Варлашкин Николай Григорьевич

Опубликовано 21 января 2018 года

3163 0

…Маршрут изменили на Сталинград. Со станции Ртищево – на Поворино, оттуда – на Качалин. Там мы разгрузились, расформировались, как положено: тут командиры, политработники… Приняли Устав, и – на передний край: Бузиновка Нижняя, Голубая… Вот тут мы всё на пузе исполозили!

- Вы были стрелком?

- Я снайпер. У меня документ есть, всё согласно ему. Но я был адъютантом комбата. Бегал по ротам, по взводам, выполнял боевые задачи, что мне приказывали. Поэтому комбат отобрал снайперскую винтовку, дал карабин: с ним легче бегать.

Противник имел перевес. Днём с утра до вечера отбиваем атаки, а с вечера до утра занимаем новые огневые позиции. Вы понимаете, куда это идёт. Моя 205-я дивизия просуществовала 29 дней, за образцовое выполнение боевых задач получила звание гвардейской, и – расформирована. Бойцов – кого куда.

Нашу часть – немец отрезал. Пробирались через линию фронта. Как пробирались – так нас и ловили, так нас и расстреливали. Я пошёл пятым, 25 января 1943 года. Пасмурный день, туман. Вот в этом тумане и проскользнул к своим. Со мной там долго разговаривать не стали: старший лейтенант Хренов (командовал третьей ротой) послал меня назад:

- Ладно, дорогу знаешь – иди за остальными.

Приказы были категоричные. Сказано – сделано. По свежей памяти, на свежие следы – и пошёл за своими. Пришёл, доложил. Глядят на меня, видят – у меня лицо обморожено.

- Ладно, полезли.

И там один был полковник что ли, тогда никаких знаков не было. Только и сказал:

- Успеем.

Ну, успеем. По тревоге поднимаю остальных. Спустились вниз, построились. Там было три офицера. Лейтенант, полковник, старший лейтенант. Один встал в середине, другой замыкающим, а я с полковником – впереди. Он соображает всё-таки. Видим – всё в порядке. И пошли.

Шли, шли. Дальше – некуда идти. Крутая вода или жидкий снег по колено. Взяли маненько правее, на снежок легли – и поползли по-пластунски. Проползли так метров 50-70, самую страсть миновали, где были немецкие блиндажи. Ещё так с 50 метров проползли – пора вставать. Встали – все мокрые насквозь. Метров 15 ползли в воде.

Хвост подтянулся. Замыкающий лейтенант доложил, что всё в порядке. И опять пошли.

Привёл. Старший лейтенант Хренов встретил нас. Мы 3 или 4 часа топтались в овраге. Дождались. Привели в большой блиндаж. Это – особый отдел, сидит офицер:

- Чей ты, откуда? Почему остался в окружении?

Начал писать. Полковник говорит:

- Это у меня все проверенные, прекратить допрос.

- Я же лейтенант особого отдела!

Не подчиняется, продолжает писать. Этот полковник опять ему говорит – «прекрати, это все проверенные»…

А когда мы пришли, я тут опустил: откуда-то у него взялась винтовка, и он двоих расстрелял. Ну, среди нас разные были люди: и агенты, что закладывали нас. Он – знает, он – полковник! А этот лейтенант ему и скажи:

- Ну-ка, подойди сюда…

А мы тут все в блиндаже стоим около стола. Он подошёл.

- Чей и откуда?

Как его начал душить! Аж кровь пошла. Их растащили, успокоились. Пришёл майор, говорит:

- Знаем, братцы, где вы попали, когда попали, война без плена не бывает. Сейчас мы вас определим в баню, покормим, обуем, оденем.

Мы все оборванные были. И – кого куда. Я стоял третьим или четвёртым в первом ряду, сзади меня ещё стояли. Забежал старший лейтенант, спрашивает:

- Кого я давеча в разведку посылал?

- Меня.

- Пойдём со мной!

