Шейн Яков Захарович

Опубликовано 29 сентября 2008 года

13523 0

Я.Ш.- Родился в декабре 1917 года в приграничном латвийском городе Себеж, но в 1919 году наша семья переехала жить в Литву и поселилась в городе Паневежис. Отец работал на фабрике льна. Нас в семье было семеро детей : пять сестер и два брата.

Три сестры в начале тридцатых годов уехали в Палестину. Рос я среди пролетариата, и уже в 1933 году вступил в подпольный комсомол Литвы. Учился в литовской ремесленной школе, где на триста учеников литовцев было всего два еврея, поскольку евреев в это заведение не принимали под любыми предлогами. Продержался в этой школе два года, но антисемитизм там был лютым и махровым, и, в итоге, мы с товарищем оттуда ушли и поступили на учебу в еврейское профессионально-техническое училище ОРТ в Каунасе.

ОРТ - это сокращенное название Общества ремесленного и земледельческого труда среди евреев России. Эта организация была создана богатыми меценатами в 1880 году и кроме приобретения рабочей специальности школы ОРТ давали общеобразовательные знания в объеме средней школы. До обеда мы работали в мастерских, а после изучали теоретические дисциплины в классе. В ОРТ готовили будущих механиков, токарей, слесарей, фрезеровщиков, водопроводчиков, кузнецов, были отдельные курсы агротехников, это был целый учебный комплекс, совмещавший под одной крышей своего рода завод и гимназию. В 1936 году я закончил учебу в ОРТе и стал работать токарем на механическом заводе в Каунасе. В1938 году женился.

Словом, у меня была обычная жизнь молодого рабочего парня. Когда в Литву пришла Советская власть я ее поддержал всей душой, тогда еще не было серьезных поводов в ней разочароваться. О том, что, возможно, скоро будет война с немцами, я особо не думал, и, как мне помнится, всегда верил в силу Красной Армии.

Г.К. -Как удалось уйти из Литвы на восток после начала войны?

Я.Ш.-Утром 22/6/1941 немцы бомбили каунасский аэродром и железнодорожную станцию. Мы с женой пошли к вокзалу, а навстречу нам идут люди и говорят -«Все пути разбиты». Решили уходить из города пешим ходом. Прошли в общей сложности под обстрелами и бомбежками почти 600 километров. Шли через Йонаву и Укмерге, потом по латвийской территории до Двинска на Идрцу. Короткие участки пути удавалось проделать на идущих на северо-восток поездах, но в Латвии на железнодорожной станции всех беженцев собрали, и к нам вышел человек в командирской армейской форме. В руках он держал газету «Правда» на русском языке. Он обратился к нам, зачитывая газетный текст - «Товарищи! Город Каунас освобожден от немцев! Ура, товарищи! Вы можете вернуться домой! Сейчас вам подадут вагоны!» Кто из нас мог тогда подумать, что этот командир - немецкий провокатор!?... Подошел состав с пустыми товарными вагонами, все забрались в них, и поезд пошел к Литве. Километров через тридцать состав встал на путях, мы не могли понять, что происходит?, и тут налетели немецкие самолеты и разбомбили наш эшелон. Люди гибли под бомбами, горели вагоны, кругом крики, стоны и плач. Те, кто уцелел, пошли пешком, кто куда. Кто назад в Литву, а кто к старой советской границе. Родная сестра с мужем и двумя детьми, ставшие жертвой обмана, вернулись в Паневежис и были расстреляны литовскими полицаями.

А я с женой упорно шел на восток. По дороге нас обстреливали из засад «айзсарги» (латышские националисты), ранили моего друга Гринберга, молодого шауляйского парня. Мы оставили его в больнице в латвийском городке, и после войны я Гринберга в живых не нашел. Дошли до реки, а все лодки на берегу Двины перепилены пополам. Местные нам говорят -«К вечеру немцы будут здесь!» Я с женой стал упрашивать помочь нам местного пожилого белоруса, но он ответил -«Я вам помогать не буду, если хотите, говорите с моим сыном, может он согласится». И только он закончил эту фразу, как на улице появилась колонна немецких мотоциклистов. Хозяин спрятал нас в сарае. Обратился к его сыну, и тот согласился, сказал, что у него есть спрятанная целая лодка, только попросил, когда будем переправляться, лежать на дне лодки, а то, если соседи увидят, что он помогает евреям, то обязательно выдадут немцам.

Переплыли через реку, я снял с руки часы и даю их нашему спасителю в знак благодарности, но он сказал -«Не надо! У меня чистая совесть». И мы снова пробирались лесами, пытаясь дойти до станции Новосокольники, и снова на моих глазах от пуль и осколков бомб погибали десятки людей. Встретил своего товарища по ОРТу Лейбу Каца, и дальше выбирались вместе. В Новосокольниках всех выживших беженцев посадили в эшелон. И доехали мы до самой Башкирии, прибыли в Уфу.

По-русски я говорил слабо, а на руках у нас старые литовские паспорта без советских отметок. Мы голодные, вся одежда в лохмотьях, обувь разбита. У жены были золотые часики, пришли в скупку и там за эти часы нам дали 27 рублей, но на эти деньги мы не смогли на базаре даже купить буханку хлеба. Пошли с Лейбой искать работу и нас взяли токарями на завод горного оборудования, мы получили рабочую карточку.

Но через три месяца нас вызвали в отдел кадров и заявили -«Вы иностранцы, а наш завод переходит на военное положение и дальше держать вас у себя мы не можем». Дали какое-то выходное пособие. Мы нанялись работать на цементно-силикатный завод, здесь хоть раз в день скудно кормили - давали тарелку каши с 200 граммами хлеба, а главное, было тепло возле горячих печей по обжигу кирпича. Ведь уже была глубокая холодная осень, а у нас с собой никаких теплых вещей. Мы голодали, надо было как-то вырываться из замкнутого круга. Решили уехать в теплую Среднюю Азию и там переждать зиму.

С завода не отпускали. И тут как раз началось формирование польской армии генерала Андерса, из лагерей стали выпускать польских военнопленных, и часть из них прикрепили на обеды к нашей заводской столовой. На этих поляков было больно смотреть - живые скелеты-дистрофики, изможденные люди. От них, и от других беженцев мы узнали про «польскую формировку» в городе Бузулуке, пришли в военкомат, и заявили, что мы польские граждане с Вильны и просим нас отправить в свое воинское подразделение.

Нам дали открепление с завода, продуктовые карточки на дорогу и выписали литер.

Так мы избавились от «заводского крепостного права». Мы решили ехать в Туркмению, где моя сестра работала в прокуратуре, в городе Мары.

(В свое время, моя сестра была единственной еврейкой принятой при буржуазном литовском правительстве на учебу на юридический факультет Каунасского Университета. Она училась в русской гимназии, поступила в университет, который закончила с отличием, и с приходом Советской власти сестра работала помощником прокурора Литвы, с началом войны смогла вместе с советским литовским правительством эвакуироваться в Пензу, работала в Прокуратуре СССР, а ранней осенью 1941 года уехала в Среднюю Азию). В России находился и другой мой брат, о судьбе которого я тогда ничего не знал, (брат учился в Москве в театральном техникуме, потом в ГИТИСе, а в сорок первом воевал короткое время в московском народном ополчении).

Доехали до Ташкента, с трудом взяли билеты до Мары. По дороге нас обворовали, и в Туркмению мы приехали грязные, голодные и вшивые. Нашел сестру, нам выдали советские паспорта и мы пошли работать на хлопкоочистительный завод.

Но вскоре мы получили повестки в армию, пришли в военкомат, оттуда нас сразу же, в тот же день, без медкомиссий и разговоров, отправили в Ташкент, на армейскую пересылку. Здесь посадили в поезд и объявили, что мы отправляемся в Литовскую дивизию в город Балахна Горьковской области. По дороге, недалеко от Куйбышева, у меня поднялась высокая температура, меня сняли с поезда, определили сыпной тиф и отправили в «тифозную» больницу. Я несколько дней пролежал в бреду, температура 41, видел кошмарные сны, начались галлюцинации, мне казалось, что на тумбочке лежат виноградные гроздья. Выкарабкался, отлежал свое в больнице, выписался с еще одним новобранцем, и пошли в комендатуру, шатаясь, как пьяные, от голода и слабости. Комендант приказал покормить нас в столовой для комсостава, и отправил на вокзал. Пошли к вокзалу, смотрю, на путях стоит теплушка, а в ней одни евреи, молодые ребята. Спросил -«Вы куда?» -«В Горький, в Латышскую дивизию» -«А мне туда же, в Литовскую»- «Залезай к нам, подбросим». Старший команды увидев новичка, сказал -«Пайком с тобой поделимся». Ведь у меня даже крошки хлеба с собой не было, и одежды никакой... Добрался до Балахны, на приеме в дивизию только на меня посмотрели, и сразу сказали, этого доходягу на десять дней отправить на кухню, пусть хоть немного отъестся. А потом направили во 2-й батальон 249-го стрелкового полка, в 4-ю стрелковую роту. Начали подготовку, и через несколько месяцев меня забрали служить телефонистом в батальонное отделение связи. Кормили на формировке слабовато, хлеб давали по тыловой норме, вообще, все снабжение было «через пень колода», особенно тяжело приходилось курильщикам, табачное снабжение мы получали редко. А боевая подготовка которую мы получили на формировке дивизии была более-менее нормальной.

Г.К.- Что за люди были в Вашей стрелковой роте на формировке?

Я.Ш.- Рота была чисто еврейской, за исключением нескольких человек, «сибирских литовцев», и политрука роты, бывшего литовского комуниста-подпольщика.

Еще наш взводный лейтенант был литовцем, из старослужащих ЛА.

Ротой командовал мой земляк и бывший сосед, выпускник Вильнюсского пехотного училища лейтенант Кац. Он начинает отдавать команды -«Направо! Налево!», так я ему из строя говорю -«Ицик, вся рота евреи, командуй на идиш». Все смеются, и Кац тоже улыбается...В моем стрелковом взводе были бывший портной Векслер, Ганзе, Беркович, Хаим Шер, другие ребята. Из семьи Шер в нашем полку служили три брата, но до конца войны дожил только один. Были в батальоне еще три брата по фамилии Крамер.

