Медики

Через несколько дней приехали под Смоленск, и с первых же дней начались бои. С утра начали бомбить, одни самолеты улетают другие прилетают. Сразу же появилось очень много раненых. У первого раненного к которому я подошла, была почти оторвана рука, я стала шину накладывать, как опять закричали «воздух», я рядом легла и бинтовала. Потом второй, третий, и уже со счета сбилась… Чуть стихло мне говорят: «Мария, что с тобой?» Я глянула, а у меня все штаны в крови, даже не почувствовала сначала, что мне осколок в ягодицу попал.

Раненые поступали день и ночь. Ужас, не дай Бог кому-то снова видеть это своими глазами. Надо отдать должное, что каждого раненого всегда регистрировали. У нас были специально выделены регистраторы, грамотные девушки-санитарки.

Особенно при наступлениях раненые поступали к нам нескончаемым потоком. И осколочные, и пулевые ранения. Только одну партию приняли, как приезжает следующая буквально через пару минут. Отовсюду слышатся охи и стоны. Не дай Бог войны снова.

И когда раненые поступали, страшно становилось от одной мысли о том, как  они все это на передовой перенесли. Начнешь развязывать раны, а бинты  присохли к коже от крови, боишься даже трогать их, ведь раненым больно  при этом. Они, видя мое состояние, сами говорили: «Открывай, открывай,  развязывай, так надо!» Подбадривали еще.

Многие события войны вышли из памяти, но хорошо запомнила, как нашему  капитану Жене Бирюкову оторвало ногу, и я потащила его в медсанбат.  Говорю его командиру, майору, что нужно срочно делать переливание, так  как капитан потерял много крови. Очень плохой пульс, сердце почти не  бьется, а майор отвечает: «Чижик, кровь так и не прислали, хотя я  столько раз давал заявку, но так и не привезли». Как нет?! Тогда я  отдала ему свою кровь, хотя сама еле на ногах стояла. Сделали прямое  переливание: меня положили на доску на два стульчика, а рядом Бирюкова.  Провели трубку, и кровь потихоньку пошла к капитану.

Стала санинструктором стрелковой роты. Только прибыла, и через неделю в  бой пошли. Полк стоял в обороне, и в бой пошли. Много было раненых. И  потом же немцы отступали, они же на машинах, а наша пехота топала  пешком. Они быстро удирали. И при этом еще и отстреливать. Из-за больших  маршей у солдат постоянно были мозоли на ногах. Это же не дома, где-то  ноги вымыл и перевязал их. Иногда шагали по 50-60 километров в сутки. Во  время боя вытаскивали раненых мужчины-санитары, в ямку утаскивали, а мы  перевязывали. Всего на полк было четыре девушки-санинструктора,  остальные мужчины.

Там ничего не было приспособлено. Операционный стол был кое-как из досок  сделан, делали его только с тем расчетом, чтобы он был пошире.  Электричества не было: в госпитале горели вот такие немецкие  плошки-светильнички. И вот, когда врач оперировал, я держала этот  светильничек. Целые сутки так работала. Как раненый поступал, так сразу  надо было ведь что-то делать: нельзя же было раненого оставлять, как  говорится, с выпущенными кишками. И вот, бывало, стоишь, держишь эту  плошку, а у самой руки дрожат, ноги трясутся: и от усталости, и от  нервного напряжения.

А в 1942 году недалеко от госпиталя упала мощная бомба,  так взрывной  волной выбило дверь в ту палату, где я находилась, после чего поднятой  бомбой землей меня сильно ранило. Я получила ранение головы,  позвоночника, и мелкие осколки впились пальцы на правой руке. Вскоре на  руке началась гангрена, и ее хотели ампутировать, но тут вмешался  Алексей Александрович Голосов, который наш госпиталь как хирург  эвакогоспиталей Ярославской области, и тем самым мне руку спас.

Я сразу же подбежала к зенитчицам и сказала: "Дайте мне машину. У меня начальник госпиталя раненый". Они мне сказали: "Хорошо! Но вы и нашего одного возьмите тогда". Договорились. Я положила нашего начальника госпиталя в кузов машины. Но там много еще свободных мест оставалось. Я решила этот шанс использовать и громко так крикнула: "Кто может прийти еще и сесть в машину? Места в кузове есть!!!"

Причем шло так много раненых, что мы заложили не только те дома, что нам разрешили, но и всю деревню. Дальше надо отправлять в тыл, а не на чем. Тогда делали так: брали красный флажок, выходили на улицу, вроде как патруль, останавливали машины, возвращающиеся с передовой. И пока санитар договаривается с шофером, никто ведь не хотел брать раненых, я тем временем таскаю их в кузов. И выйдет шофер от нашего санитара, а у него уже полный кузов раненых. Тогда ему некуда деваться, ведь они уже не выйдут, раз сели, и не вытолкнет он их. Только таким путем и эвакуировали.

Оттуда перебрались под Тулу в 1942 г., где мы снова госпиталь развернули, я попала в отделение для тяжелораненых, там постоянно проводились операции, мы не спали и не ели. Немцы постоянно добавляли нам работы, т.к. пытались сбросить на госпиталь "зажигалки". На операциях обязательно использовались антибиотики, пенициллина еще не было, в основном сульфидин шел в дело. Делали как общий, так и местный наркоз, я из операционной не выходила, как одна операция заканчивается, то другая начинается. К счастью, доктора были хорошие, сильно помогали раненным бойцам.