Пошёл за ним, подчиняюсь. Привёл – там сидят трое связистов, у них коробки при себе. Одного он попросил выйти, меня посадил на его место. Я же голодный, у меня нет ничего. Мне один дал сухарик. Я покушал. Всё равно голодный. Стали меня спрашивать – ты чей, откуда… Я всё, как есть, так и рассказал. Второй мне дал сухарик. Я и этот сухарик скушал. Дали сахарку грамм 20. Враз захотел пить. Говорю:

- А попить есть у вас, братцы?

- Есть, но мутная. В котелке.

Дали мне. Я её сквозь зубы попил. Пить-то хочется всё равно… Но думаю – хватит, а то заболею. Отдал им котелок.

Это дело всё было ночью. Дождались утра. Командир, старший лейтенант Хренов, прибежал. Сказал идти с ним. Я подчинился. Я у него связным был. Куда ни пошлёт – я выполнял. Я вообще силён был. Он меня за это и отобрал. Пули свистят по ногам – падаю, притворяюсь убитым. Пули перестают свистеть – я вскакиваю, опять бегу. Приказ-то ещё не выполнил, донесение не донёс. Добежал.

Там домик на косогоре., под домиком подвал, в нём наша братва сидит, за мной наблюдают. Я упал. А тут наши или немцы выливали из посуды отходы – и бугорочек образовался. Я под этот бугорочек – раз, и он [Немец. – Прим. ред.] меня и задел пулей! Затащили в подвал. Раздели. Руку мне перевязали. Оказали первую помощь. Одели меня, как положено.

Они шли в бой не туда, где пулемёт. Они вниз, в обход шли. Я повременил: сейчас они пойдут, бой завяжут, а я в этот момент побегу, мне же надо доложить лейтенанту! Прошло минут 10-15, прибегаю к нему, доложил, всё в порядке. Рука – не болит, но болтается – и всё. Я говорю:

- Товарищ лейтенант, меня ранило.

- Ёб твою мать…

С утра и до вечера бегал связным с раненой рукой. Потом стемнело, собрал он нас в блиндажик, меня подозвал, говорит:

- У тебя как?

- Да вот, видишь, она у меня мотается, ничего не могу делать ею.

Он сел – правая нога у него на колене, а левая стоит. Снял с себя планшетку и записал фамилию, имя и отчество.

- Вот прямо сейчас побежи в медсанбат, тебе там сделают обработку. Если не успеешь обратно придти сегодня – придёшь завтра утром.

Я побежал по пояс в снегу. Где там санбат?! Не могу его найти. Глянул влево – там хорошая дорога, по ней метель крутит. Думаю, сейчас побегу по этой дороге, где-нибудь там тропочка должна быть, попадётся…

Из-под земли вылезает майор. Голосок у него хриповатенький, шинель внакидку.

- Куда бежишь?

- Товарищ майор, я ранен!

- Покажи.

Что будешь делать… расстегнул ремень, с крючками никак не могу справиться – он мне помог расстегнуться… ещё мундир на мне был, пять пуговиц. Заворотил нательную рубашку, он увидел бинт – опять всё давай заворачивать. Указал, какой дорогой мне бежать в медсанбат. Куда мне деваться – подчиняюсь последнему указанию. Бежал, бежал – добежал.

Открываю дверь – сенцы. Там трое лежат на соломе. Раз лежат – это, значит, не ходячие.

- Здесь медсанбат?

- Здесь.

Захожу ещё в дверь – там медсестра. Объяснил, что я раненый из 125-й бригады. Она говорит:

- Это не сюда.

Добежал, да не сюда! Спросила, резкая ли боль. Говорю:

- Да нет, она у меня просто мотается, свой медсанбат никак не найду! Меня майор сюда послал.

- Тут недалеко, с полкилометра или чуть больше.

- Как «недалеко»?!

Раз я не вижу ни следов, ни тропинки, ничего! Но – спорить ведь не будешь... вышел, посмотрел следы, тропочки – ничего не было. Возвращаюсь назад, опять к этим лежачим.

- Братцы, у меня такое дело! Меня майор направил сюда, а медсестра посылает в другой медсанбат. Вы мне не подскажете, где это?

Они шустрые ребята-то:

- Говори, что из такого-то полка. Она тебя сейчас запишет, сделает перевязку, ты и убежишь.

- Но как я к ней пойду-то, только что от неё вышел… что она, глупая, что ли?!

Видите, как получается...

Я открыл дверь – двое трусят, идут ускоренным шагом. Догнал, они запыхались:

- Медсанбат где?

Показали. Они бегут вперёд, я за ними. Дали воды горячей, света нет, лампочка горит только у хирурга. Я кое-как одной рукой помылся. Там – ни столов, ничего: брёвна. Хирург стал мне делать укол – сломал иголку. Вот не везёт! Стал резать 5 на 7 – и в глубину. Медсестра забинтовала всё крест накрест…

И – на машине ЗиС тяжелораненых отправляют. Я ещё помогал им: всё-таки я здоровый был. К концу тоже прыгнул в машину – и уехал.

Привезли в какую-то школу. Там – полны классы, полны коридоры, битком впритирку лежат. Правда, без конца кормили, круглые сутки! Из этой школы меня отправили в город Камышин. Температуры не было. Рука зажила.

Потом в Камышине нас отобрали и повезли на Курско-Орловскую дугу на станцию Прохоровка, где были самые сильнейшие бои. Вроде как там было два миллиона наших, два миллиона немцев. Сколько у нас танков – столько и у немцев танков, сколько у нас самолётов – столько и у немцев самолётов.

Я попал в артиллерию, заряжающим. Шёл от Прохоровки до Белгорода три с половиной месяца. По 4 атаки – отбивали редко. 2-3 атаки – отбивали каждый день.

- Какая артиллерия? 45-мм, батальонная?

- Я – истребитель по «Тиграм». ЗиС-3 со станиной, специально по ним. Пушку у нас списали за износ канала ствола. Я запрос делал в Ленинградский оружейный архив. Оттуда мне прислали документ, там у меня было 5200 выстрелов. А при 3900 – пушка списывается. Я так прикинул, сколько снарядов я выпустил! Это на Курской дуге. Дрался с «Тигром» – и 18-го августа попадаю в госпиталь. Опять меня в руку ранило, опять она мотается.

- Как это произошло?

- Наша пушка берёт на 300 метров. А они идут наощупь, замаскированы хорошо. Командир орудия был у нас – Крючко, украинец. В кустах стоял левее меня.

- Николай, как?

- Я не возьму, далеко.

- Правильно.

Метров 600 – танк идёт. Он ходит – 40 километров в час. А этот – совсем тихо. Когда танки в бой идут – двигаются совсем потихоньку, наощупь. Я допустил его на 400-500 метров. Силён глазами ж был, я ж снайпер! Из-за этого меня и поставили наводчиком. Он мне опять говорит:

- Как?

- Да пора.

У меня сноровка уже была выработана. Два раза дуплетом бить. Я вдарил в лоб – отлетели искры от снаряда, и второй раз вдарил опять в лоб! Он, как шёл – так и идёт. Расчёт мой – весь в панике, губы трясутся. Чего делать?! Гибель ведь! Я глянул вправо. Заряжающий отказался мне подавать снаряды. Я кричу:

- Давай, ёб твою мать!

Послушался. Зарядил – а уже танк мой сбили...

- Стреляли болванкой или подкалиберным?

- Трассирующим, бронебойным.