В нашей дивизии таких случаев, что вся семья попала служить в 16-ю Литовскую СД было немало, в полках воевали четыре брата Коварских, пять братьев Урсон, три брата Бернштейн, и так далее. И потом, уже на фронте, увидеть тяжелую картину, как один брат хоронит убитого в бою своего родного брата, мне довелось неоднократно

В других стрелковых ротах 2-го батальона евреев было три четверти, а в минометной и пулеметной роте полка литовцев и русских были единицы, только сержантский и командирский состав. Но летом 1942 года нас пополнили русскими ребятами, в основном сибиряками и рабочими Горьковского автозавода, и национальный состав полка стал 70:30.

Г.К. - Отношения с младшими офицерами были панибратскими?

Я.Ш. - Нет, в основном все было по уставу, но нередко случалось, что в ротах собрались люди с одной компании, завода, улицы или местечка, все друг друга давно знали, и иногда «не держали строгую дистанцию» со «своими ребятами», взводными или ротными командирами. Конечно в боевой обстановке подобной фамильярности не было, никто из простых солдат своему ротному в бою не советовал, мол, Абраша, Вася или Регимантас, давай, атакуй слева, и так далее. Многое зависело от самого офицера.

Герой Советского Союза майор Вольф Виленский вместе со мной учился в ОРТе и даже когда он был комбатом, я спокойно с ним общался как с другом, без субординации и прочих «армейских церемоний и ритуалов».

Но один из нашей довоенной каунасской компании, Гольд, стал майором и служил в СМЕРШе дивизии. Я как-то иду с передовой в тылы, увидел его, кричу -«Здорово, Гока!». Гока - это было его прозвище в нашей компании. В ответ от него услышал -«Товарищ сержант, встаньте по стойке смирно и обратитесь по уставу!».

А ведь он не на публику работал, рядом никого не было...

Но это было скорее исключение из правил, обычно отношения между евреями, солдатами и офицерами, нередко знакомыми еще с довоенной жизни, были товарищескими. А солдаты-литовцы строго придерживались буквы устава, без вольностей, дисциплина у них, как говорится, в крови, тем более многие из них были кадровиками из территориального стрелкового корпуса. Политруками в других ротах батальона были литовские коммунисты, Синьор и Соломон Атамук, евреи-подпольщики, они прекрасно с нами ладили. Некоторых ребят с нашего батальона, выживших в февральской бойне под Алексевкой послали на офицерские курсы, и они вернулись в батальон лейтенантами, так мы им говорили -«В атаку пойдем, ты там сильно не кричи- «За Сталина!За Родину!», а то ты охрипнешь, а мы оглохнем»...

Один из них, лейтенант Гедалья Иоэльс, вернулся перед Курской битвой с этих курсов, и погиб вместе с ротным Берлом Икарасом на моих глазах в бою за деревню Панская в июле 1943 года, а другие погибли уже в дальнейших боях.

Г.К. -Кто командовал 249-м стрелковым полком и его подразделениями?

Я.Ш.- Командиром полка был полковник Шуркус, очень культурный и прекрасный человек, бывший кадровый офицер буржуазной Литовской Армии (ЛА).

Начальником штаба полка был майор Бронюс Битинайтис, строгий педант с суровым лицом, пользовавшийся уважением. Комиссаром полка был сибирский литовец Антонас Мичуда, сволочь и записной антисемит, его ненавидели во всех батальонах и вскоре его от нас убрали в 167-й СП. Командовали 1-м и 2-м стрелковыми батальонами майоры Станисловавичюс и Лисаускас, кадровики ЛА, а третьим батальоном - надо вспомнить...

Г.К. - Первые бои под Алексеевкой. Какими они остались в Вашей памяти?

Я.Ш. - Про наш страшный переход к Алексеевке, насколько я понял, вам уже рассказали, так что я сильно повторяться не буду. Просто, застрял где-то в снегах весь транспорт дивизии, и мы, солдаты стрелковых полков, две недели, фактически без еды, шли морозными днями и ночами к передовой. И сколько людей обморозилось и не дошло до конечной точки марша, я не знаю, но сам переход к линии фронта был жесточайшим испытанием на выносливость. Ночью вошли в Алексеевку, заняли позиции.

Перед нами высота 235,0, немцы с высоты все видели и простреливали все подступы к ней. Перед боем мне старшина передал котелок с пайковой водкой, сказал разлить бойцам моего отделения связи по 100 грамм «наркомовских», чтоб не замерзли.

Евреи пить не стали, но два моих русских бойца и я немного выпили. Водка осталась в котелке, и я не знал, что с ней делать... Распределил своих двенадцать связистов по ротам и взводам. Ждем утра, сигнала на атаку. А потом, командиры поднялись первыми, и мы пошли цепью вперед по снежному полю. И тут нас стали расстреливать в упор из орудий и пулеметов. Мы залегли. Над нами появились немецкие бомбардировщики и многие бойцы погибли под разрывами авиабомб. Мы насчитали в тот момент в небе над нами девятнадцать немецких пикировщиков, а наша авиация в воздухе так и не появилась ни разу, до самого конца боев под Нагорной, Алексеевкой и Хорошевской. Понимаете, -ни разу....Мы продолжали лежать на «нейтралке», приказа на отход не давали. Политруки снова и снова пытались поднять цепи в атаку, но немцы нам не давали возможность продвинуться и на пятьдесят метров, немецкие пулеметы прицельным огнем с высоты просто выкашивали наши роты, одну за другой. Это было как в тире. Мы лежим в темно - зеленых шинелях на белом снегу, как мишени на стрельбище, а день ясный и солнечный, все видно как на ладони, немцам одна радость - «убивай - не хочу».

Мороз градусов тридцать, если санитары раненого сразу не успевали оттащить в тыл, то к вечеру - хана. Потерявший кровь обессилевший раненый быстро замерзал.

Ночью мы зарылись в снег, а утром снова приказ подняться в атаку. Перед нами ряды колючей проволоки, но до нее мало кому посчастливилось добраться.

Артиллерия, по идее, должны была сделать своими снарядами проходы в этих рядах, но куда там,... и те смельчаки, которые пытались преодолеть проволочное заграждение, так и остались на нем висеть убитыми. Я уже и про связь забыл, воевал стрелком.

Но какая это была война.... Ты стреляешь издалека из винтовки за несколько сотен метро о бойницам в снежном валу, а по тебе немцы бьют в упор из все видов оружия, и еще вдобавок безжалостно бомбят самолеты. Артиллерия наша молчала. Лежим, свист снарядов и пуль, взрывы, рядом с тобой на грязный снег шлепается чья-то оторванная нога, но ты, стиснув зубы, ждешь своего часа...У нас появилось ощущение обреченности, некоторые были растеряны настолько, что ими овладела апатия, в атаку поднимались как тени, зная, что сейчас все равно убьют. Только слышишь, как еще живые, на литовском, идиш и на русском языке проклинают немцев и нашего комдива....

Непрерывный бой, мы забыли когда последний раз спали и ели, а дикая усталость и бессоница вызывали состояние полного безразличия к жизни и к смерти.

Убьют, и черт с ним, лишь бы поскорей отмучиться в этом снежном аду.

За нашей спиной развалины Алексеевки, там в церкви был наш штаб, а в овраг санитары выносили раненых с поля боя. Идет мимо меня пожилой боец, несет в своих руках свои же кишки, выпадающие из распоротого осколком живота, и просит меня на идиш-«Помоги!», а чем я мог ему помочь, покинуть цепь нам запрещалось, даже оттащить раненого товарища в тыл мы не могли, это считалось работой санитаров, и простой боец, оставивший передовую чтобы вынести раненого друга, мог сразу попасть под трибунал «как дезертир», или, под расстрел на месте, за попытку уклониться от боя.

Опять приказ -«В атаку, вперед!», и мы снова, молча поднимаемся под пули и пытаемся отвоевать хоть горсть нашей советской земли у немцев. Жрать нечего, согреться нечем, но мы держимся, приказы выполняем. Лютая стужа. Мясорубка продолжалась. Шестого марта я пошел в последнюю атаку, и в ней получил пулю на излете, в правую руку.

В санбате мне пулю вырезали, дали ее на память, и отправили в полевой госпиталь, а там вши и голод, как на передовой, я там пробыл там дней шесть, «поскучал», и пошел назад в батальон, нас как раз выводили в тыл с передовой на переформировку.

От батальона осталось человек пятьдесят, а с моего отделения связи только один боец, русский парень по фамилии Белов. Перед уходом на формировку я еще успел смотать наши телефонные провода на участке батальона.

Вывели на доукомплектование все, что осталось от нашей дивизии...

Три тысячи убитых, свыше семи тысяч раненых - это только официальные данные.

Вот такой ценой нам пришлось заплатить за преступные и безмозглые действия командира дивизии генерала Жемайтиса и его прихвостня комиссара дивизии Мацияускаса, за кровавую авантюру под Алексеевкой.

Потом солдаты говорили между собой, что это они, Жемайтис и Мацияускас, видно Орел хотели взять к 23-му Февраля, к «красной дате»....

На переформировке меня перевели командиром отделения телефонистов в полковую роту связи, которой командовал капитан Аукстинис, жесткий и волевой офицер.

А руководил действиями всех связистов - подполковник Апейкис, начальник связи 16-й СД. Тогда же мне вручили мою первую медаль «За Отвагу».

Г.К. - То, что произошло в феврале 1943 года не надломило моральный дух солдат 16-й Литовской СД?

Я.Ш. - Нет, мы быстро оклемались, и под Курском себя хорошо показали в боях.

Тут вот еще в чем дело, оставшиеся после Алексеевки в живых стали менее «политизироваными», мы твердо знали, что воюем и будем воевать и погибать конкретно за свои семьи, а не за «вождя Иосифа Виссарионовича с его командой».

Большинство «старых» коммунистов и комсомольцев были убиты в зимних боях, а те кто остались, уже на многое смотрели иначе...

Г.К.- Но мне Ваш товарищ по дивизии и земляк, дивизионный разведчик Шалом Скопас в интервью сказал, что дивизия состояла в основном из фанатиков-добровольцев, верных сторонников Советской власти.

