Связисты

Я держал связь по рации с отдельным танковым полком, сражающимся в полном окружении. В это время на КП 122-й ТБр появился представитель Ставки маршал Ворошилов. Ему доложили, что танковый полк потерял в бою все танки, от полка осталось 18 человек, и они держат круговую оборону и отстреливаются от немцев до последнего патрона. Ворошилов приказал мне немедленно связаться с полком.
И открытым текстом по микрофону маршал сказал - «Сынки! Говорит маршал Ворошилов! Товарищи, держитесь! К вам уже идет помощь!
Награждаю Вас всех орденами Красного Знамени!».

Страшно было. Немцы, видно, шнапсу тоже употребили под вечерок, страшно орут, идут и поливают. И мы их поливаем. Короче, мы потом гоняли друг друга: то мы, то они. Отходим, а народ все гибнет и гибнет. Мне бы в пехоте не дойти до Берлина, я был бы убит или ранен. Дураку понятно.

До сих пор не могу забыть кислый вкус во рту, когда совсем рядом разрывается немецкий снаряд. Политруки с пистолетами, встающие в полный рост и пытающиеся поднять остатки рот на очередной немецкий пулеметный расстрел. Призывы-команды наших взводных на русском и на идиш -«За Родину! Вперед!» Падающие рядом убитые товарищи...Спасенья не было нигде, мы видели, что погибаем зря, и в каждую атаку шли с настроением, что из этого боя уже никто живым не вернется.

Это действительно была беда, причем такая беда, о последствиях которой страшно было даже подумать. Радиоданные являются совершенно секретным оперативным документом. В них есть буквально всё, что интересует противника: состав радиосетей командования и взаимодействия корпуса и дивизии, нумерация полков, батальонов и приданных частей усиления, рабочие и запасные волны радиосетей, позывные, сигналы проверки связи, пароли, ключи к переговорным таблицам, наименование и нумерация соседей справа и слева и радиоданные для связи с ними, радиоволны и позывные дежурных радиосетей штабов армии и фронта и позывные личных раций комкора и командарма. Чтобы заполучить эти данные, противник, не задумываясь, пожертвует целой дивизией.

Я писал: «Здравствуйте, папа, мама и т.д. жив, здоров и Вам того желаю, на том кончаю» - такое у меня было заштамповано. Я почему не писал - считал, что не надо беспокоить, а позднее выяснилось они так и думали, что я на фронте так и не был, когда вернулся из армии. И однажды, не сразу, зашел разговор - говорю «да был на фронте». Почему я так делал? Не потому что мне запрещали, а потому что не беспокоить, лично я вот так поступил.

В сорок первом году, я вот так вот, закончила курсы связи. Мне дали золотой ключ, поскольку я закончила все на отлично. И меня направили в полк ПВО. Мне через улицу перейти. Со своим ключом я пришла. Проверили технику приема, технику передачи. А у меня слух музыкальный с детства. Я лет с пяти играла на мандолине. Стала постарше, научилась на балалайке, а с балалайки на гитару перешла. У меня вот две гитары висят. Вообще, мне не стыдно ни за один день своей жизни.

На большом привале хотелось бы лечь отдохнуть, но нет – вначале рыть  окопы, чистить оружие. Старались быстрее сделать, чтобы поспать; только  уснем – команда «на завтрак». Потом отбой, но круговая оборона  соблюдалась неукоснительно. При совершении марша принимали пищу два  раза: вечером, перед маршем, и после ночного марша. Вечером мы, в  основном, молодые, получали добавку: какую-нибудь кашу, чаще пшенную.  Котелки свои мы привязывали к повозкам и чем-нибудь накрывали, чтобы  меньше пыли, или воды во время дождя, попадало в кашу. Ночью вспоминали  про свой «НЗ», и на ходу ели нашу кашу. Бывало, и живот заболит, но  выбросить было жаль. Часто старослужащие ночью пели народные песни,  украинские, русские. Странно было слышать песни в час-два ночи, в лесу,  среди болот. Прошли мы, в общей сложности, км 350 до границы Восточной  Пруссии.

Я с женой упорно шел на восток. По дороге нас обстреливали из засад «айзсарги»(латышские националисты), ранили моего друга Гринберга,молодого шауляйского парня. Мы оставили его в больнице в латвийском городке, и после войны я Гринберга в живых не нашел. Дошли до реки, а все лодки на берегу Двины перепилены пополам. Местные нам говорят -«К вечеру немцы будут здесь!». Я с женой стал упрашивать помочь нам местного пожилого белоруса, но он ответил -«Я вам помогать не буду, если хотите, говорите с моим сыном, может он согласится». И только он закончил эту фразу, как на улице появилась колонна немецких мотоциклистов.

6-го Октября 43-го года меня забрали в армию. Отвезли сначала в Павлово-Посад. Потом в Горький в 5-й запасной полк связи. Жили в полуземлянках - нары двухярусные, шинель, обмотки и больше ничего. Шинель была и матрасом и одеялом. Ей укроешься и под себя затолкаешь. Старшины - все фронтовики списанные по ранению. Дисциплина страшенная была! Целый день занятия. Все голодные, холодные. Ужас!

Самолет над нами, я смотрю, летит - не очень высоко летал. Не высоко летели самолеты, наверно, нас было видно. Мы затаимся немного. Затаимся. А как он пролетит над нами, а затем полетит бомбить колонну, а мы опять двигаемся. А была весна, снег еще толстый. Снегу было, а под снегом уже вода была. И мы се ноги промочили. И мы, сколько ползли, мы потом, когда доползли до леса с Мирзой, стали все снимать: валенки снимали. Там еще бомбежка идет, а мы считаем, примерно: «Сколько же раз?» Ну, мы насчитали, примерно, семнадцать налетов было.

Мы наступали в Литве, это было в июле 1943 г. и нам дали отдохнуть. А затем получили задание выбросить радиостанцию на передовую. И когда мы ехали на передовую, то напоролись на немцев. Я видал, как в меня выстрелили, попали мне в руку, помню, как по ржи полз, не чувствуя никакой боли.

Я была одна из немногих женщин, вокруг - офицеры, солдаты. Я очень чувствовала, как они меня берегли. Бывало, и подшучивали, но всегда защищали от опасности. В бой идем, и как раз моя смена. А мне говорят: «Ты подожди. Сначала мы пойдём; вот город возьмём, потом тебя позовём». Бывало, достанут что-нибудь вкусненькое, - меня сначала угощают, ищут: «А где Оля?» И не помню, чтобы плохо ко мне отнёсся кто-то, солдат или офицер.