Связисты

Горят танки. При попадании – в танке десятки снарядов есть. Попадает в него враг, в танк – запасы взрываются, и вот трёхтонная верхняя броня с пушкой взлетает кверху и падает в сторону. Никогда – ни до, ни после – я таких вещей не видел, как это. Танки горят. Люди, если имеется возможность, подбитый танк восстанавливают: слезают, пытаются его восстановить… и наши, и немцы. Выскакивают – и начинают борьбу с теми врагами, которые попадаются им в этот момент тоже на поле боя. Бьются, кто чем может: лопатами, личным оружием, которое у них имеется, вплоть до непосредственного сражения друг с другом. Всё горит, запах кругом. Запах страшный, неприятный: горелой резины, горелого человеческого тела над этой территорией. Жара, ни облачка. Жарко, пить надо, воды надо...

На маленькой рыбачной лодке нас плыло, наверное, пятнадцать или двадцать человек. Мы зашли в одну деревню и вдруг попали под вражеский обстрел. Многие мои товарищи испугались. Но я не растерялся и решил обойти с другой стороны деревню, чтобы узнать, кто так внезапно по нам ударил. Тем более, что мы должны были немцев атаковать. Дело происходило ночью. Со мной находился Леонид Маркелов, мой земляк из Нарва-Йыэсуу, которому я сказал: «Ты иди обратно, а я пойду в тыл узнать, откуда стреляют и атакую их гранатами». А у меня как у разведчика имелась хорошая граната Ф-1, которая насмерть поражала людей буквально в радиусе 25 метров. Как разведчик я умел ею пользоваться. Немцы ничего не заметили.

Нас было человек пятнадцать, шли мы из деревни, прошли километра три, подошли к мосту, через замёрзшую речушку, только сунулись, нас немцы обстреляли с двух сторон, в общем, попали в засаду. Пришлось залечь в кюветы, по тому, что немцы стреляли из пулемёта. А это было часов в пять дня, и пролежали мы в этих кюветах до самого утра, пока не подошел пехотный батальон, и не выбил немцев. Всю ночь с радиостанцией пролежал я, а мой начальник радиостанции старшина Свечной, хватанёт из фляжки спиртяжки, отползёт и ходит, греется. А я замерзал - околел до того, что больше уже ничего не соображал. Когда выбили немцев, нас опять вернули в деревню. Чтобы я согрелся, на меня повесили и передатчик и питание, а я уже и говорить не мог. Сколько прошли, до привала, не знаю. Сели все, посидели, подъём, пошли. А я был самый последний и остался сидеть, никто не обратил на меня внимания. Шел снег и я заснул, потому что всю ночь не спал, и закоченел.

Связь проходила в районе противотанкового рва, по бывшей немецкой  обороне. Всё было заметено снегом, и в одном месте было очень рискованно  находиться, там охотился немецкий снайпер, и приходилось передвигаться  ползком или в темноте. Когда снег стал таять, обнажилось очень много  противотанковых мин. И мы, оказывается, по этим минам ходили! Но  рассчитаны они были на вес танка, а бойцы все-таки полегче, поэтому  обошлось без потерь.

Обычно в соответствии с установленным порядком при прокладке новой линии  связи выходим вдвоем с товарищем, тогда я вышел с Виноградовым из  Ростова, у одного катушка провода закончилась, тогда второй начинает  тянуть, я же беру, зачищаю провод и связываю первый и второй. Пока я  крутил-вертел, так увлекся, что ничего не слышал, Виноградов ушел  вперед. Смотрю вокруг, а нет товарища, думаю, где же он, ни балки, ни  леса вокруг, везде открытое пространство. Подошел ближе – оказалось, что  или мина, или снаряд попал прямо в него и разнес все на свете.

Под Кингисеппом в 1941 году жуткие бои были. Вот там шла дорога от Касколова до канавки, которая там проходила. Так там у дороги было столько трупов наложено! Я там как-то один пробежал. И смотрю: сумка полевая такая лежит. Я сумку схватил да карту достал. В этой сумке были документы на оперуполномоченного НКВД Рийса. Уже когда сюда в Эстонию с Курляндии мы пришли, тогда я отдал эти документы туда, в НКВД. И так меня больше не спрашивал никто об этом ничего. А карта осталась.

Когда мы прибежали туда, я пришел в ужас. Здания – как не бывало!  Воронка в земле – огромная! Я не помню ее глубину и диаметр, но она была  очень большая. Кругом на большом расстоянии разбросаны вперемежку  деревянные обломки, куски кирпичной кладки и тела погибших. Естественно,  первым делом мы стали выносить оттуда еще живых. Подошла санитарная  машина, и им стали оказывать первую помощь. Мы также вынесли трупы,  которые смогли разыскать. В общей сложности, полк потерял от этой бомбы  около 50 человек или больше, уже не помню точно, большая часть из них  были женщины, в их числе была и одна из самых опытных телеграфисток –  Тамара Сушкова.

И вот, когда меня накрывало, я зубами провода соединил. Потом услышал,  как команды передают. Тогда решил: ага, связь, значит, работает, все в  порядке. А там же болотистая местность была. Так меня всего этой тиной  прикрыло. Я весь в грязи был. Ульяницкий когда вот кинулся меня искать —  а меня нет. Он был командиром батареи сначала, но в то время он уже  командиром дивизиона был, по-моему. Вот побежал он по этой связи меня  искать. Когда пришел на место, тину так отбросил с меня. Но меня ни  контузило, ни ранило. Просто такое ощущение было, что чем-то накрыло.  Казалось, что чем-то стукнуло как будто бы. Ну такие вещи, конечно,  влияют на психологию человеческого ощущения.

Помню, летом на нашу батарею прилетели бомбить нас немецкие самолеты. А я  работала на станции А-7А. Работала голосом. То есть, работала не  ключом, а голосом по связи с дивизионом и с другими батареями. Короче  говоря, был такой страшный шум, что командиры батареи не слышали данные  приборов дальномера и какой прибор ПОЗ. Ну я тогда сообразила и стала  бегать от этого дальномера до командира и в ухо говорить ему эти  показатели. Но батарея наша стреляла, причем стреляла очень долго. И  снаряды все расходовались. А снаряды запасные рядом не находились с  батареей. Поэтому я сообразила, и взяла Костю, молодого мужчину, повара,  который не работал на батарее, и Ивана Ивановича, старого человека,  который ухаживал за лошадью, и сказала: «Запрягите лошадь и давайте  быстро поедем,  чтобы привезти ящики со снарядами.

И тут я узнал, что капитуляция – непростая вещь. Нужно было договориться  немецкому командиру дивизии и нашему комдиву генерал-майору Ивану  Петровичу Беляеву о том, где вражеские орудия поставить, где пулеметы  сдать, куда положить стрелковое оружие, как разминировать проходы на  нейтральной полосе. Для этого командиры должны были между собой говорить  по телефону. Тогда с нашей стороны формируется группа связистов, в  которую вошел я и Паша Тананыхин. И мы с двумя катушками пошли за  немецким парламентером в штаб дивизии к генералу. Я скажу, что операция  была для меня не очень приятная. Конечно же, большинство немцев  радовалось тому, что наступил конец войне, что они остались в живых. Но  среди них попадались и настоящие эсесовцы, которые хотели драться до  конца. А самое страшное – это были наши, бандеровцы, власовцы, и  литовцы. Они были очень недовольны капитуляцией и страшно боялись, что с  ними теперь будет.

Но грохот артиллерии мы слышали. Вы знаете, был у нас один такой случай.  Дело было вечером. Мы под Курском стояли. Мы пошли на улицу здесь же, у  себя в части. Чуть-чуть отошли. И вдруг стоим с подружкой и видим:  начала наша «Катюша» стрелять. И вот от этого сплошной огонь пошел. Вы  знаете, от этого так страшно было. Ну и вот с того момента пошло наше  наступление.

На большом привале хотелось бы лечь отдохнуть, но нет – вначале рыть  окопы, чистить оружие. Старались быстрее сделать, чтобы поспать; только  уснем – команда «на завтрак». Потом отбой, но круговая оборона  соблюдалась неукоснительно. При совершении марша принимали пищу два  раза: вечером, перед маршем, и после ночного марша. Вечером мы, в  основном, молодые, получали добавку: какую-нибудь кашу, чаще пшенную.  Котелки свои мы привязывали к повозкам и чем-нибудь накрывали, чтобы  меньше пыли, или воды во время дождя, попадало в кашу. Ночью вспоминали  про свой «НЗ», и на ходу ели нашу кашу. Бывало, и живот заболит, но  выбросить было жаль. Часто старослужащие ночью пели народные песни,  украинские, русские. Странно было слышать песни в час-два ночи, в лесу,  среди болот. Прошли мы, в общей сложности, км 350 до границы Восточной  Пруссии.