Я.Ш.- Большинство, как вы выразились, «фанатиков» остались навеки лежать в братских могилах под Алексеевкой. Поймите одно, мы не были дивизией полностью составленной из коммунистов-смертников, но солдаты 16-й СД всегда воевали на совесть, бойцы себя не жалели, сражались героически, до последнего патрона, но при этом у многих был свой взгляд на то, что происходило в 1940-1941 году в Литве, и зимой сорок третьего года с нашей дивизией на фронте. Любой фанатизм или патриотизм начинает потихоньку угорать после нескольких неудачных боев, и вряд ли на эти слова у кого-то есть возражения. Я считаю, что мы воевали, имея перед собой одну главную цель - отомстить за свои семьи, а политические убеждения были на втором плане.

А насчет поддержки власти - это действительно так, другой власти, кроме Советской, нам никто тогда не предлагал. Кстати, для нашей прибалтийской дивизии было сделано редчайшее исключение, нам разрешалось писать письма своим родственникам жившим в Палестине или в Америке, правда, от нас требовали, чтобы все письма были на русском языке и чтобы мы не писали ничего лишнего. Вот, посмотрите мои письма, которые я написал сестрам в Тель-Авив еще в 1943 году и эти послания дошли до адресатов.

Г.К.- На днях посмотрел один любопытный архивный документ, опубликованный в книге Е. Щекотихина «Орловская битва : факты, статистика и анализ», изданной в Орле в 2006 году- это доклад начальника контрразведки СМЕРШ 48-й армии гвардии полковника Пименова в Военный Совет Армии о моральном состоянии военнослужащих 16-й Литовской стрелковой дивизии, датированный 7-м августа 1943 года.

Документ с грифом -«Совершенно секретно. Подлежит возврату».

Приведу выдержки из этого донесения.

---------«В последнее время в частях 16-й Литовской стрелковой дивизии среди личного состава, в том числе отдельных командиров и политработников, имеет место много фактов высказываний о том, что Литовская дивизия понесла большие потери и ее необходимо вывести в тыл на пополнение, что дивизия имеет мало активных штыков, а ей даются задания как полнокровной дивизии. Привожу ряд таких фактов:

--31 июля с.г. на совещании командиров батальонов 249-го СП, где ставилась задача о наступлении, командир 2-го батальона Лисаускас заявил : «...Лучше бы меня скорее убило. Я не могу с 30 человеками в батальоне наступать. От батальона остался только взвод, а задача дается как батальону. Дальше будут такие задачи, видимо, пока не останешься один. С этой силой наступать и взять Никольское нельзя. Командование армии, наверное, хочет, чтобы от нашей дивизии только имя осталось...»

--Зам. командира 1-го батальона 249-го СП лейтенант Тульпо в это же время заявил следующее: «...Теперь, когда в батальоне осталось 30 штыков, вместе с командирами, требуется идти в наступление. Ведь это надо было обдумать. Если штурмом и сумеем взять деревню, то закрепиться в ней будет некому...».

--Инженер 156-го СП Карло 31-го июля с.г. в беседе с военнослужащими сказал : «...Сейчас от нашей дивизии остается лишь ее имя и буква «Л», и то, ее надо зачеркнуть, ибо литовцев никого не осталось, всех перебили...»

--Зам командира по политчасти 1-го батальона 167-го СП лейтенант Иошунас в беседе с командирами заявил: «...В Литву я больше не поеду. После войны, если доживу, поеду куда-нибудь в Сибирь, ибо в Литве не с кем будет работать, так как все литовские кадры уже погибли...»

--Парторг 1-го батальона 167-го СП старший лейтенант Стелонайтис заявил : «В зимнее время нашу дивизию ни за что положили. Теперь также обидно, что последний оплот Советской Литвы погибает. Надо дивизию скорее снять с фронта на новое формирование...»

--Красноармеец 156-го СП Гринас 30/71943 в разговоре с бойаи сказал : «...Наша дивизия тает и тает с каждым днем. В ротах остается лишь по несколько человек

. Почему нашу дивизию не снимают с фронта на переформировку, ведь она уже давно участвует в боях? Я не понимаю, кто же будет восстанавливать в Литве советские порядки, ибо в дивизию собрали весь партийный и комсомольский актив, который уже почти полностью погиб в боях...»

----Красноармеец 156-го СП Шустер в разговоре с бойцами заявил : «...Мы славно воюем, и если даже все погибнем, то своей славы не лишимся. Теперь мы скоро получим гвардейское знамя. Жаль только, что уже не останется литовцев и некому будет носить гвардейские значки.Нас литовцев и так осталось очень мало...»

О вышеизложенном нами проинформированы командир 16-й ЛСД и командир 42-го СК.

И подпись начальника СМЕРШ 48-й Армии полковника Пименова.

Так получатеся, что летом 1943 года в боях за Никольское потери дивизии были почти такими же, как и зимой под Алексеевкой?

Я.Ш.- Нет, потери наши хоть и были очень тяжелыми, но не сравнить с зимним разгромом 16-й СД. Просто, начиная с 21-23 июля 1943 года дивизия непрерывно наступала три недели, дошла до реки Неручь, отбила у немцев село Борисоглебское, и в районе села Никольское мы пять суток бились с немцами, создавшими здесь укрепрайон, и прикрывавшими переправы через Оку. Отбивали немецкие танковые и пехотные контратаки, там такой кошмар был,... как вспомнишь, то оторопь берет...

Многие у нас тогда погибли, но горечь утрат была несколько иной, чем в феврале - марте, тогда мы не продвинулись ни на метр, в летом 1943 года все- таки достигли успеха, ведь дивизия освободила 120 километров советской земли.

Г.К. - Какими были будни связиста-телефониста на передовой?

Я.Ш. -Связисту хуже приходилось, чем многим другим. Под любым шквальным огнем, в самой страшной обстановке, когда твой разум, твой инстинкт самосохранения требует только одного: укрыться поглубже в земле, чтобы остаться в живых - ты должен уходить на линию, восстанавливать нитку связи, устранять разрыв. Кругом смерть, и на линии, и в окопе. Я просто расскажу вам несколько примеров, вам так меня легче будет понять.

Связь прервалась, я пошел на линию, восстановил, проверил- «Волга, как слышишь, Волга?», вроде все в порядке, ползу назад в траншею, там оставался командир и еще один связист. Жестокий артналет продолжается, да такой, что и головы не поднять, и только я заполз в окоп, как командир мне снова -«Яков, давай, вперед, на линию! Опять связи нет!» -«Я же только вернулся!» -«Давай!Бл...!Девять граммов захотел?!». Пошел опять на разрыв, а когда вернулся, то они оба лежат в нашем окопе, убитые осколками.

Нахожусь на НП полка, рядом со мной стоит в траншее замполит Бриджилайтис, российский литовец. Связь повреждена, выполз, разрыв линии совсем рядом, быстро соединил, вернулся,... а в окоп прямое попадание снаряда, лежит обезглавленный Бриджилайтис, а его голова метров на десять откатилась...

Идем как-то вперед, ведет нас командир минометной роты капитан Сабаконис, я и другие бойцы идем с ним рядом. Вдруг у меня разматывается край обмотки, я на мгновение притормозил, заправить этот край, а Сабаконис прошел дальше, и.. через несколько секунд взрыв..., капитан наступил на мину и его разорвало на куски...

Идем с командиром лыжного батальона Лисаускасом, перед нами несколько метров траншеи, которая чуть поглубже предыдущего участка, только туда ступили, и мне снайперская пуля попадает в каску, и срывает ее с головы, даже ремешок не удержал. Майор Лисаускас еще сказал -«Повезло, был бы ты на два сантиметра повыше ростом, тебя бы сейчас убило».... Под Невелем сидим с ребятами, от передовой примерно километр. Варим картошку в ведре на костре. Немцы методично бьют артиллерией по площадям, но мы уже были опытными бойцами, и по звуку снаряда точно определяли, куда снаряд упадет. Снаряды взрываются недалеко, но мы не реагируем, голодные, нам картошку доварить охота. И тут свист снаряда, и мы поняли - этот, наш!, моментально прыгнули в свежую воронку, а снаряд падает точно в наш костер.

Еще один фактор, - батальон занимает позиции, и тебе приказывают проложит связь : и к соседям на флангах, и ко всем ротам, и к боевому охранению. и «к черту на кулички», как правило ночью, приказывают по одному шаблону и по принципу -«иди туда, не знаю куда». Перед наступлением как-то комбат Лисаускас поговорил с моим командиром взвода связи, а потом наш взводный мне дает задание -«Видишь куст, возле немецкой траншеи, ночью протянешь связь прямо туда. Это приказ комбата». Приказ получен, деваться некуда, надо выполнять. От наших окопов это место было впереди, примерно в трехстах метрах. Автомат за спину, катушку с проводом в руку, набрал гранат побольше, чтобы в плен ни за понюшку табака не попасть, и пополз к немецкой стороне. Немцы постоянно выстреливают в небо над «нейтралкой» осветительные ракеты, светло почти как днем, дополз я уже почти до их траншеи, совсем рядом слышу немецкую речь, а куста этого найти не могу, нет его и все тут! Уже катушка с проводом заканчивается, а место указанное комбатом я не могу обнаружить. Немцы из пулеметов всю ночь прочесывали «нейтралку» вдоль и поперек. До утра ходил и ползал по проводу, искал этот куст, и как меня не убило, и как я не подорвался на минах - до сих пор не могу уяснить. Оказывается, что я все свои «поиски» проделал на немецком минном поле...

Утром пошли в наступление, я убил одного немца, снял с него кожаные сапоги, как раз мой размер, и пистолет «вальтер». Но стал хвалиться «трофеями» и комбат сразу -«Отдай мне! -«Это еще почему, товарищ майор?» - «Ты не офицер, тебе не положено!»

В Курляндии попадаю в чистом поле под бомбежку «чемоданами», это немецкие летчики сбрасывали такие «ящики» с гранатами, словом, как кассетное бомбометание.

Я на том поле был один, и мне казалось, что эту бомбежку мне уже не пережить.

Но после десятков взрывов рядом с мной, я остался живым, вся шинель прошита осколками, а на мне ни царапины..... И таких случаев, когда твоя солдатская жизнь висит на тоненьком волоске, на грани жизни и смерти, я помню многие десятки.

Как остался живым на войне ? - сам не пойму...Постоянная «игра в кошки -мышки» со смертью. Идешь на линию, на разрыв, никогда не знаешь - вернешься ли, или это твои последние в жизни шаги по земле...

Г.К.- Когда Вы попали в лыжный батальон дивизии?

Я.Ш. - После боев под Невелем нас отвели на отдых. Из 50-го Запасного полка, из Балахны пришло пополнение: русские и казахи, и также евреи и литовцы, возвращавшиеся в дивизию из госпиталей. В это время был заново сформирован лыжный батальон, командование над которым принял капитан Лисаускас, а начальником штаба был старший лейтенант Аба Старовольский. Кстати, разведку в этом лыжном батальоне возглавил Скопас. Меня назначили командиром отделения связи в лыжбате.

Батальон был создан для проведения рейдов в немецком тылу, и как ударная сила для захвата немецких позиций, и был небольшим по численности личного состава, примерно 130-140 человек. При мне было проведено несколько таких рейдов и боевых операций. Как -то зашли в немецкий тыл, заняли развалины деревни, бойцы залегли на позициях, успели выкопать «окопы» на полметра глубиной, и получилась неглубокая траншея по которой можно было только ползти. Мы проложили связь. Лежим в окопе пятеро, рядом со мной : товарищ-связист Хаим Шор, старшина, еще боец и фельдшер батальона. Смотрю, на опушке леса появились немецкие БТРы и пехота. Видимо, нас заметили, по деревне начался обстрел, связь порвалась Послал своего товарища Шора на линию, на смерть, но слава Богу он остался живым. Приказ был строгим - «Огня без команды не открывать!». Немцы подошли уже к нашему окопу метров на семьдесят, и три человека из пяти просто побежали назад. Один из бежавших, кстати, после войны стал крупным начальником в республиканском МВД. Я по восстановленной связи доложил Старовольскому -«Все сбежали, я тут только с Шором остался». Старовольский приказал -«Верни их, если откажутся - пристрели!Держитесь! Огонь только по команде комбата!». Немцы приближались, еще минута и мне конец, дойдут до окопа, и я поднял карабин и стал стрелять по ним. Другие сразу подключились и повели огонь. Немцы отошли. А я получил нагоняй от комбата - Почему открыл огонь без приказа?!...

Г.К. - Войну Вы заканчивали в составе лыжбата?

Я.Ш.- Нет, батальон к лету был снова расформирован, и меня направили в отдельную дивизионную роту связи, в ПСД (пункт сбора донесений).

Бойцы взвода использовались как связные на мотоциклах для поддержания связи с всеми подразделениями дивизии. Передвигались мы в одиночку, без сопровождающего, зачастую ночью по совершенно незнакомой местности, и разного рода приключений и происшествий хватало через край. Опасная была работенка. Как-то летом 1944 года в дивизии был организован передовой ударный отряд под командованием полковника Мотеки, имевший боевую задачу - прорваться до Немана. Это отряд был усилен снайперами, ротой ПТР, и посажен на автомашины. Мне приказали доставить приказ в ушедший вперед отряд. Поехал на мотоцикле, куда не сунусь - везде немцы. На каком-то пустыре в сумерках увидел машины, подъезжаю, наши, слышится тихая русская речь. Подхожу к командиру передового отряда, начал докладывать Мотеке, а полковник меня кроет матом- «Чего орешь?!Немцы кругом!»...

Г.К. - Характерный облик Литовской национальной дивизии к концу войны сильно изменился, по сравнению с 1942 годом?

Я.Ш.- Да, изменения были ощутимыми, поскольку подавляющее большинство русских, евреев и литовцев из состава 1942 года уже погибло в боях, а когда 16-я СД зашла на территорию Литвы, то из дивизии забрали еще свыше 300 опытных солдат и офицеров, литовцев по национальности, для советской работы в освобожденных районах.

В стрелковых батальонах, кроме офицеров, почти не осталось тех, кто начинал воевать под Алексеевкой или на Курской дуге. Ветераны дивизии к концу войны сохранились только в артиллерийских подразделениях, в саперном батальоне и в батальоне связи, в медсанбате, и частично в дивизионной разведроте и в полковых взводах разведки. Остальные погибли под Никольским, Палкино, Невелем, Шауляем, в боях за Клайпеду и в Курляндии и во многих других, горестно памятных для нас местах, где мы оставили за собой братские могилы, в каждой из которой похоронены многие сотни наших старых бойцов: евреев, русских, литовцев. Привезли пополнение, несколько тысяч молодых литовцев, взятых по мобилизации осенью 1944 года с территории Литвы, а моральный и волевой настрой рекрутированных литовцев сильно отличался от нашего.

Началось дезертирство, и мы неоднократно становились свидетелями, как пойманных литовцев - дезертиров по приговору трибунала расстреливают перед строем полка. Дисциплина резко упала.Или взять, например, штурм Клайпеды в январе 1945 года. Ребята взяли порт, там винные склады, все перепились, и немцы их просто перебили, пришлось снова атаковать портовые сооружения. Там, вообще, каждый квартал переходил из рук в руки по два раза. Я не думаю, что если бы этот город брали в бою бойцы из состава 1942 года, что кто - нибудь мог бы позволить себе напиться, до окончания штурма. Народ раньше в дивизии был был другой, более сознательный, дисциплинированный. Немцы заминировали весь город, так малоопытные бойцы, толком не проверив дома, размещались в них на ночлег, а потом взлетали в воздух после подрыва минных зарядов. Так в Клайпеде, у нас в 167-м полку на небо отправилась сразу целая стрелковая рота.

Г.К. - Как встречали бойцов дивизии в освобожденных литовских селах и городах?

Я.Ш. -Что-то я не припомню особого ликования среди гражданского населения.

Цветов к ногам нам точно не бросали. Встречали нас литовцы сдержанно, тактично отмалчиваясь... Особенно на периферии.

А в Вильнюсе или в Каунасе отношение к советским солдатам, особенно из Литовской дивизии, было более доброжелательным. В феврале 1945 года, я случайно узнал, что из штаба дивизии в Вильнюс на склады идет машина -грузовик. Мы стояли в Курляндии.

Я уже из писем знал, что в Вильнюс вернулись моя сестра и жена. Подошел к подполковнику Апейкису, обратился с просьбой дать мне возможность поехать с этим грузовиком, попросил «отпуск на три дня». Апейкис, не возражал, все - таки я был ветераном дивизии. Добрались до Вильнюса, иду по улице, и нарываюсь на комендантский патруль. Остановили -Документы? Почему без погон?. А я «сорвался в отпуск» в своей обычной и единственной форме : шинель, прожженная у костра и без погон, потертая ушанка без звездочки, и так далее. Решил взять их «на горло» -Да пошли вы, тыловые крысы!. Меня «под микитки» и в комендатуру, на гауптвахту, вместе с другими арестованными : пилить и колоть дрова. Но нашелся добрый человек, который сообщил моей сестре, работавшей в прокуратуре республики, что я под арестом, и оттуда сразу звонок - « Какое право вы имеете задерживать воина - орденоносца из Литовской дивизии, прибывшего с передовой в отпуск в родной город на три дня?».

Меня сразу выпустили, я встретился с женой, которую не видел три с половиной года, с сестренкой. И за эти 72 часа вдали от войны, я видел, что жители литовской столицы нередко относятся к человеку в советской военной форме и говорящему на литовском языке довольно дружелюбно. Но война в лесах, вокруг Вильнюса, и постоянные вылазки и терракты «лесных братьев» и польских националистов в самом городе, были нередкими, и прошло еще немало времени, когда в районах все навсегда затихло.

Г.К. -Когда Вы демобилизовались из армии?

Я.Ш. - Осенью 1945 года меня комиссовали из армии, из-за последствий тяжелой контузии. Вернулся в Вильнюс, окончил юридическую школу, 17 лет работал вольнонаемным в ВП Вильнюсского гарнизона.

Интервью и лит.обработка: Г. Койфман


Читайте также

Здесь мы стояли, пушки, танки – всё сзади нас было. Это была вся артподготовка, все эти снаряды «катюш», всё это через нашу голову пролетело. Потом, когда кончился артналёт, мы вызвали самолёты, они начали бомбить, потом пошли танки, а уж за ними пошла пехота. А после этого пошли обратно раненые. Раненых много шло. И мы как раз...
Читать дальше

Забываешь, какой день и какой час, когда обедал и завтракал, не известно. Все сбито во времени и пространстве. Мы не знали, чем все это кончится, нас никто не информировал, какова конечная цель. Мы видели огромно зарево, постоянную стрельбу, налеты авиации. На нас висят служебные обязанности, которые надо было выполнять. Я никогда...
Читать дальше

Почти шесть месяцев я провоевал в десанте на «Малой земле»... Несмотря на то, что по специальности я - минер, там меня назначили связистом. Получилось это так. Я пришел в землянку докладывать о себе: «Товарищ старшина, красноармеец Новиков прибыл в ваше распоряжение!» Он спрашивает: «Где тебя черт носил?! Мне связь надо...
Читать дальше

Полоса нашего наступления пролегала в пойме реки Ветьма, серьёзной, естественной преграды на пути к цели. Заболоченная местность, местами – непроходимые болота, леса с частыми, иногда сплошными, завалами вековых сосен, бездорожье. К тому же в эти дни пошли холодные проливные дожди, сопровождаемые порывистыми ветрами. Стали...
Читать дальше

Он вытаскивает наган: "Застрелю!". А кругом мои ребята с улицы. К этому времени у нас уже появилось братство, и они схватились за винтовки. Я не нашел ничего лучше, как рвануть гимнастерку. "Стреляй! - кричу, - Это же идиотство - застрелить!". - "Командира взвода ко мне! Через 20 минут хоть с отрезанной головой, но без...
Читать дальше

А с косами на войне было бы невозможно, нас бы вши одолели. Да и вообще, какие там косы! Например, на Украине вода была такая жесткая, что даже короткие волосы в котелке промыть трудно. А от вшей в одежде, белье избавлялись санобработкой. Первый раз Любушка, фельдшер наш, всю нашу одежду в специальную машину засунула. И что же...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты