Связисты

Горят танки. При попадании – в танке десятки снарядов есть. Попадает в него враг, в танк – запасы взрываются, и вот трёхтонная верхняя броня с пушкой взлетает кверху и падает в сторону. Никогда – ни до, ни после – я таких вещей не видел, как это. Танки горят. Люди, если имеется возможность, подбитый танк восстанавливают: слезают, пытаются его восстановить… и наши, и немцы. Выскакивают – и начинают борьбу с теми врагами, которые попадаются им в этот момент тоже на поле боя. Бьются, кто чем может: лопатами, личным оружием, которое у них имеется, вплоть до непосредственного сражения друг с другом. Всё горит, запах кругом. Запах страшный, неприятный: горелой резины, горелого человеческого тела над этой территорией. Жара, ни облачка. Жарко, пить надо, воды надо...

Полоса нашего наступления пролегала в пойме реки Ветьма, серьёзной, естественной преграды на пути к цели. Заболоченная местность, местами – непроходимые болота, леса с частыми, иногда сплошными, завалами вековых сосен, бездорожье. К тому же в эти дни пошли холодные проливные дожди, сопровождаемые порывистыми ветрами. Стали непроходимыми имеющиеся грунтовые дороги. Тылы отстали. Большую часть этого 40-километрового участка пути до Десны всю технику пришлось продвигать с людской помощью. А на их плечах личное оружие, боеприпасы, продовольствие. В редкие погожие дневные часы – бомбёжка немецкой авиации.

В пехоте я был около месяца, собственно, бой за Чаусы для меня был единственным боем в пехоте. После Чаусов у нас были большие потери, много погибло разведчиков и связистов. К нам в роту пришел старший лейтенант-разведчик, и стал отбирать ребят. Я ему говорю: «Возьмите меня в разведку. Я маленький, везде пролезу», – во мне роста полтора метра было. А старший лейтенант говорит: «Мне надо, чтобы ты пленного фрица нес», – так что меня не взяли. Потом к нам пришел старшина-связист, который взял к себе в роту связи, во взвод линейщиков.

Форсировали Сиваш в ноябре 1943 года. Холодно страшно. Ноги замерзали  насмерть. Вода соленая. На плацдарме нигде нельзя было развести даже  маленького костерка, ведь ни одной веточки в округе. Нормальную землянку  не выкопаешь, ютились в окопчиках. Немцы часто бомбили. Старались  скинуть нас обратно в Сиваш. Уже весной в апреле 1944 года началось  наступление на Крым. Ужасные и ожесточенные бои в основном шли под  Ишунью, а дальше войска рванулись вперед. Мы, связисты, двигались следом  за наступающими пехотными частями.

Форсировали множество рек. В том числе по льду переправлялись. При  форсировании Немана командир меня вызывает и говорит: «Бери две катушки и  с группой разведчиков идите к мосту. Форсируйте по нему реку и там  окопайтесь». Мы все сделали, разведчики, человек восемь или десять, шли  впереди. Сзади мы вдвоем, связисты. Только перешли мост, как раздался  взрыв, середина моста упала в воду. Мы остались на той стороне. По  счастью, кабель уцелел.

Обычно в соответствии с установленным порядком при прокладке новой линии  связи выходим вдвоем с товарищем, тогда я вышел с Виноградовым из  Ростова, у одного катушка провода закончилась, тогда второй начинает  тянуть, я же беру, зачищаю провод и связываю первый и второй. Пока я  крутил-вертел, так увлекся, что ничего не слышал, Виноградов ушел  вперед. Смотрю вокруг, а нет товарища, думаю, где же он, ни балки, ни  леса вокруг, везде открытое пространство. Подошел ближе – оказалось, что  или мина, или снаряд попал прямо в него и разнес все на свете.

Снова залп «Катюш». Мир раскалывается на части и рушится в бездну.  Трудно дышать. На вершине холма жарко пылает тригонометрический знак. В  десяти шагах от меня словно факел из земли торчит фюзеляж  неразорвавшегося РС. Придавая окружающей меня картине вид полного  безумия, из направленного вверх крылатого сопла в небо бьет сноп огня,  искр и черного дыма.

Я вам отвечу предельно честно. Меня Советская власть хоть и поморила  голодом в мои юные годы, но вырастила искренним «твердолобым» патриотом.  Всю войну я свято верил, что мы победим, даже в сорок первом, когда все  вокруг иной раз летело в тартарары, и когда немецкие танки давили нас в  чистом поле за Первомайском, и я думал, что жить мне осталось считанные  мгновения. И когда мы шли, голодные, оборванные по немецкому тылу,  имея, в лучшем случае по одной обойме на винтовку, и сухарь на троих, но  шли к своим, не закапывая документы и не снимая форму, потому что  знали, что надо сражаться и что мы будем воевать до последнего патрона.

Когда мы прибежали туда, я пришел в ужас. Здания – как не бывало!  Воронка в земле – огромная! Я не помню ее глубину и диаметр, но она была  очень большая. Кругом на большом расстоянии разбросаны вперемежку  деревянные обломки, куски кирпичной кладки и тела погибших. Естественно,  первым делом мы стали выносить оттуда еще живых. Подошла санитарная  машина, и им стали оказывать первую помощь. Мы также вынесли трупы,  которые смогли разыскать. В общей сложности, полк потерял от этой бомбы  около 50 человек или больше, уже не помню точно, большая часть из них  были женщины, в их числе была и одна из самых опытных телеграфисток –  Тамара Сушкова.

И тут я узнал, что капитуляция – непростая вещь. Нужно было договориться  немецкому командиру дивизии и нашему комдиву генерал-майору Ивану  Петровичу Беляеву о том, где вражеские орудия поставить, где пулеметы  сдать, куда положить стрелковое оружие, как разминировать проходы на  нейтральной полосе. Для этого командиры должны были между собой говорить  по телефону. Тогда с нашей стороны формируется группа связистов, в  которую вошел я и Паша Тананыхин. И мы с двумя катушками пошли за  немецким парламентером в штаб дивизии к генералу. Я скажу, что операция  была для меня не очень приятная. Конечно же, большинство немцев  радовалось тому, что наступил конец войне, что они остались в живых. Но  среди них попадались и настоящие эсесовцы, которые хотели драться до  конца. А самое страшное – это были наши, бандеровцы, власовцы, и  литовцы. Они были очень недовольны капитуляцией и страшно боялись, что с  ними теперь будет.

Едва мы выехали на открытое место, как вдруг из-за камышей был открыт  огонь из крупнокалиберного пулемета. Мгновение – и мы все оказались на  земле. Я лежал на земле, не двигаясь, прижавшись лицом к земле, нервы  напряжены. Не помню, сколько времени я пребывал в этом положении.  Наконец я осмотрелся и услышал, как пули вонзались впереди меня в землю,  в нескольких сантиметрах от меня. Опомнившись, я осмотрелся вокруг и  увидел лощину. Не поднимаясь, я начал переворачиваться и очутился в  ямке. Во рту песок. Я начал приходить в себя, ибо подобных испытаний мне  не приходилось испытывать, когда в тебя прицельно стреляют. Это было  большое нервное потрясение.

А потом я ко всему привык: смертельная опасность стала рутиной и о возможной или неминуемой смерти у нас никто во взводе разговоры не вел. Страх какое-то время все равно оставался в подсознании, иной раз попадешь под обстрел из шестиствольных минометов или в очередной раз в чистом поле под бомбежку - становилось неуютно. Бомбят нас беспощадно, а окопаться… - уже не успеть, и нет спасения от осколков. Зенитного прикрытия нет, авиации нашей тоже не видно, так хоть "караул кричи"…