Наши пушки стояли кольцом. Нас там было два полка, 72 пушки 76-мм! Которые стояли сбоку – быстрее нас управлялись. «Тигры» пошли на нас в лоб, а к ним повернулись боком. Они много побили. А мы – я только увидел один подбитый: подбил мой товарищ. Тот повернул вбок, а он угодил в гусеницу, и танк завертелся. Первую атаку отбили – они пошли во вторую. Опять в лоб на меня идут…

Если бы я был к ним сбоку – стрельнул и сбил бы. Но дальше я разочаровался. Правда, разочаруешься. На 300-500 метров надо б допустить, а я допустил на метров 800. Я стрельнул, а он – по мне. Недолёт метров 50 примерно. Мне осколок попал в одну и другую руки. Пальцы, как квадраты, кровь кипит. Одна рука у меня опять мотается...

- Ты чего медлишь?!

Подбежали ко мне, увидели.

- Тикай отсюда, я сам справлюсь!

Прогнали меня с опушки. Я побежал на дорогу: там ходили машины. Немец резко по дороге стрелял, останавливаться нельзя. Но – останавливается шофёр: «Успеешь залезть?» - «Успею!» - «Давай!» Я – раз! – на колесо, заполз – и там. Привёз он меня в Прохоровку. Там – три палаты полны, в четвёртой – никого не было. Врачи с инструментом. Меня – в четвёртую.

Потом – в Старый Оскол Курской области. Сколько я там пролежал? Месяца три. Выздоровел. Нас по комиссии набрали человек 40, и – пешком на передний край. Фронт был в километрах ста. Мы пришли на третьи сутки – нас там уже ждали. Распределили, кого куда. Я попадаю в танковый десант. Видите, как получается: то снайпер, то артиллерист, то танковый десант…

Четыре танка. Нас – 12 человек, десантников. На каждый танк по трое. Дождались, идём в бой. Я стоял посерёдке. Три танка пошли мимо посадок левее нас. Наш один – по этот бок. Шли, шли, видим – наш передний край остаётся позади, вон немецкий край, немецкие каски засверкали. Мы по ним из автомата – они пригнулись и залегли. Что мы сделаем?! И тут по нашему танку – фауст-патроном! Наш танк вздрогнул – я с него кувырком и полетел. Он загорелся – мои товарищи расползлись. Я – никуда не пополз, окопался. И вот пуля попадает в сантиметрах 15-ти от меня в бруствер! Это по мне стрелял снайпер: прямо под нос. Ну, я свой нос закрыл…

Дело было часов в 9 утра – и я лежал часов до 11-ти вечера, как стемнело. Бежать – некуда: встанешь – сейчас же на пулю налетишь. Развернулся, пополз домой. Слышу – мои товарищи насвистывают. И я им насвистываю. Собрались в кучку. От дюжины десантников осталось девять. А все четыре танка сгорели.

Мы ночевали у той же речки, откуда выезжали. Тут подошёл к нам мой старый командир орудия старший сержант Крючко – и снова забрал нас в артиллерию! Всех девять человек.

И – в Житомир пешком, сколько километров – не знаю. В нём мы – «Раздевайся, разувайся!» – остались, в чём мама родила. На весы там, линейка, какой возраст, какой вес… садись, по коленкам молотком тебя бьют... и так из полторы тысячи – триста человек набрали. Но мы ещё не знали – куда, чего? Между собой посмотрели – мы тут уже были мужественными. У меня тогда было две лычки. На меня уже глядели – «эх, этот – мужественный, этот – пороху нюхал»! А кто пороху нюхал, тот – мужественный, так оно и было.

Отобрали нас триста человек – и повезли. Стали проводить с нами политзанятия. Мы подождали-подождали... Думали, что нас в самолёты посадят, отправят к немцам. Ну, ничего. Среди нас были грамотные: и танкисты, и лётчики, и пехотинцы, и пулемётчики, и артиллеристы. Капитан нам преподаёт. Якобы нас хотят отослать к немцам в тыл. Это ж верная смерть. Нашлись среди грамотных смелые люди, стали вопросы задавать:

- А где же полезный коэффициент действия? Мы же артиллеристы, танкисты... Где от нас будет пользы больше?

Капитан почесался:

- Ладно, ребята, сейчас поеду в полк решать этот вопрос.

Уехал в обед, а приехал назавтра утром – и объявляет:

- В истребительно-артиллерийский полк!

Мы все до потолка прыгали, что попали в артиллеристы, в истребители танков.

Так я этим истребителем и воевал до Берлина. Прошёл Украину, Белоруссию, Латвию, Литву, Польшу и Германию. В Германии мне ногу оторвало. Сбил два танка, вывел батарею из окружения… у меня пушка утонула, а пять танков меня окружили... вперёд забегаю, простите меня.

Три наши машины залезли к немцам в роту. Я ехал самым последним на четвёртой машине. Когда увидали немцев – зашумели. Пушки отцепили, снаряды разгрузили, под рамами поставили. В батарее – 60 человек. Пусть меня расстреляют, я один – но я спасу 60 человек! Я бил по немцам – и своих троих-четверых задел. Но свою батарею – вывел из окружения!

Там был прошлогодний бурьян, они все ползком ползли и сказали мне, что около дома танк замаскирован. Я стал бить по танку бронебойным. А он стоял – в сарае. Щиты повалились, дым, пыль, ничего не видно. Все вылезли. Где комбат? Нету. Я опять открываю огонь. Прикрыл я его, он вылез. Я обрадовался…

И тут нас окружают пять танков. Я отстопорил одну станину – раз! – её вбок. Вторую отстопорил – у меня ребро за ребро закатилось. Я собрался помирать, но стою, набираю воздуха. Потом открою огонь. Бежит лейтенант, Назаров Борис Васильевич, кричит на меня, почему я медлю. Я ему ни слова не могу выговорить. Он подбежал, стал мне помогать. Но я уже был на прицеле. Когда по мне открыли огонь – я подпрыгнул через станину, и – ползком, через дорогу: там кюветик. Лёг в этот кюветик… себе никакую помощь не могу оказать. Адская боль. Лейтенант подбежал ко мне, своим ремнём мне ногу перетянул – ещё больнее стало. Завалил меня на горб – и потащил на себе. У меня закружилась голова:

- Товарищ лейтенант, я упаду.

- Давай, ложись!

Лёг. На шинели по-пластунски вытащил меня с поля боя. Тащил – примерно в среднем 800 метров. Встал в рост. Шумнул товарищам. Те прибежали с плащ-палаткой. Положили меня. Стало полегче. Я остался живой.

Вытащили на дорогу. Там комбат уже стоит и держит речь про меня. Мол, я был тяжело ранен, надо следовать моему примеру… одновременно сказал, что представит меня к званию Героя Советского Союза за то, что я батарею из окружения вывел и сбил два танка. За меня – дали деньги, а мне – не копейки не дали, отослали в госпиталь.

Что я теперь ещё скажу? Война – закончилась. Я приехал домой с костылями.

- Какие-то ещё бои с немецкими танками – запомнились?

- Я – бью, а они – идут! Видите, как получается: с боку – берут, а в лоб – не берут. Чего я могу сделать?! Мои товарищи брали с боку. Наш полк стоял вот так, а второй полк – вот так. [Показывает.] 72 пушки стояли! Вот так: вниз, сюда повыше, и – замаскировали. [Рисует.] Как положено по Уставу.

- Как Вы считаете – справедливо ли Вас награждали?

- Ну вот смотрите: расчёт – 7 человек. Шофёр – он же тоже к орудию относится. Он награждается за всё. Привёз снаряды вовремя, разгрузился вовремя… нам – не дают, это – только ему. Дальше – телефонист. Нас же – семеро. Повесит трубку, привяжет бинтом – и спит на ней, и слушает. Ему дают медаль. А нам – не дают: мы же не слушаем! Он – нам командует, передаёт. Остаётся уже 5 человек. Ещё два человека – это новоприбывшие. Мы их только заставляем снаряды чистить, а к пушке не подпустим. Он и сам не полезет, но и мы не подпустим. И вот нас трое у пушки. Командир орудия, заряжающий, наводчик. А я был и заряжающим, и наводчиком, и командиром орудия. Три должности враз занимал! И – ничего. Справедливо?!

Командир орудия – лейтенант. А во взводе – два орудия. Так получалось, так надо. То орудие на тебе одном, а то – на два, на три человека. Вообще-то от Житомира и до Вислы мы дошли – четыре человека. Расчёт – вчетвером. Я без слёз не могу рассказывать… четыре человека или семь – разница есть?! Воевал – за двоих!

- Пополнения – не давали?

- Скажу по секрету... лейтенант пошёл, посмотрел на это пополнение, отвернулся и ушёл. Глупёж из деревни, киргизы, татары, узбеки – мы с ними ничего не сделаем. Западников, белорусов – этих мы брали к себе. Хотя они нас не слушались, мы с ними мучались. Как таковых, воинского мастерства и политической подготовки – с них не спрашивали.

- Пулемёт у Вас был при орудии?

- Обязательно! Станковый.

В Белоруссии – станция Верботка. Там немец погрузил эшелон материальных ценностей и два вагона мирных жителей, молодёжи: отсылать в Германию. Нам комбат всё рассказал. Меня оставил среди дороги. Приказал: мы объедем, встанем вон там, сейчас ещё подойдут штабные машины, ты им скажешь встать влево, в лес, и замаскироваться. Я дождался. Подошли машины. Моё дело – сказать. Сказал им приказание комбата. Они меня выслушали. Поехали, куда я им сказал. Вижу – у меня всё в порядке. И – болотом вылез: там не пройдёшь, не проедешь. Окопались.

Там немцы применяли два полка пехоты на нас, с подтяжкой танков. А дело пошло в ночь. Она лунная была, хорошая. Семененко с пулемётом сперва стоял рядом. Но он враз погиб в самом начале боя. Я остался один. В этом бою – крепко пострелял, хорошо. Пехоту так и не подпустил. У меня один снаряд не разорвался – так я немцев в болоте пулемётом прижал. То ли они убитые, то ли залегли. Крепко их бил!

- Какое у Вас на войне было личное оружие?

- У меня его сколько было! И снайпер я, и простая винтовка была… и автомат, когда служил в истребителях.

- Приходилось пользоваться?

- Обязательно. На посту стоишь – проверяй. А в бою – у меня пушка. Ты со мной поаккуратней, стрелял я хорошо. Меня ни командир, ни политработники – ни с кем не меняли. Как на меня налетят – все задания выполнял. Попадал на лету мухе в глаз! Все хорошие были пушки. Как наведёшь прицел, как уровень, как угломер, как прочистишь пушку... сильная вещь.

- Ухаживать за ней много приходилось?

- Как отстрелялись – так давай чисть. Моё дело, как наводчика – панораму, прицел вычистить. Прицельную линию вывести – тоже моя задача. Платочка, правда, у меня не было – тряпочку найдёшь, всё протрёшь, отчистишь. А то простынь разорвёшь на куски – вот тебе и платочек. И глаза у меня, как по-русски говорят – кошачьи. Что день, что ночь – всё одинаково.

- Вы гильзы сдавали?

- Обязательно. Порой в гильзу травкой заложим письмо: в тыл идёт-то! Тыл нас кормил, поил, обувал, одевал, снаряжение давал, пушки давал, снаряды давал. Какой ценой им это доставалось – мы не все знали. Это наши родители там всё делают. И вот гильзы – они стоили по 10 копеек, как нам тогда говорили. Это всё сдавали. Куда? В машину погрузим – она везёт дальше…

- Какая у Вас была машина?

- Студебеккер – двухосный, трёхосный, с лебёдкой – он никогда не застрянет. Хорошая машина.

- Были проблемы со снарядами? Перебои?

- Бывало под Сталинградом. Там были такие снаряды: ПТР (ружьё), огнемёт, сорокапятка. Больше мы не видели. И то только под строгим учётом и контролем ими разрешалось стрелять. А когда на Курскую дугу приехали – нам снарядов давали неограниченное количество. А у немцев – восемь штук на день было. Вы ощущаете разницу? А я сколько хотел, столько и выпускал снарядов. Учёту это не подлежало. Все атаки отобью, а немец одну атаку отобьёт – и стрелять нечем. И всё. Бросали пушки – и наутёк. А что с винтовкой сделаешь против танка?

- За оставление орудия – наказывали?

- А орудия оставлялись только по приказанию комбата.

- Позицию для орудия выбирали сами – или командир взвода выбирал?

- Я – практичный человек. Владел воинским мастерством на «отлично». Пришлют командиров взводов… тут я прошу прощения – мы их звали «инкубаторы». Он там 3 или 6 месяцев поучится – и какой он мне товарищ?! А я – ему подчиняйся?! Видел, как? Стали жаловаться комбату. Комбат нас слушает – и нам верит. Потом как стал им давать по трое суток за то, что не на том месте орудия ставят! А трое суток – это за сутки 200 рублей начфин вычитает – в общем получается ползарплаты! Тогда командиры взводов с нами стали советоваться, находили с нами общий язык – и тогда всё получалось. А то как новичков пришлют – у кого-то получается, а у кого-то и нет. Бывало, что и до мордобойства доходило.

- Расскажите, как это было, почему?

- Командир взвода приказал поставить пушку. Я не ставлю, говорю:

- Товарищ лейтенант, не туда, а вон куда надо! Чуть пониже, чтобы ствол у неё был по земле, так лучше – или в кустиках. А тут прямо на горку, на высоту!

- Мы что, не понимаем, как надо?!

- Да вы сколько прошли-то практически?!...

А он знает – только теорию. Вот за эту теорию он трое суток и получал!

Интервью: А. Драбкин
Лит. обработка: А. Рыков


Читайте также

Помню, однажды, проходили очередную сожжённую деревушку, и я позавидовал убитым… Мела позёмка, лицо секло сухим снегом, мы шли сгорбленные, измотанные до бесчувствия. И вот тогда я подумал: хорошо мёртвым, они уже не испытывают страданий, им всё равно, что происходит вокруг. В тот момент мне не хотелось жить! Но тут я вспомнил...
Читать дальше

Ну, например, такой случай: я лежал на спине – и смотрел на самолёт, который бросает бомбы, а мне старлей говорит: «Ляг на живот, чтобы ты не видел! Потому что ты от разрыва сердца можешь погибнуть: бомба – не твоя, она – чужая, она в другое место упадёт, а ты видишь – она летит. А вот если она правда на тебя полетит, то ты – видел, не...
Читать дальше

Зима 1943-44 годов прошла в обороне. Лишь изредка проходили бои местного значения, да разведка постоянно ходила в поиски за «языками», но не всегда удачно – немцы несли службу на постах очень бдительно. Зима выдалась суровой. Снежные бураны часто заносили окопы и блиндажи. Их приходилось постоянно откапывать. В блиндажах не было...
Читать дальше

Танк идет. Второй выстрел. Танк идет. Я испугался, схватил за шиворот наводчика, и оттащил его, и сам за пушку. Навел, выстрел, танк остановился. Не загорелся, а остановился. Почему остановился? Подбил, или просто остановился? Танк стоит передо мной, метров пятьдесят до него… Смотрю, танковый ствол стал двигаться на меня. Сейчас...
Читать дальше

Несколько наших "тридцатьчетверок" медленно пятились по сожженной сельской улице, изредка останавливаясь для орудийного выстрела. То и дело раздавались необычные быстро затухающие звуки, как будто кто-то натягивал и отпускал гигантскую тугую струну - так рикошетировали от мерзлого грунта вражеские "болванки"....
Читать дальше

Немцы вдруг открыли сильнейший огонь из пулемётов, автоматов и миномётов и пошли в атаку. Вот они совсем близко. Хорошо видны их лица. Почему молчит наш пулемёт? Хотя уже все стреляют из личного оружия.
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты