Паннова (Алексеева) Анна Ивановна

Я родилась 15 июля 1923 года в деревне Беливцы Вяземского района Смоленской области. Мать я не знаю, она умерла, когда мне исполнился один годик. Отец работал плотником на железной дороге. У меня были сестры Маруся, Катерина и Дуся. Меня как самую младшую воспитала тетя. Так получилось, что отец никак не мог жениться. Он вроде бы хотел найти жену, потенциальных мачех в дом приводил. Но те как посмотрят, что у него четверо девочек, тут же отказываются. И уезжали. Меня взяла отцова сестра и содержала до самого совершеннолетия. Запомнилась мне коллективизация в 1929 году. Были раскулаченные. Не скажу, что это зажиточные люди. Обыкновенные сельские работяги. В нашей деревне жили Устиновы, у которых было четыре сына. Они сами трудились в поле, наемных работников не использовали. Но их раскулачили. Трудно объяснить, как принимались решения в то время. В 1932 году случился неурожай. Нас спасал огород со своей картошкой и тетина корова. Также держали поросенка. По Беливцам ходили голодные люди из Брянской и других областей, просили хоть одну картошину. Я пошла в школу. Окончив семь классов, поступила в педагогическое училище, располагавшееся в городе Вязьма. После окончания первого курса училище стали переводить в другой город для переформировки в институт. Второкурсников распределяли по всей области. Меня направили в город Духовщина Ярцевского района, где я окончила педучилище. Получила направление на работу. 21 июня 1941 года организовали выпускной вечер. На следующий день сидели на вокзале в городе Ярцево, и тут по радио объявили о начале войны с Германией. Наши мальчишки тут же побежали в военкомат. От такого известия у всех упало настроение. Страшное явление. Ужас, что было. В деревнях и городах пошли плач и слезы. 15 августа 1941 года вяземское роно отправило меня на работу в ленинскую школу. Первый раз поехала и опоздала на встречу с директором Чистяковым. Он мне отказал из-за этого в месте. Сам директор имел пятерых детей и не был призван в Красную Армию. Вечером вернулась обратно в роно. Плачу. Спасибо Марии Соколовой, работавшей в отделе кадров. Она мне написала на направлении: «Немедленно принять». Вернулась в школу. Стала работать. Неподалеку от нас располагалась трасса Минск-Москва. По ней сплошным потоком ехали мирные люди, спасавшиеся от оккупации. На телегах сидят ребятишки, к бортам привязаны коровы. Слякоть и дождь. Все едут на Москву спасаться от врага. Трудилась до сентября 1941-го. Копали окопы около школы с детьми, чтобы спастись от бомбежек. Уроки проводили, а затем в одно прекрасное время, когда мы около школы продолжали какие-то земляные работы, шел по своему пути какой-то военный и остановился около нас. Остановился около ребятишек и сказал: «Если вы до вечера не уйдете, то попадете к немцам». Неподалеку от школы проходил «большак». Мы, дурочки, не знаем, что дальше делать. Детей по домам распустили. В полукилометре стояла воинская часть. Пришли туда, там все свертывается. Спрашиваем: «А вы что, отступаете?» Солдаты объясняют, мол, они дислокацию меняют. И все. Пришли домой, я жила на квартире у хозяйки, которая воспитывала двух ребятишек. Напекла она мне лепешек по-русски. Причем посадила лепешки в печку, чтобы они дошли. После собрались у дороги, все молоденькие учителя и директор вместе с нами. Едут какие-то машины, под черным тентом. Не знаем. И тут увидели свастику. Но тогда еще не знали, что это такое. Даже подняли руки, чтобы нас взяли с собой, потому что отступать на Москву надо, а это далеко. Думали, подвезут. Но военные с бортов смотрели на нас исподлобья и молча ехали дальше. А когда мы увидели танки, то поняли, что это немцы. Начали отступать всем коллективом. Пешком шли, ночевали в землянках, повсюду вырытых для того, чтобы прятаться от бомбежек. Я, дурочка, все время тащила с собой чемодан, ведь родная тетя на работу в школу мне с собой дала и одеяло, и пальто, и все на свете. В итоге совсем выбилась из сил и оставила его у какой-то хозяйки. Договорилась, что как война кончится, если я смогу вернуться, то заберу чемодан. Хозяйка его в подпол поставила. Шли и ехали на попутных подводах. Кто дошел до своих родственников, те остались. Остальные снова шли и ехали. Внезапно на пути нам встретилась сибирская часть. Эвакоприемник № 24. Сибиряки люди крепкие и выносливые. Пошли к комиссару, мужчина приятной внешности. Он нас встретил с радостью, как услышал историю о скитаниях. Говорит: «О, девчата, да вы же грамотные! Поехали с нами!» Я с подружкой из Вязьмы решила остаться при эвакоприемнике. И с октября 1941 года отслужила в нем по декабрь 1945-го. Сначала нас оформили как сандружинниц. Потом зачислили в штат. Мы были красноармейцами. Как грамотная я вела всю медицинскую отчетность и учет. Она была очень строгая. Ежедневно заполняли форму 4-ООВ, которая касалась поступления раненых и больных. Всегда указывался характер ранений. Отправляли выше по инстанции. Усредненные данные давали за месяц по форме № 11. Кроме того, в мои обязанности входило написание извещений родственникам в случае смертей раненых. Наш эвакоприемник располагался после передовой сразу же за медсанбатом. Буквально в нескольких километрах. К нам привозили раненых, которым уже оказали первую медицинскую помощь. Мы их распределяли дальше по эвакогоспиталям, располагавшимся от нас в 2-3 километрах. Тяжелораненых отправляли в тыл на поездах. Сначала воевали на западном направлении. Потом перебросили на Карельский фронт, стояли в районе Петрозаводска. Раненых размещали в больших палатках, в которых можно было поставить двухъярусные нары на пятьдесят человек. Легкораненые лежали на верху, а тяжелораненые – внизу. При развертывании всех палаток у нас чуть ли не деревня получалась. Раненые поступали день и ночь. Ужас, не дай Бог кому-то снова видеть это своими глазами. Надо отдать должное, что каждого раненого всегда регистрировали. У нас были специально выделены регистраторы, грамотные девушки-санитарки. Особенно при наступлениях раненые поступали к нам нескончаемым потоком. И осколочные, и пулевые ранения. Только одну партию приняли, как приезжает следующая буквально через пару минут. Отовсюду слышатся охи и стоны. Не дай Бог войны снова. Из Карелии мы поехали на Дальний Восток. Добрались до Кирова, там находились некоторое время на отдыхе. Потом перебросили на границу с Манчжурией. Стояли неподалеку от Улан-Батора. Рядом располагался большой колодец. Мы там брали воду. 9 мая 1945 года встретили День Победы. Уже накануне вечером 8 мая узнали по каким-то источникам о капитуляции Германии. Такая радость. Все целовались и обнимались. Организовали праздничный ужин. Последнее место службы находилось в Китае, точнее в Манчжурии. Стояли в Мукдене. Советско-японская война быстро закончилась. 2 сентября 1945 года Япония капитулировала. Нас отправили домой 25 декабря 1945 года. Ехали от станции Борзя через Москву в Смоленск. - Много ли поступало больных в эвакоприемник? - Нет. По сравнению с ранеными намного меньше. Ни разу не принимали больных сыпным или брюшным тифом. И малярии не было. В основном поступали с ангиной или воспалением легких. На больных я заполняла отдельную страницу в ежедневной форме. Первая страница – это раненые, вторая – больные. - Как со вшами боролись? - Раненые прибывали страшно завшивленными. Бывало, что рубаху двумя пальцами берешь, и не найдешь чистого места без вошей. Это ужас. Для дезинфекции у нас была специальная прожарочная машина. В нее складывали все белье, она топилась до большого градуса, и жара убивала вшей. Думаете, они только у раненых и больных были? И мы от них подхватывали. Хорошо хоть, что за этим всегда следили. - Среди медперсонала в эвакоприемнике случались болезни? - Бывало. Сама с высокой температурой как-то лежала недели две. Но это редко происходило, ведь медперсонал, в большинстве своем сибиряки, были выносливые и крепкие здоровьем. Изредка кто подхватывал простуду. Не больше. - Перебои с перевязочным материалом случались? - Бинтов хватало, но их часто стирали. На саму рану всегда накладывалась чистая повязка, которую не только стирали, но еще и гладили, и сворачивали, как положено. - Вам выдали форменные военные юбки или в брюках ходили? - Юбки выдавали, четко подогнанные по размеру. Также пилотку и гимнастерку, на зиму еще шапку и полушубок. Валенки на ноги и военные варежки с одним указательным пальцем. Летом на ногах у девчат были кирзовые сапоги, а вот у всех солдат в хозвзводе – ботинки с обмотками. - Смертность среди раненых была большая? - Нет, что вы, далеко не каждый день умирали. Надо отдать должное, несмотря на войну, всех хоронили как положено. Если стояли где-то около поселка, то использовали гражданское кладбище. Если рядом нет поселения, то в могиле посреди поля или опушки. Одевали умершему чистое белье, заворачивали тело в простынь. К этому относились очень добросовестно. Где как получалось: и братские могилы рыли, и индивидуальные. - Под бомбежки попадали? - На эвакоприемник бомбы ни разу не падали. Вот санитарные поезда могли бомбить. - Какой транспорт использовался в эвакоприемнике? - У нас были грузовики для раненых и подводы в хозвзводе. В основном мы передвигались на грузовиках. Сначала на ЗИС-5, затем на американских «Студебеккерах», которых появились попозже. Последние помощнее наших, но все равно, когда мы поднимались на Большой Хинган, то сами помогали ленд-лизовским грузовикам подняться наверх. - Как кормили? - В основном неплохо. Но иногда и не хватало. Другой раз дадут нам селедку, причем голову не отрезали. С картошкой поужинаешь. Лежишь на койке и думаешь, хоть бы поскорее завтрак был. Но голода никогда не чувствовала. Выдавали ленд-лизовское сгущенное молоко в больших банках. Американскую тушенку и бекон также кушали. На обед всегда готовили и первое, и второе, и третье. Все как положено. У нас у каждой были котелки и ложка с металлической кружкой. Молодые, выносливые. Защищали свою Родину, поэтому на еду внимания не обращали. Кстати, праздничные обеды всегда организовывали на 23 февраля и 8 марта. Что для солдата праздник – лучше обеда ничего не надо. - Художественная самодеятельность в эвакоприемнике проводилась? - Нет, разве что, разве что при переезде с места на место песни в дороге пели. Зато регулярно привозили различные военные кинофильмы. Мне особенно запомнился «Небесный тихоход», увиденный в 1945 году. А вот ансамбли песен и плясок к нам не наведывались, они в большие соединения и по госпиталям ездили. - Доводилось оказывать помощь раненым немецким военнопленным? - Да, крайне редко, но было дело. Они лежали в отдельной палатке, и за ними ухаживали точно так же, как и за нашими. - Как относились к партии, Сталину? - Очень хорошо. Только и кричали, что: «Ура! Ура! За Родину! За Сталина!» Патриотизм был на высочайшем уровне. Настрой единый. У нас был один мальчишка связным, подобрали его где-то, и он стоял на позициях войны до победного конца, чтобы с мамой в мирное время жить вместе. Исключительный патриотизм. - К замполиту как относились? - Хорошо. Наши военные начальники вообще были порядочными людьми. Понимающими. В целом на фронте была очень большая дружба. Со мной служили чуваши, татары, мордва. Мы как браться и сестры друг к другу относились. Поэтому и выиграли войну. Патриотизм и сплоченность – две главных составляющих Победы. - С особым отделом довелось столкнуться? - Был один, прикрепленный к эвакогоспиталю. Он спрашивал у начальников что-то, с нами дела не имел. - Как вас встречали китайцы? - Отлично, все время кричали: «Шанго! Шанго!» Руки вверх поднимали от мала до велика в качестве приветствия. Бежали на радостях рядом с нашими машинами. После демобилизации вернулась домой. Работала учительницей химии и географии. В 1963 году переехали в Крым. Облоно отправило в районо, оттуда сразу в село Скворцово, которое тогда относилось к Сакскому району. Преподавала географию в местной школе. Вышла на пенсию в 1978 году. Награждена орденом Отечественной войны II степени в честь 40-летия Победы. № наградного документа 81.