Гнибедов Николай Иванович

Опубликовано 03 октября 2017 года

2091 0

- Я родился в 1926 году, в октябре месяце, в хуторе Рули Петропавловского сельского совета Дубовского района Сталинградской области. Там я родился, там я и возрастал.

- Кем были Ваши родители?

- Родители мои были крестьянами, которые во время коллективизации вошли в колхоз. Колхозники, короче говоря, они были. В те времена родители были совсем безграмотными, понимаете. Раньше не учили как сейчас. Главное, чтобы работать умел, а остальное никого не карябало.

- Вы в школу ходили?

- Да. Родителей моих грамоте учили уже когда они в колхозе были. А в Петропавловке была школа, в которой был учитель, такой видный, член партии. Он очень любил с народом общаться. Этот учитель был директором начальной школы, так он вечером присылал учителей на Рули, для того, чтобы безграмотное население знало буквы. Не то, чтобы читать умели, а хотя бы буквы знали. Мама за учебы и браться не хотела, а отец, в свободное время по букве изучал азбуку. Я хоть и малый был в это время, но очевидец тому, как отец учился.

И вот, благодаря тому, что он хоть чуть буквы изучил, он считался грамотным. Он и меня всегда наставлял: «Учиться! Коля, надо учиться! Видишь, какие мы бестолочи: приходит какое-нибудь указание, а мы его толком прочитать не можем. Так что учись!»

- Где находилась Ваша школа?

- В Петропавловке.

- Сколько километров до нее было?

- Километра два. Недалеко. У нас в Петропавловке сельский совет был и правление колхозное тоже находилось там же. Хутор Рули был как небольшое колхозное отделение.

Когда прошла коллективизация и сделали колхоз, то, по просьбе правления сельского совета, родители сделали школу для своих детей. Те времена Вы знаете, какие были: ни доски ни бревна, ничего не было. Подобрали место в конце села и сделали там дом. А делали как. На задах школы сделали яму и месили в ней глину, делая так называемый саман. И вот клали они саманную школу. Хорошая школа была, видная, окна были большие. Что говорить, в те времена это была путёвая школа!

- Школа была начальная или семилетка?

- Начальная. Вот в ней мы и начинали учиться. Дорог тогда не было, можно сказать. Колея была и все. Мимо нас и мимо Петропавловки протекала речка, так от этой речки к школе шла канава. Эту канаву вырыли еще когда делали саман для строительства школы, чтобы воду не таскать с реки. В те времена зимы были очень суровые: были и снега и морозы. И вот в речку спускаешься, а там раньше рос и камыш и чакан, так родители в этих зарослях тропинку протопчут, чтобы мы по ней в школу ходили. При этом наставляли нас: «Где снегом переметет, вы перелазьте». И вот мы ходили по этой дорожке. Когда тихо было, мы дорогой ходили, по колее, там и на санях иногда ездили.

Моим первым учителем был Андрей Михайлович Медведев, я хорошо его помню. Я Вам о нем уже рассказывал. Он был очень общительным с народом, общественный был человек. Он организовывал все, что только мог.

Закончил я в этой школе четыре класса.

- Потом где учились?

- Потом я в другой школе учился: не в Петропавловке, а в другом месте. Петропавловка была от нас на юг, а я учился восточнее, уже среднюю кончал школу. Там была старая усадьба Пролейского МТС. Когда-то там был хутор Зайцевский, в котором богач держал свое поместье. Вот в этом старом здании поместья этого богача и сделали для нас среднюю школу. Школа была очень просторной, поэтому потом, когда там разместили и Пролейское МТС, то часть школы была выделена под контору. Когда я перешел в эту школу, конторы там еще не было, там была только неполная средняя школа. Эта школа называлась ШКМ, а нас называли ШКМцы.

- Неполная средняя – это сколько классов?

- Это семь классов. Учились мы там пятый, шестой и седьмой классы.

- После окончания «семилетки» в «десятилетку» не пошли учиться?

- После четвертого класса в Петропавловке, чтобы поступить в пятый класс неполной средней, сдавали экзамены. Все, чему нас обучили в Петропавловке, мы отвечали в этой новой школе.

- Как Вы добирались до новой школы?

- Я добирался тоже пешком. До нее тоже километра два было. С пятого класса мы стали изучать совершенно новые предметы: помимо математики, русского языка и литературы, начали изучать немецкий язык.

- Скажите, Вы один в семье были или были у вас братья и сестры?

- Сестра была, старше меня. Она с 1914 года. Я еще когда пацаном был, она замуж вышла.

- Давайте вспомним 22 июня 1941 года. Как Вы узнали, что началась война?

- Это случилось, когда я учился в шестом классе. У нас сразу забрали в армию нашего завуча. А директор нашей школы, он у нас историю преподавал, был инвалидом Гражданской войны, он был разрублен саблей. У него шел жуткий шрам по голове и через ухо. Он на это ухо еще и глухой был, хотя хорошо умел читать по губам и понимал, что ему говорят.

В 1941 году я закончил шесть классов. Директор сфотографировал нас после окончания учебы. Была у меня эта фотография, а где она сейчас, я уже и не знаю.

Несмотря на то, что хуторок у нас был небольшой, была в нем для детей площадка, на которой мы играли. Границы этой площадки были определены канавами, ограничивающими пределы личных земельных паев. Это сейчас можно купить детям любые игрушки, а тогда как: играли в мяч резиновый или лапту. А у нас, пацанов, любимой игрой была «чижик». Родители наши работали с самого раннего и до самого позднего часа.

22 июня мы играли на площадке и уже к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, слышим, по хутору народ идет и плачет. А у нас в конце хутора был скотный двор и рядом с ним дом, в котором зимой обычно жили скотники. В этом доме был даже репродуктор. И вот туда, на этот скотный двор, идет весь народ с хутора, и все плачут. Ну Вы знаете, детвора какой народ – выскочили и следом за взрослыми. Приходим на колхозный двор, а там стоит подвода-тарантас, раньше же на подводах ездили. На этой подводе стоит наш учитель и с ним еще какой-то мужик из района. Как только народ вокруг них собрался, они начали говорить, что «сегодня, в четыре часа утра, началась война с Германией. Немец напал на нас». Так что мы узнали о начале войны только вечером. К этому времени с района были направлены люди во все хутора для проведения митингов. Народ начали забирать в армию в этот же вечер. У меня сразу забрали дядю, он молодой был - 1909 года рождения. Ну, еще кое-каких людей забрали. В этот же вечер они все пошли по домам, собрались и их отправили в район.

- Отца Вашего не забрали в армию?

- В этот раз нет, он уже пожилой был. А тут как раз лето наступает, уборка урожая. А в 1941 году такой был урожай богатый! Это сейчас озимые сеют, а тогда их не сеяли, их не было, поэтому сеяли рожь. Вот верите или нет, от земли и выше роста человеческого рожь выросла: человек сидит на лошади, а лошади из-за ржи просто не видать. В то время были уже комбайны, которыми убирали рожь. После уборки оставалась высокая стерня, которую мы затем скашивали для топки печей, ведь дров в степи было очень мало. Кроме стерни в качестве топлива еще использовали чакан, камыш, чернобыл. В общем, топили всем, что попадет под руку и лишь бы горело.

Закончилась уборка урожая. Мы должны были идти в школу, в седьмой класс. Когда мы пришли на учебу, наша школа оказалась занята: в ней открыли госпиталь. А госпиталь появился у нас потому, что рядом с нами находился аэродром, и вот для летчиков открыли госпиталь. А нам негде было учиться.

- Аэродром этот возвели после начала войны или он был там и раньше?

- Он был и раньше, но находился в неухоженном состоянии, фактически только площадь для него была. А с началом войны его привели в порядок и перевели туда какую-то авиационную часть.

Чтобы продолжить наше обучение, директор школы организовал «дворовое обучение», т.е. мы должны были учиться по дворам.

- Это как?

- Это значит, что сегодня мы собираемся все у одних, завтра у других. Сделали из фанеры переносную доску, которую каждый раз носили в новое место. И вот так мы учились.

- Сколько вас, учеников, было?

- В классе нас было тридцать два человека. Нас много было! И во всех школах по многу человек училось! В нашем классе учились мы – рулевские, погожинские, петропавловские, семеновские, в общем, изо всех окружающих хуторов, поэтому, после того, как госпиталем заняли нашу школу, решили организовать дворовую учебу во всех этих хуторах. Учебников у нас не было, мы слушали и запоминали все, что нам рассказывал учитель и что-то самое главное записывали себе в тетрадь.

Вот таким образом в 1942 году мы закончили учебу. А знаете, после окончания школы всем охота было пойти на летчиков учиться. Все мечтали о полетах на аэроплане.

- Вы, наверное, часто бегали на ближайший аэродром?

-Нет, там у них все в ангарах было спрятано, ангары опечатаны были и нас туда не пускали. А за Камышином был поселок, забыл, как он называется, в котором была летная школа, в которую осуществлялся набор. После окончания седьмого класса я загорелся подать туда документы. Компанию в этом мне составил Виктор, сын директора нашей школы, с которым мы были друзьями. Директор школы, Алексей Максимович Сеналицкий, помог написать нам с другом заявления в эту летную школу и поехали мы с Виктором поступать. Виктор был с 1925 года рождения и закончил восемь классов, поэтому его приняли, а я оказался слишком молодой еще.

Вернулся я домой и сразу меня в колхоз работать определили. Тогда на полях работали старые да малые: деды да пацаны. А тут уже война как раз шла в разгаре в наших краях: немцы подходили к Сталинграду. И поэтому отправили нас на строительство оборонительных рубежей.

Попал я на эти рубежи. Ерзовка, Пичуга – в этих местах мы копали укрепления: окопы и противотанковые рвы. А немец уже был на Дону, в городе Калаче, который мы, пацаны, тогда называли «крендель».

- Кто руководил вами во время работ?

- Руководил один дедушка, Волков Илья Яковлевич. Ему уже было за шестьдесят. Он был бригадиром у нас.

- Кто-нибудь из военных руководил работами?

- Да, были военные. В Дубовке стояла часть и вот оттуда к нам приезжали политработники, которые привозили и известия с фронтов. Каждый раз нам говорили: «Ну, ребята, надо трудиться!» Кроме политработников был и присланный специально военный, который нам показывал, где и как надо рыть землю. Видимо он был инженером по строительству. Он был гражданским человеком, но его призвали в армию и назначили руководить всеми оборонительными работами по всей Сталинградской области. Сам он был откуда-то с Рязанской области.

- Значит вы были в курсе всей ситуации на фронте?

- Да, нам говорили, что немец подходит все ближе и ближе, что надо побыстрее работать. А тут еще мимо нас шли солдаты, тогда же их не возили, не было машин, все пешком. Шли наши солдаты с Саратова до Сталинграда, где были формировочные пункты и откуда их направляли сразу на фронт.

Когда немец стоял в Калаче-на-Дону, оттуда каждый день летала «рама» и делала фотосъемку, как наши войска шли нескончаемым потоком в Сталинград. Солдаты в это время рассыпались вдоль дороги или в населенных пунктах сразу прятались.

- Были налеты вражеской авиации на строящиеся вами оборонительные укрепления?

- Утром пролетит «рама», а после нее, минут через двадцать – тридцать, налетают бомбардировщики, которые начинают бомбить и войска и окопы. Пролетят они, отбомбятся, отстреляются и улетают обратно. Мы тогда поднимаемся и опять принимаемся за работу.

Жили мы там же, где и работали, куда же нам деваться. Как только начинает светать, нас будит дед Илья. Приходим на новое место работы и в первую очередь, как нас в самом начале обучили, копаем себе небольшой окопчик глубиной с полметра. В случае бомбежки ложились в этот окопчик и лежали, не поднимаясь, до ее окончания. Вот так мы спасались. Да и военные тоже так же спасались. В общем, много военных при бомбежке гибло, еще не успев дойти до Сталинграда или до линии фронта.

- На строительстве оборонительных рубежей вы находились постоянно или происходила какая-нибудь замена?

- Все время там были. Нас снабжал продуктами колхоз.

- Где жили в это время? Землянки рыли или в окопах?

- Над Пичугой была балка, в которой потом стал песчаный карьер. И вот в низине этой балки мы понастроили себе небольшие шалаши, в которых и обитали все это время.

- Как долго вы находились на строительстве рубежей?

- Мы долго были, да! До тех пор, пока немец уже не подошел впритык, где-то до ноября месяца. Тут рядом, в Орловке, уже шли бои, а мы все еще рыли землю. В ноябре было уже холодно, поэтому мы ходили ночевать в Дубовку. Там был старый монастырь, но он был занят, поэтому мы из палок сделали навесы рядом с монастырской стеной, лишь бы на нас вода не попадала, и под этими навесами спали.

- Кем был занят монастырь? Войсками?

- Я не знаю. Там много народу было, может и военные среди них тоже были.

Потом, в середине ноября, пошел сильный снег и нас отпустили домой. Однажды осенью нам дали недельный перерыв, чтобы мы съездили домой помыться. А дома в это время сеяли под зиму рожь, поэтому нас привлекли и к посеву. И дед Илья с нами поехал тоже.

Отпускали нас обратно с условием, что мы, как только вернемся, сразу пойдем учиться на трактористов. А кто не хочет учиться, тот поедет в Иловлинский район на рубежи. Поэтому я по приезду, как и обещал, пошел учиться на тракториста.

Обучал нас пришедший с фронта инвалид, бывший комбайнер.

- Где проходило обучение?

- Да там прямо, на Рулях. Мы немного проучились, может быть с полмесяца. В конце ноября этот комбайнер нам говорит: «Ребята, давайте сделаем так. Я вам теорию рассказываю, как устроен трактор. Давайте лучше на практике все это будете постигать и сразу заниматься ремонтом тракторов, потому что ремонтировать их надо будет и зимой». Так мы и сделали. Весь декабрь мы уже ремонтировали трактора.

- Что за трактора были в колхозе?

- СТЗ и ХТЗ, и те и те «колесники». Они практически одинаковые, моторы у них чуток разные.

Ремонтировать трактора приходилось на улице. Да и какие из нас ремонтники – пацаны есть пацаны. Вот только моторы мы ремонтировали не на улице: в конце хутора были землянки, в которых раньше, в довоенное время, жили люди, приезжавшие в командировки. Мы эти землянки называли «маленькие Рули». Так мы заняли одну из этих землянок и там ремонтировали моторы. Утром приходим, натопим землянку чаканом, и в тепле работаем. С перекурами, конечно ведь во время работы на рубежах каждый из нас научился курить: мы ж уже взрослыми стали!

Отремонтировали мы все трактора, подошла весенняя посевная. Весна 1943 года, ничего же не пахалось. Нас привлекли к пахоте: я трактористом работал. Немного поработали, затем меня вызывает бригадир и говорит: «Езжай с моим помощником Сашкой Куликовым получать в МТС новый трактор. Ты будешь на нем работать. Но езжайте вдвоем».

- Один трактор?

- Да, один трактор нам давали. Все такой же СТЗ. Приезжаем мы с Сашкой в Малоивановку, где находился МТС, находим заведующего мастерской Степана Кузьменко. Заходим к нему с предвкушением получения нового трактора, а он нам говорит: «Ну, пойдем покажу вам новый трактор». Идем с ним по усадьбе, смотрим: нигде не видать нового трактора. Подводит заведующий МТМ нас к куче запчастей и говорит Сашке: «Вот так, Сашка! Из этой кучи вы должны сделать трактор!» Оказывается, эти запчасти вывозили со Сталинградского тракторного завода перед началом боевых действий, когда была такая возможность. А здесь их просто бросали, как хлам, для ремонта тракторов. Заведующий МТМ, который знаком был с Сашкой раньше, говорит: «Назначаю тебя Сашка, старшим, ты знаешь, как трактор из этого собрать. А это кто с тобой?» - «Да кто, тракторист будущий…» - «Ничего, как раз он научится с трактором обращаться!»

А мы с собой харчей только на один день взяли. И жить нам пришлось в конторе: сдвигали столы, на столы бросали наши фуфайки, на них и спали. А днем собирали новый трактор.

- Долго собирали его?

- Да нееет. Там запчасти разные были, недостатка в них не было. А мотор для него собирал моторный цех МТМ. Крана тогда не было, для установки двигателя использовали трактор с подъемником.

Вернулись мы домой на новом тракторе. Работали мы, как правило, по двое. С нами еще и девчата работали, их много было, которые работали трактористами. Наверное, из-за того, что я был исполнительным, наш бригадир как что-то у девчонок не получалось или ломалось, направлял меня им в помощь. Мы каждый день делали тракторам перетяжку подшипников на коленвалу. И он как что, сразу мне: «Николай, вон там, у девчат, перетяни». Я говорю: «А на моем тракторе кто работать будет?» -«Ну ты пока будешь ей делать, а она за тебя будет пахать».

Началась уборка и меня на своем тракторе отправили под комбайн. Это означало, что кто-то из девчонок будет косить комбайном, а я на своем тракторе должен этот комбайн таскать. Раньше же они не были самоходными, как сейчас, а были прицепными. «А кто там комбайнером будет?» - «Лиза Выходцева комбайнером, а Мелова Нюська штурвальным. Но учти, если что, помогай им, они бабы!» Я пожал плечами, сел и поехал.

Приезжаю туда, а они стоят. Комбайн стоит и они стоят. Подъехал, поздоровался. Лиза, которая уже была замужем, говорит: «Ты чего, к нам приехал что ли?», я говорю: «Да, под комбайн послали трактор». Они обрадовались: «Давай, цепляй его! Будешь ехать аккуратно по краю, чтобы за жаткой не оставалось огрехов». Метров сто проехали, они мне машут уже. Остановился: «В чем дело?» - «Глуши трактор, иди сюда». Оказывается, у них в комбайне где-то сзади застучало, загремело и перестал комбайн работать. Полезли вместе смотреть. Оказалось, на транспортере поломались планки. У Лизы были новые планки для замены, только их надо было клепать. Я говорю: «Ну, давай, клепай», - а она: «Нет, клепать ты будешь! Ты пойми, что мы с Нюськой бабы! У нас руки не тем концом лежат, а ты все же мужик!» А тому «мужику» лет было то… Шестнадцатый шел.

Сделали мы, продолжили косить. Кроме комбайнов косили и косилками – «лобогрейками». На этой косилке сидит мужик и на полик кидает. А под ногой у него педаль: когда полик наберется, он тогда «раз!» - переваливается и все сбрасывается в копну. А там уже женщины вяжут снопы.

После того как закончили косить, всех нас вызвали в военкомат. Там определили кто нужен в колхозе. Определяла комиссия, в которую входили председатель колхоза, механик по тракторам, тот самый, который нас учил на трактористов. Это называлось «на бронь сажать».

Председатель комиссии спрашивает: «Кого на брони оставить?», ему отвечают: «Оставьте Гнибедова. Мы знаем, что с ним сделать». Оставили. Из военкомата меня одного отпустили, а остальных в военкомате придержали.

Приезжаю домой: «Что-то меня одного отпустили», а Володя мне говорит: «Николай, ты знаешь что, ты будешь на комбайне молотить снопы». Я говорю: «Как молотить!? Есть же комбайнер. Ты смотри: Лиза – какой комбайнер! Вот она и будет молотить. А я на тракторе буду пахать, да и все». Оказывается, это председатель колхоза решил, что я буду молотить на комбайне.

Подтащили комбайн на быках к старой школе, там я сначала занялся его ремонтом, а потом на нем приступил к молотьбе. Подтащили комбайн к скирде, сверху женщины сбрасывали снопы со скирды, а два старика подавали их в приемную часть комбайна. Вот таким образом обмолотил я весь хлеб к концу декабря 1943 года, закончил прямо перед Новым годом.

- Куда девали обмолоченное зерно?

- Часть сразу государству сдавали, а часть засыпали в колхоз. Из бункера комбайна ссыпали его в специальную телегу в виде ящика и на быках отвозили в зернохранилище.

- Когда работали на сельскохозяйственной технике, проблемы с топливом были?

- Нет. Тогда трактора работали на керосине. А вот комбайны тогда перевели на такой вид топлива как легроин – смесь керосина с бензином. И я не припомню таких случаев, чтобы техника стояла по причине отсутствия топлива, постоянно нас заправляли.

В январе 1944 года, примерно числа четвертого или пятого, опять вызывают нас в военкомат в город Дубовку. Народ уже был настроен так, что всех, кого вызывают в военкомат, обязательно заберут в армию. И опять нас, несколько человек, оставляют «до особого распоряжения».

- «Бронь» на Вас продолжала действовать?

- Да. Но если куда-то потребуются люди в скором порядке, то с меня бронь будет снята. В этот раз, всех кто работали трактористами, зачислили в резерв для бронетанковых войск и отпустили по домам опять заниматься колхозными делами.

В конце января 1944 года мы услышали о том, что прорывают блокаду Ленинграда, а в начале февраля нас снова вызывают в военкомат, только теперь в областной. Дед Илья выделил нам быков, на которых мы погрузили свои вещи и отправились в Сталинград. Причем шли мы все время пешком за быками. Пришли мы в Сталинград к Тракторному заводу вечером, оставили там быков, а оттуда до центра города доехали на поезде. Областной военкомат находился, если мне не изменяет память, в центре города, а уже оттуда нас повезли в Бекетовку.

Ночь мы переночевали, утром подъем, нас построили и пересчитали. Затем начали пофамильно вызывать из строя. Все, кого вызвали, вышли, их построили и увели куда-то. Нас опять осталось человек пять или шесть. Подходит к нам военный и говорит: «Те мужики, которых вызвали, пошли на Ростов, считай, на фронт. А вы остаетесь до особого распоряжения». К вечеру довезли нас обратно до Тракторного и мы пешком пошли домой. Перед этим мы, кого вернули, отдали свои харчишки тем, кто остался на сборном пункте: «Забирайте, мы к себе домой скоро вернемся».

Приходим в Дубовку на колхозный двор, поздоровались с тетей Настей, которая там жила. Она сразу заплакала: «Ребята, ребята! Куда вы идете?», мы гордо отвечаем: «Нас, тёть Настя, до особого распоряжения оставили!» Она опять заплакала: «Завтра вам всем опять в военкомате быть – вашим матерям всем уже вручили повестки и председателю дали распоряжение, чтобы выдал муки для того чтобы вам напекли в дорогу лепешек». Мы оторопели: «Как!?» - «Да вот так! Повестки вас уже ждут дома». А время уже было позднее, десятый час ночи был. Мы посидели, покурили. Ну, чего утра ждать? Харчи мы уже свои отдали, есть у нас не было ничего абсолютно. Тетя Настя предложила что-нибудь приготовить для нас, но мы отказались, зная, что она сама голодная. Решили мы идти в ночь домой.

Я пришел домой в пять часов утра. Мать, увидев меня, заплакала и показала повестку, в которой было написано, чтобы я в семь утра уже должен был в Петропавловке быть.

- Вас собирали не в районном военкомате в Дубовке, а в колхозной усадьбе в Петропавловке?

- Район присылал в колхоз повестки всем призывникам, а колхоз должен был обеспечить доставку призывников до райвоенкомата.

Я лег немного вздремнуть, не раздеваясь, только разулся. Шел уже шестой час, а к семи нам уже надо быть собранными. Только я задремал, мать меня будит: «Вставай! А то другие уже собираются!» Встал, оделся и мы пошли… Опять в Петропавловку, в Петропавловке у деда Ильи уже запряженные быки были.

Когда дошли мы до Дубовки, время уже было четыре вечера. Там деду Илье сказали, чтобы к восьми утра он нас доставил в Сталинград, а там нас уже встретит сопровождающий офицер. Дед Илья сказал, чтобы мы ложились спать, а в два часа ночи он нас подымет, и мы к восьми доберемся до Сталинграда. А это сорок километров нам надо протопать!

Пришли мы в этот раз на Тракторный, а там нас уже ждет сопровождающий, который деду говорит: «Езжай, дед, домой. Они уже домой не придут, а пойдут по направлению». Повезли нас опять в Бекетовку на поезде. Приехали, нас построили, зачитали фамилии и говорят: «Все. Сейчас обед. Потом на трое суток получайте сухой паек и часа в три дня будем вас отправлять». Так что отправили нас разу же в день прибытия. На сборном пункте столько много скопилось народу сталинградского: бабы, старики, все со слезами на глазах – все же прекрасно знали, куда нас, таких молодых, отправляют.

Посадили нас в вагоны. Мы спрашиваем: «Куда?», а нам отвечают: «На Москву!»

- Много вас, сталинградских, было в эшелоне?

- Да практически половина эшелона. Там же еще и по дороге народ собирали. Везли нас в вагонах – «телятниках». В Москву, на Казанский вокзал, мы приехали быстро, буквально вечером следующего дня. Как только эшелон остановился, нам сразу объявили: «На ужин!»

- Где вас кормили?

- В столовой на станции. Когда мы пришли, там для нас уже все было приготовлено. Как только поели, нам разрешили немного покурить и дали команду: «По вагонам!» С нами был сопровождающий из военных и, когда мы снова погрузились в вагоны, он сказал: «Теперь мы секрета не держим. Вы слышали, что наши прорвали блокаду Ленинграда. А поскольку там много полегло наших солдат, то мы едем на подкрепление». И до самого Ленинграда нашему эшелону был «зеленый свет».

Приехали в пригород Ленинграда, разгрузились, проверили по спискам, все ли на месте и пешком пошли до своей части. В часть мы прибыли уже ночью и нас сразу повели в баню. После того, как помылись, нас сразу одели в военное обмундирование.

- Новое обмундирование выдали вам или б/у?

- Нас одели во все новое. Шинели нам дали зеленые, канадские, очень тонкие. Наши шинели были суконные, а эти тонкие шерстяные, их ветром продувало.

Утром подъем, опять построение. Через пару дней спросили, кто из нас дома прошел стодесятичасовую программу обучения.

- Что это за программа такая?

- Когда мы дома были, после того как вернулись из Дубовки, нам сразу сказали, что мы будем проходить стодесятичасовую программу, на которой мы будем изучать винтовку, пулемет и прочее. По балкам мы набегались со всем этим… В общем, начальный курс военной подготовки я прошел еще дома.

- Дома Вам стрелять из винтовки довелось?

- Нет, мы с ними только бегали. Как пехота.

Отобрали, значит, из нас тех, кто прошел дома эту программу и сразу отправили на «точки». А тех, кто не прошел, оставили в части. Тут же нас забирали «покупатели» и отвозили к месту несения службы.

- В какую часть Вы попали служить?

- В 194-й зенитно-артиллерийский полк. Полк наш был сформирован еще до войны и был вооружен 85-миллиметровыми орудиями.

Забрали меня в батарею и попал я на «точку» где-то на подступах к Ленинграду. В расчеты орудий нас, новобранцев, не зачислили, потому что расчеты там уже были укомплектованные и слаженные в работе и нас использовали только для того, чтобы что-нибудь подтащить, например, снаряды.

- Вас сразу на должность не поставили?

- Пока нет, мы просто как помощники были.

Дня через два меня вызывают. Подхожу. Какой-то начальник приехал. «Так.. Гнибедов?» - «Так точно!» - «Тракторист?» - «Тракторист» - «Будешь шофером» - «Да Вы что! Я же машину эту и близко не видал! Даже в кабине ни разу не сидел» - «Посидишь, научишься. На тракторе работал?» - «Работал» - «На «колеснике»?» - «Да» - «Ну, а это еще лучше, чем трактор!»

И тут же меня и еще двоих, отвели на то место, где я потом постоянно нес службу. Идем, а этот начальник говорит мне: «Не бойся. Ты будешь шофером. Ты нам будешь нужен тогда, когда мы будем передислоцироваться. А в остальное время у тебя другой номер будет».

Когда пришли на «точку», сопровождающий доложил начальнику, а тот мне говорит: «Будешь четвертый номер» - «Шофер?» - «Не шофер, а связист. Помощник связиста». Я этому старшему начальнику опять сказал, что на машине я ни разу не сидел за рулем. Он успокоил меня, сказав, что в первую поездку он сам со мной поедет или отправит кого-нибудь из номеров, которые умеют водить. В общем, там с нами особо не разговаривали: назначили и все, как хочешь выкручивайся. В нашем зенитном полку было подразделение прожекторов. Вот в это подразделение меня перевели, я там был вторым шофером. Первый шофер был на прожекторе, а второй шофер водил автомобиль, на платформе которого стоял звукоулавливатель. Наше прожекторное подразделение было помощником для зенитчиков: мы светили, а они стреляли.

В общем, ездил я, несколько раз переезжали на другое место. А там же погода очень плохая! Вместе со мной служил один морячок с Балтики, которого направили к нам служить после госпиталя. Он у нас был связистом, а я у него помощником. Фамилию его я уже не помню, а звали его Женькой. Он мне сразу сказал при знакомстве: «Зови меня Женькой», ну я так его и звал. Но он постарше меня был: он двадцать первого года рождения.

И обычно, как начинается основная работа батареи, так словно раздирает – линия постоянно рвется. И нам с Женькой приходилось ходить на линию и днем и ночью. В одно время прошел такой ураган, что глазом на белый свет взглянуть невозможно было. И опять, как назло, прозвучало: «Связисты, на линию!»

Женька говорит мне: «Пойдем, с теми, кто остается, попрощаемся». Я ему: «Ты чего, Жень, прощаться!? Мы ж на эту линию уже не раз ходили и возвращались!» Он мне говорит: «Коля, ты учти – мы идем на особое задание. Ты видишь, какой шторм идет! Мы с тобой должны исправить линию, даже если погибнем!» В общем, попрощались мы со всеми и пошли.

Туда мы шли по линии: один идет, держась за провод, а второй смотрит по сторонам, прикрывает. По одному нас не пускали никогда ни днем ни ночью. Туда мы прошли под ветер, все соединили, прозвонили линию по аппарату и нам сказали, чтобы мы возвращались. А обратно идти пришлось уже на ветер. Рукавицы у нас уже были мокрые, но держаться ими за линию все равно было надо. Прошли часть пути, все: руки мерзнут, сами мерзнем. Тут встретил нас патруль. Там постоянно прифронтовую полосу патрулировали, ловили тех, кто убегал с фронта. Остановил нас патруль и, видя, что Женька постарше, сразу к нему обратились: «Кто вы и откуда?» Женька дал патрулю наши документы, и мы им объяснили, в чем дело. Начальник патруля посмотрел на нас и говорит: «Да они помороженные все! Вот тут рядом медсанбат – туда их надо отправить». Послал он одного бойца из патруля вместе с нами, чтобы он нас отвел. Санбат действительно оказался недалеко, пришли мы туда и ночью нас с Женькой развели кого куда. Я попал в полевой госпиталь. Там сразу посмотрели, что я обмороженный, раздели меня и стали мной заниматься.

Утром я просыпаюсь в тепле и спрашиваю у медсестры: «А где Женька?» Она мне отвечает: «Какой Женька? Ты к нам попал один, никаких Женек тут не было». Ну и все, остался я один. Вся кожа у меня повздулась, поморожен я был сильно. День я лежу, другой лежу. А тогда коек не было, вместо них были из дерева сделаны лежанки. Рядом со мной лежит мужчина, пожилой уже, лет ему уже может тридцать пять или сорок. Он мне говорит: «Сынок, у тобе дома хто-нибудь е?» Я отвечаю: «Есть».- «Хто? Маты?» - «Да, мать дома» - «А отец?» - «А отец где-то на фронте, не знаю» - «Ты написал бы домой письмо». А у меня кисти расперло во всю ширь, я ему их показываю и говорю: «Чем же я буду писать?» Он говорит: «Сейчас мы сделаем», подзывает медсестру и говорит ей: «Напиши ему домой письмо». А мне объяснил: «Ты ж не вернулся в свою часть, а попал в госпиталь. А твоя часть может дать домой тебе или в твой военкомат сообщение, что ты пропал без вести. А когда они получат письмо задним числом написанное, то они уже будут знать, что ты живой». Медсестра написала за меня письмо, отправила его и пошла моя жизнь своим чередом.

- Из части домой приходила бумага, что пропал без вести?

- В военкомат приходила. Но мать получила мое письмо и поэтому она знала, что я жив. А потом, когда я вернулся из армии осенью 1950 года и пришел становиться на учет, и меня два офицера расспрашивали о службе, то один из них сказал, что я числюсь «без вести пропавшим». Я им объяснил, что я из части попал в госпиталь, а обратно уже не вернулся, поскольку попал в другую часть.

- Долго Вы пролежали в госпитале?

- Недели две, наверное, я пролежал, там долго не держат. В это время меня мазали какой-то мазью в виде крема. У меня руки были сильно обморожены, следы от обморожения на них до сих пор остались. Мне медсестра по секрету сказала, что кисть хотят отнять, но, слава Богу, все осталось. Как-никак, все-таки две руки!

- Как проходило распределение по частям после выписки из госпиталя?

- После госпиталя нас выпускали в специальный сборный пункт, а вот там уже распределяли кого куда.

- Куда Вы попали после госпиталя?

- После госпиталя я попал совсем в другую часть: в 128-ю зенитно-артиллерийскую бригаду. После госпиталя нас сразу отправили в «учебку». Тех, кто уже был в действующей армии, учили недолго – недели две, а потом отправляли в роту.

- «Учебка» была там же, при бригаде?

- Да, при бригаде была. Из «учебки» я вышел уже младшим сержантом. И все, мне навязывают расчет.

- После «учебки» Вы стали командиром орудия?

- Нет. Я стал начальником прожекторной части. Я же в прожекторном подразделении служил в прошлом своем полку и тут попал опять в прожектористы. Но тут меня в «учебке» уже учили на прожекториста. Когда я пришел в роту, то меня сначала хотели поставить на должность старшины, но я отказался, потому что в роте я оказался самым маленьким по росту. Мне говорят: «Будешь тужить, что не согласился» - «Не буду!»

Но, все-таки, командир роты заставил меня быть старшиной роты. Дня через три или четыре пришло нам пополнение и командир роты посылает меня на машине за ними. Кроме моей, там еще две или три машины поехали. Я сначала пытался отказаться, говоря, что я в этом ничего не знаю и не разберусь, но водитель, пожилой солдат, сказал: «Садись, сержант, мы там без тебя разберемся и сделаем все, как надо. Поехали, не тяни лямку!»

Приехали, я глянул: ой, мамочки, а ни одного русского там нету! Они все стоят толпой, что-то бормочут.

- Из Средней Азии пополнение было?

- Нет, чуваши и марийцы были. И при этом по-русски из них ни один не разговаривает! Я шоферу тихонько говорю: «Вот это мы наберем себе сейчас!», а он отвечает: «Наберем!» Построили их, пофамильно списки зачитали, сразу «по машинам» и все, поехали. Привезли в часть, я их построил и докладываю командиру роты. Командир говорит: «Ну вот, они в роте будут, а ты у них старшиной будешь». Махнул я рукой. День-два прошло и это пополнение раскидали по «точкам». Меня тоже отправили. Ротный говорит: «Вот у тебя будет такая-то «точка» вот с такими-то людьми». Я глянул на них и обмер: как я буду с ними разговаривать!? Приказали мне забрать свой личный состав, погрузить его на машину с прожектором и отвезли нас на нашу «точку».

Приехали на место. Я сижу и думаю: «Что же я буду делать? Я же сам недавно с «гражданки», считай, а еще и пополнение учить надо, чтобы они знали и прожектор и звукоулавливатель». Хорошо, что на звукоулавливателе был свой начальник, еще один младший сержант.

- А Вы были начальником прожекторной установки?

- Да. Я был начальником станции «Искатель». А еще были начальники станций «Сопроводитель». Мы должны были поймать цель, а они ее у нас потом перехватывают и ведут дальше.

- Расскажите процедуру обнаружения и захвата вражеской воздушной цели.

- Хочу сразу сказать, что «Искатель» - это не только один прожектор, это целая станция, где, кроме прожектора, был и звукоулавливатель. Мы получаем задание на «точку» обследовать, к примеру, свой западный сектор и сразу разворачиваются в нужном направлении эти рупора. А у «Сопроводителя» был только один прожектор, который вел цель и, если надо было, передавал ее следующему «Сопроводителю».

- Информацию о целях станция получала от кого? От постов ВНОС?

- Нет, она к нам приходила из полка, они нам давали задание. Так вот, расчет звукоулавливателя начинает работу: одни определяют по углу места, другие по азимуту. У них у каждого на голове наушники, а самих номеров расчета привязывают к спинке кресла так, чтобы они затылком касались подголовника. Это делалось для того, чтобы на затылок отдавалось, чтобы было равновесие звука. Перед глазами у них шкала и они рычажком ее настраивают, чтобы совпадали линии.

- После того как они засекли звук, информация передается куда? Прожектористам?

- Нет, там еще начальник звукоулавливателя, а рядом с ним пятый номер сидит, перед которым такая чаша в виде перевернутой полусферы: как будто небо, только перевернутое вверх дном. На этой чаше проходит нумерация: куда, в каком направлении. Потом уже этот пятый номер докладывает начальнику звукоулавливателя, тот мне, а я передаю в прожекторной взвод или сразу в роту. А они передают уже зенитчикам. Но передают только тогда, когда мы четко обнаружим цель. Вся эта информация остается в полку и когда расстояние до цели составит одиннадцать тысяч или девять тысяч метров, нам дается команда «Луч!» и самолет оказывается в нашем луче. Тут уже полк передает на зенитную артиллерию, и зенитчики начинают делать свою работу.

Тяжело мне давалось обучение пополнения. Я ему объясняю, потом спрашиваю: «Ты понял?», а он смотрит на меня и головой машет. Понимаю я, что ни черта он не понял. «Ты слышишь, что я тебе говорю?!», а он опять головой машет. Был у меня в расчете с Украины солдат, только благодаря ему я обучил своих удмуртов и марийцев. Парень этот был постарше меня и он в то время, еще до войны, окончил десять классов, был очень грамотным. И как только я начинал уже злиться после общения с пополнением, я его звал: «Оленичук, ты хоть приди, помоги мне их научить». А они его побаивались: он, как только приходит, сразу начинает их учить через подзатыльники. Командует кому-нибудь из них: «Рассказывай!», тот начинает мякать-бякать, но после общения с Оленичуком они, хоть и плохо, но стали разговаривать по-русски. Они наверняка, хоть и не все, но умели говорить по-русски до призыва в армию, только, почему-то все это не показывали. Тяжелое это было время для меня, когда приходилось их учить. Они же кроме лошади и леса ничего не видали.

- Какой системы прожектора стояли у вас на «точке»?

- Не помню уже марку.

- Прожектора были на собственной платформе или монтировались на машинах?

- На машинах. Как приезжаем на «точку», роем окоп, спускаем туда автомобиль и он там стоит. В расчете прожектора есть первый и второй номер. Первый номер включает и выключает лампы прожектора, которые даю свет. Этот свет затем отражается от большого отражателя и сквозь защитное стекло в виде луча идет к цели. До пятнадцати тысяч метров луч мог бить. А второй номер сидел за штурвалом: если он увидел самолет, он на него наводил лучи сопровождал его.

- Каков был размер прожектора?

- Где-то полтора метра в диаметре. Забыл сказать: у нас был пост управления, который по телефону соединялся с нашей «точкой». Как только «Сопроводители» подхватывали нашу цель, об этом сообщали с поста управления и наша станция «Искатель» отключалась. Прожекторная система бригады была большая!

- Питание ламп прожектора было электрическим?

- Использовался передвижной генератор для выработки тока. На позиции рылась землянка неподалеку от прожектора и в ней ставился этот генератор. Генератор давал 110 вольт.

- Питание от генератора шло только на прожектор или еще и на звукоулавливатель?

- Нет, от него подавали питание только на прожектор и на пост управления. Звукоулавливатель был автономным: у него была своя щелочная аккумуляторная батарея.

- На каком расстоянии от прожектора обычно находился звукоулавливатель?

- Метров двадцать, наверное. Не сильно далеко. Потому что я находился между звукоулавливателем и прожектором. Я ж командовал прожектором целиком и от звукоулавливателя мне передавали все данные.

- Как Вам передавали эти данные?

- Да просто голосом. Телефоном я был соединен только с ротой.

- «Точки» находились на местах постоянно или их могли передвигать?

- Нет, они были постоянными, поэтому оборудовались основательно: окопчики рылись, землянки. Вот только когда передислокация была у всей нашей части, тогда мы снимались с мест и переезжали. А на новом месте опять все оборудовали по новой, согласно нормативам. Я уже сейчас все цифры не вспомню.

В конце войны мы получили вместо этой техники радиолокаторы. Сперва у нас были американские радиолокаторы, в комплект которых входили, кроме самих локаторов, и прожекторы и радиостанции. У них полностью комплект был смонтирован. Вот для обеспечения работы радиолокаторов уже работали дизеля «Листер», которые тоже шли в комплекте со станцией. Когда нам пришли радиолокаторы, я стал начальником радиолокационной установки.

А после окончания войны стала поступать уже наша радиолокационная техника. Мы ее называли «отечественная», хотя официально она называлась РП-15-1.

- Говорят, что ее скопировали с западных образцов?

- Да, она скопирована немного была. Но не полностью, нет. Она сама была на машине, а дизельная установка у нее была прицепная. И мы, когда переезжали, эти окопы теперь не рыли. Но это было, правда, уже в конце 1945 года.

- Ваши прожекторы далеко располагались от зенитных батарей?

- Мы далеко от них стояли.

- Связь осуществлялась только по телефону или еще и по рации?

- И рации тоже были у нас в полку. А телефонная связь была у нас только внутри роты, между «точками». Мы в полк информацию по цели передавали по телефонной линии, а полк с батареями связывался уже по рации. У нас у каждой позиции были свои кодовые номера. У меня была двадцать вторая позиция, хотя позывной был «двадцатая».

Когда закончилась война, мы всю технику смазали, поставили на подставки и разместили под навесами на длительное хранение.

- С 1944 года продолжались налеты на Ленинград?

- Большие налеты были. Немец не давал покоя Ленинграду до тех пор, пока наши его до самой границы не прогнали. Его самолеты все еще летали, бомбили, обстреливали. Иногда на бреющий встанет и пошел…

- Вела вражеская авиация охоту за прожекторами? Пытались их расстрелять и погасить?

- Вплоть до того, что они шли на прожектор, пикировали прямо по лучу. Расстреляет, уворачивается в сторону и уходит. Что ни говори, техника у них сильная была.

- У вас в расчетах женщины были?

- У меня в расчетах женщин не было. А вообще в полку были. Они на рациях сидели, телефонистами были. А в расчетах, даже тех, которые были с моими рядом, женщин не было.

- Каким был возрастной состав в расчетах?

- Когда я приехал, мы как раз набирали молодежь. А до нас были примерно двадцать третьего или двадцать второго года рождения.

- Какое оружие было закреплено за Вами?

- Карабины у нас были.

- Удобно с ними было?

- Так нам потому их и давали. Там, где у нас сидели номера расчета, все было накрыто тентом, вроде как брезентом накрыто от дождя. И мы, когда были на «точках», постоянно с карабинами ходили. А после войны они уже в пирамидах хранились.

- Как с едой обстояли дела в первом полку, в госпитале и во втором полку?

- С едой, я бы сказал, неплохо было. Были консервы, которые нам присылали американцы. Голодать приходилось только в первое время, еще в первом полку, когда у нас была общая кухня и еду развозили по «точкам». А в 128-й мы уже получали из полка продукты на «точку» и тут сами готовили. У меня был пожилой солдат, лет сорок ему, наверное, было уже. Он числился связистом-телефонистом, а сам нам готовил пищу. Мы так решили с расчетом и сделали его поваром.

- Из скольки «точек» состояла рота?

- Во взводе было четыре «точки», а в роте было два или три взвода, я точно не помню.

- Сколько человек было на «точке»?

- Человек десять – двенадцать.

- Кто был старшим на «точке»?

- Начальник станции. У нас им был я.

- Когда Вы увидели первый немецкий самолет?

- Еще в первом полку. Как только я туда попал, сразу стрельба началась. Вот тут мы с ним и встретились.

- Бомбили Ваши позиции?

- И позиции бомбили и город! Все подряд они бомбили! Прожектора светят, а они по какому-нибудь лучу пошли вниз и… Уже позже мы узнали, что у них были защитные стекла такие. У нас их потом тоже стали применять, но позже. Ну, у них техника в те времена сильнее была.

- Жертвы были на «точках»?

- Были, но мало.

- Зенитное прикрытие прожекторных позиций осуществлялось? Хотя бы пулеметное.

- Мы были практически беззащитны. Только карабины у нас из оружия были и все. И укрытий при работе с прожекторами не было никаких, только брезентовые тенты от непогоды.

- Были попытки стрельбы из карабинов по пикирующим самолетам?

- Нет, наше дело - светить. С самолетами зенитная артиллерия без нас управлялась.

- Деньги Вам платили во время войны?

- Деньги платили, но мы их не получали. Все наши деньги шли на государственный займ. Солдатом я получал сорок рублей, а потом уже смотря по должности. Причем на «Искателе» и на «Сопроводителе» получали по-разному.

- Как осуществлялось хозяйственно-гигиеническое обслуживание?

- Мы на «точке» сами и мылись и стирались. Воду брали в ручьях поблизости. Там же болотистая местность и болота соединяются между собой ручьями. А в этих ручьях текла чистая вода, вот ее мы и брали для своих нужд. Даже для питья оттуда брали, ни откуда нам воду не привозили. Санинструктор в роте был, он следил, чтобы у нас с желудками проблем из-за воды не было.

- Чем заполняли редкие минуты отдыха?

- В основном перекурами да разговорами. Ночевали мы в землянке, которая сооружалась рядом с точкой. Обязательно выставлялся часовой, который наблюдал за всем. Да и точка не бросалась: обязательно кто-то из расчета сидел на боевом дежурстве. Потому что нападения были на «точки» и нельзя было оставлять без присмотра, иначе вырежут всех и все.

- Знаменитые «наркомовские сто грамм» вам выделялись?

- Вот в зенитной артиллерии – там было. Но там, считай, зимой они все время на холоде и морозе были. А мы у себя в прожекторном расчете, а алкоголе, можно сказать, «плавали»: нам спирт выдавался для обслуживания станций. Но мы были молодыми, поэтому не употребляли. А кто постарше был – те употребляли, но понемногу. Потому что каждый знал, что в боевой обстановке пьяный – это, считай, погибший.

- Как Вы относились к замполитам?

- Нужное дело они делали. Ведь организаторами были не только командиры. Организаторами были и замполиты, как их называли «политработники». Помню, когда еще были на «рубежах», народ был разобщенным и только политработникам удалось их сплотить.

- Были случаи, когда кто-нибудь самовольно оставлял место своей службы?

- Нет, таких не было. Даже на строительстве «рубежей» не было случаев самовольного ухода.

- Война Вам до сих пор снится?

- Вы знаете, мне до сих пор иногда снятся та толпа чувашей, которые по-русски не понимают, а лопочут что-то по-своему. Будто мне опять предстоит с ними работать. У меня же в расчете были преимущественно чуваши и марийцы. Это потом уже пришло еще пару русских, откуда-то из-за Урала.

А земляков у меня, как таковых, не было нигде. Уже после войны, когда мы прибыли на расформирование, я попадаю в Подмосковье. Там, в поселке Чернево стояла прожекторная воинская часть. И вот, когда мы вечером прибыли туда, нам говорят: «Располагайтесь». Заходит офицер, спрашивает: «Сталинградские есть тут?», я говорю: «Есть!». Он спрашивает: «Как фамилия?» Я назвался. Он: «Ты откуда? С района? Какого?» Я говорю: «Дубовского». Он так задумчиво спрашивает: «Дубовский? И я дубовский, с Лозного». А Лозное от меня было рядом, всего в десяти километрах. Говорю ему: «А я с Петропавловки», - «О! Земляк!». Подбежал ко мне, обнялись мы с ним. Оказалось, он в этой части служит командиром взвода, и он меня и моего друга утащил ночевать к себе во взвод. А у меня был друг, Герман Сергеевич Сергиевский. Посидели мы с ним вечером, конечно, а потом вернулись к себе в подразделение, а то мало ли что, вдруг решат, что мы дезертировали.

Только мы пришли, как объявили построение. Сформировали из нас команду и посадили в поезд, который шел в Истру. Больше я этого лейтенанта и не видел. Потом у меня в части появился другой земляк – капитан Хижняк из Ростова. Он дважды был в штрафном батальоне. Во второй раз они там то-то важное у немцев забрали и его восстановили в звании. А когда он первый раз попал в штрафбат, он был майором и его разжаловали.

- Как с награждениями в части дела обстояли?

- Нас наградами не баловали.

- У Вас медаль «За оборону Сталинграда». Где и когда Вам ее вручили?

- После войны мне ее вручили. За работу на «рубежах». Я становился в военкомате на учет после демобилизации, а мне ее и вручили.

- Какой эпизод в Вашей фронтовой жизни Вы считаете самым страшным?

- Хороших эпизодов было мало, а страшных много было. Самым страшным, наверное, можно считать тот, когда мы обморозились. Я ведь мог тогда и концы отдать.

- Лично у Вас к немцам во время войны какое отношение было?

- Полная ненависть была.

- А сейчас? Если, к примеру, посадить рядом с Вами немецкого ветерана?

- Мне он и даром не нужен! Что Вы думаете, они со своими потомками нам благо будут делать что ли? Это мое, конечно, мнение. А может я и не прав.

- Как Вы узнали про Победу?

- Мы в это время находились на «точке». Там у нас связь поддерживалась с ротой. Мы, конечно, узнали об этом позже, чем все. По ротам сообщили об этом только часа в три или четыре утра.

- Как праздновали Победу? Салюты давали?

- Давали. Стреляли немного. Ведь все были рады такую тяжелую войну перенести. Я бы не пожелал никому больше такой войны.

Интервью и лит. обработка: С. Ковалев


Читайте также

Стою я, значит, перед этим врачом и говорю поляку: «Переведите. Я, советский медик, выполняя клятву Гиппократа, буду работать с вами в этом госпитале». Он перевел этому немцу мое обращение, а тот встал и по-своему заговорил, а поляк мне все переводит. Немец, а его звали Николас, говорит мне: «Я – немецкий хирург, главный врач этого...
Читать дальше

Часто вспоминаю то кукурузное поле под селением Шерет, по которому проложили дорогу для техники, даже не убрав трупы. Из грязи торчит то рука, то нога или только шинель. До сих пор не нахожу объяснения: почему трупы неприятеля какие-то вытянутые, а наши погибшие — почему-то в основном скрюченные. Запомнилось ощущение, когда...
Читать дальше

Особенно было тяжело первые месяцы войны, когда нам пришлось под сильным натиском хорошо вооруженных подготовленных сил противника вести отступление по всем фронтам, оставлять города и села, с болью в сердце отходить на новые, не подготовленные к военным действиям рубежи. Даже оставлять раненных товарищей, так как выносить...
Читать дальше

В пехоте я был около месяца, собственно, бой за Чаусы для меня был единственным боем в пехоте. После Чаусов у нас были большие потери, много погибло разведчиков и связистов. К нам в роту пришел старший лейтенант-разведчик, и стал отбирать ребят. Я ему говорю: «Возьмите меня в разведку. Я маленький, везде пролезу», – во мне роста...
Читать дальше

В больнице холодина. Когда возвращался, то проходил по двору и вижу штабеля дров. Почему же они не топят больницу? Что это за дрова? Полтора метра высотой уложены штабелями голые трупы. Результат работы больницы. Просто штабелями. На ногах написано кто.




Читать дальше

Три месяца мы «кантовались» вдали от войны. Там вручили мне медаль «За боевые заслуги». В то время эта медаль еще котировалась в солдатском восприятии, но после сорок третьего года, когда этой медалью стали награждать ППЖ и обозников, эту награду уже называли -« за тыловые заслуги» или «за половые услуги»...В курских боях наш...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты