успел заметить, откуда они взялись) появился заградотряд. И из этого заградотряда стали нашим говорить: «Ни шагу назад! Иначе мы вас сами перестреляем! Стой!» Мы между заградотрядом и немцами отстреливались как могли. И вот, когда начал этот заградотряд собирать наших отступающих, это было уже у меня за спиной, как раз наши и отбросили немцев. И примерно часа через три-четыре немцев остановили, и опять они отошли на свои позиции.

Едва мы выехали на открытое место, как вдруг из-за камышей был открыт  огонь из крупнокалиберного пулемета. Мгновение – и мы все оказались на  земле. Я лежал на земле, не двигаясь, прижавшись лицом к земле, нервы  напряжены. Не помню, сколько времени я пребывал в этом положении.  Наконец я осмотрелся и услышал, как пули вонзались впереди меня в землю,  в нескольких сантиметрах от меня. Опомнившись, я осмотрелся вокруг и  увидел лощину. Не поднимаясь, я начал переворачиваться и очутился в  ямке. Во рту песок. Я начал приходить в себя, ибо подобных испытаний мне  не приходилось испытывать, когда в тебя прицельно стреляют. Это было  большое нервное потрясение.

Раненые поступали какими-то наплывами, я тогда не связывала это с боями, просто определяла наплыв по тому количеству дней и ночей, которые я безвылазно проводила в сортировке, даже не ночуя в тех деревенских домах, что были нам отведены. Спали прямо на рабочем месте, ведь сортировка представляла собой большой сарай, в котором были установлены нары, и нам выделили отдельный закуток для ночевки.

Так еще Орел не освободили, а отец уже приехал к нам. Как же его по сердцу резануло, что я один из всех остался. Вот он и решил меня с собой взять. Ведь потерять тогда и меня для него означало - потерять все. Подумал недолго и обратился к командиру с просьбой забрать меня с собой. Ну комбат и разрешил: "Что там, у других есть сыны полка, пусть и у нас будет".

Бомба упала довольно далеко от меня, но взрывной волной меня сбило под вывороченный корень, и землей придавило. Там я пролежала три дня, на третий мимо с собаками шли наши пехотинцы. Рядом немцы сбросили парашютный десант, и вот они шли десантников вылавливать. Ребята потом мне рассказывали: у одного собака вырывается, - всё вырывается и визжит. Ему говорят: "Отпусти ты собаку, чего ты ее держишь?" Он ее отпустил и побежал за ней следом. Недалеко, в метрах трех от того места, где они шли, лежала я. Собака ко мне подбежала, они подошли, увидели, откопали меня, и увезли в своей госпиталь.

Я с женой упорно шел на восток. По дороге нас обстреливали из засад «айзсарги»(латышские националисты), ранили моего друга Гринберга,молодого шауляйского парня. Мы оставили его в больнице в латвийском городке, и после войны я Гринберга в живых не нашел. Дошли до реки, а все лодки на берегу Двины перепилены пополам. Местные нам говорят -«К вечеру немцы будут здесь!». Я с женой стал упрашивать помочь нам местного пожилого белоруса, но он ответил -«Я вам помогать не буду, если хотите, говорите с моим сыном, может он согласится». И только он закончил эту фразу, как на улице появилась колонна немецких мотоциклистов.

Я писал: «Здравствуйте, папа, мама и т.д. жив, здоров и Вам того желаю, на том кончаю» - такое у меня было заштамповано. Я почему не писал - считал, что не надо беспокоить, а позднее выяснилось они так и думали, что я на фронте так и не был, когда вернулся из армии. И однажды, не сразу, зашел разговор - говорю «да был на фронте». Почему я так делал? Не потому что мне запрещали, а потому что не беспокоить, лично я вот так поступил.