Нас, группу комсомольцев из Ненецкого национального округа, зачислили в Военно-морские силы и направили в распоряжение Северного флота в Архангельск. Однако к концу сорок второго на морях для Советского Союза сложилась довольно не простая, даже, можно сказать, трагическая обстановка. Балтийский и Черноморский флоты понесли значительные потери и в какой-то мере были блокированы врагом в местах базирования. Не лучшие времена переживал и Северный флот. Даже настоящие «морские волки» - классные специалисты – из-за недостатка плавсредств были вынуждены сражаться с врагом в подразделениях морской пехоты. В это же самое время по решению Ставки Верховного Командования начали на наиболее широкой основе создаваться самые мобильные по тому времени авиадесантные войска. И наша судьба была предрешена. Мы еще раз прошли наиболее строгий медицинский отбор, поскольку к будущим авиадесантникам предъявлялись повышенные требования в физическом развитии, образовании и политической стойкости. Часть ребят комиссия «отсеяла» и направила в пехотный запасной полк, расквартированный на заводе имени Молотова. А нас, по мнению врачебных авторитетов, выдержавших экзамен, погрузили в вагоны-телятники и повезли в город Маркс-Штадт, где мы должны были пройти выучку по всем правилам вооруженной борьбы в глубоком тылу врага. В городе на волге мы приняли присягу на верность Родине. Здесь многие из нас совершили первый ознакомительный прыжок с десантным парашютом 1906 года «рождения», кратко называющимся ПэДэ-шестым, с учебно-тренировочного самолетика «ПО-2», известного в народе как «кукурузник». Однако полный курс обучения в связи со сложной обстановкой на фронтах борьбы против немецких орд Гитлера нам пройти не довелось. В мае мы были распределены по формирующимся в Действующей армии бригадам, которые изначально определялись стратегическим резервом Главнокомандующего. Я был зачислен в разведку Первой гвардейской авиадесантной бригады.
Однако смею утверждать, что авиадесантников по прямому назначению как резерв стратегический широкомасштабно пытались использовать лишь в конце сентября сорок третьего по захвату на широком фронте плацдарма на правом берегу Днепра, малодоступном для обычной пехоты из-за своей крутизны. Задумано было высадить при помощи транспортных самолетов «дуглас», в последующем известных как товаропассажирские «ЛИ-2», целый корпус из тех бригад с подразделениями усиления. Посадка десантников в самолеты из расчета двадцать человек и шесть мешком ПДММ на корабль производилась на трех украинских полевых аэродромах. К сожалению, этот первый боевой «блин» оказался для нас большим кровавым комом. Фашисты через свою агентурную сеть выведали о целях операции, условных обозначениях – кострах особой конфигурации и их количестве на местах приземления десантников и даже дате высадки и создали ложные площадки для приема советской «крылатой пехоты». Некоторые опознавательные костры гитлеровцы расположили прямо на Днепре. И эта подлая операция фашистам удалась. Первый эшелон десанта из восемнадцати кораблей полностью разгрузился над ложными площадками. Часть парашютистов угодила в воду, часть была расстреляна в воздухе и на земле при приземлении. Не менее трагичной оказалась и судьба последующих эшелонов, несмотря на то, что они выбросили десантников над обозначенными в приказе целями. Дело было в том, что по существующей в ту пору инструкции боевые прыжки в тыл противника должны были производиться с высоты, не превышающей 400 – 500 метров. А в Днепровской операции гвардейцев выбросили в трех-четырехкилометровой высоты, из-за чего произошло большое рассеивание десантников, которые сумели собраться лишь в мелкие группы и поставленной перед ними задачи выполнить не смогли. Значительная их часть погибла в скоротечных схватках с врагом при выходе к своим. А в Третьей гвардейской бригаде, посадка в самолеты которой должна была производиться на следующую ночь с более южного аэродрома, чем наш, произошло нечто нелепое и дикое. Там среди личного состава нашлись люди, которые, узнав о трагической высадке наших эшелонов, в знак протеста финками вырезали в самолетах всю систему проводов, чем полностью и сорвали задуманную операцию. Бригада была расформирована, жестко поплатилось за случившееся и командование бригады. Это прискорбное происшествие в ту пору в наших войсках широко обсуждалось. Видимо, в назидание.
Что касается локальных авиадесантных операций с более узкими целями и задачами, то они осуществлялись во многих местах при освобождении от врага советской территории. В некоторых из них довелось участвовать и мне. Но довольно забавным было вознаграждение за боевой прыжок, несмотря на боевые заслуги после его исполнения. Десантнику предоставлялся пятнадцатидневный отпуск, и выдавалось пятьсот рублей, на которые в те годы можно было купить четыре буханки хлеба или страждущим по спиртному две бутылки самогона.
Грустно об этом вспоминать, однако боль от полученных ран, потеря боевых друзей, ужас рукопашных схваток с врагом не дают забыть сгоревшую в военном пожарище юность.
Затем, уже в сорок пятом, был Балатон в Венгрии, где против нашей Девятой гвардейской авиадесантной армии под командованием генерал-полковника Глаголева фашисты бросили, помимо пехотных, артиллерийских и авиационных дивизий, одиннадцать танковых. Мы на этом участке сменили Шестую армию. И бойцы Шестой, знавшие о подготовке немцами удара, прощаясь с нами, говорили:
- Ничего, что вы десантники и гвардейцы! Как фашист вдарит по вам броней да огнем, так и вы побежите!
Побежать мы не побежали, однако там нам пришлось очень туго. Мы отступали и наступали, за два месяца непрерывных боев прошли земли Венгрии и Австрии, побывали в Чехословакии, потеряли в схватках с врагом очень много боевых товарищей. Мне как разведчику-профессионалу за годы войны довелось побывать в десятках сражений, получить три ранения. Последний раз был тяжело ранен 28 апреля сорок пятого в Австрии под Санкт-Пельтеном, и после многократного лечения в госпиталях уволен из армии по инвалидности. Среди наград самыми дорогими для меня являются медаль «За отвагу» и орден Славы III степени. К сожалению, сказать точно, за какой из десятков боев я был ими отмечен, не могу. Есть лишь предположения. О самых для меня памятных и тяжелых я коротенько расскажу ниже. Первой достаточно трагичной была уже упомянута выше операция десантирования на Правобережную Украину. Мы, группа из семидесяти двух человек, собрались в боевой кулачок где-то под Белой Церковью. И сразу поняли, что нашей горстке, вооруженной лишь автоматами, финками, пистолетами с двумя боекомплектами патронов, немецкую оборону в Днепр не скинуть. Потому приняли самое в наших условиях разумное решение – выбираться сквозь немецкие заслоны на сборный пункт в город Сумы. Но на нашем пути были не только вооруженные до зубов фашисты, но и величавый Днепр, несущий к Черному морю в начале октября уже не очень ласковые воды. Об этом можно написать целую повесть, я лишь ограничусь констатацией печального факта. Во время этого похода мы семь суток продвигались вообще без какой-либо пищи. Наконец обнаружили убитую где-то в начале сентября (по нашему предположению) немецкую лошадь, уже изрядно протухшую. Через полчаса от лошади остался один скелет, мягкие ткани трупа перекочевали в вещевые мешки. Варить мясо, во избежание обнаружения места ночевки отряда немцами, было нельзя. Потому принялись вонючее мясо глотать кусочками, поскольку разжевать его даже молодым зубам было невозможно! Оказавшийся в группе капитан предупреждал, чтоб мяса много «не жрали».
- Если хотите жить, воздержитесь! – говорил он.
Но не зря говорят: голод – не тетка. Кое-кто поусердствовал и отдал Богу душу. За время этого запомнившегося на всю жизнь марша, переправы через Днепр на плотиках, которые держали на себе лишь верхнюю одежду и оружие, в стычках с преследующими нас фашистами и преодолении с боем фронтовой полосы мы потеряли несколько десятков человек. Вышли из группы к своим около двадцать воинов. Точной цифры в памяти не сохранилось.
В боях на венгерской и австрийской земле больше всего запомнились такие эпизоды. Где-то после Балатонской битвы немцы крепенько поприжали нас танками, прорвавшись на линию нашей обороны. Один из «тигров» проутюжил мой окоп, засыпав меня по пояс землей. Все пережитое в те минуты вспомнить и описать очень сложно. Это может сделать только тот, кто настоящего боя не видел и психологического надрыва не пережил. Я же помню одно: танк за спиной. Скорее интуитивно, чем сознательно, я развернулся и швырнул на моторную часть танка противотанковую гранату, до этого приготовленную для броска, но из-за растерянности так и не брошенную в цель. Танк мгновенно загорелся, экипаж полез наружу через запасные люки, и я хладнокровно его расстрелял из автомата. После боя ребята вызволили меня из земляной ловушки. Здесь необходимо добавить, что такое пережил в тот день не только я. И всех нас от погребения заживо спасло лишь то, что в предгорной местности слой земли над камнем не превышал двадцати – двадцати пяти сантиметров.
Перед штурмом Вены командованию были нужны схемы обороны противника. И перед нами, полковыми разведчиками, была поставлена задача: добыть об обороне врага какие-нибудь сведения. После двух суток лазания на брюхе вблизи фашистских позиций мы определили один из штабов, запросили наших совершить на ту координату огневой налет. Под шум и треск рвавшихся мин и снарядов мы сумели ворваться в штаб, захватить много документов, какое-то знамя и вместе со всем этим пьяного фашистского старшего офицера.
Кстати, о боевых наградах. Как известно, наградные листы по представлению командиров заполнялись в штабах, куда доступ для нас был закрыт. Настоящих фронтовиков, постоянно находившихся в пекле боев, награды находили очень редко. Ведь бой, совершенный во время него тем или иным воином подвиг надо было видеть кому-то из командиров. К сожалению, командиры в этом плане были не всегда на должной высоте. И потому настоящие храбрецы частенько оставались без заслуженных наград. Зато беспрепятственно и щедро увешивали себя орденами всякого рода штабники и их приближенные, наблюдавшие панораму боя лишь в подзорную трубу или слышавшие лишь отголоски боя. Для подтверждения сказанного приведу такой пример. Как-то уважаемый нами начальник полковой разведки капитан Иван Иванович Натыкач, не принимавший лично участия ни в одной из боевых разведопераций и тем не менее имевший на груди три Красные Звезды и орден Боевого Красного Знамени, говорил:
- Ребята, ведь мои-то ордена заслужены вами, омыты вашей кровью!
Такое признание было святой правдой. И мы своего начальника за мужественное признание, за правду святую зауважали еще больше, как великого человека. Хотя он нас особо наградами не баловал.
Как мне говорили ребята, навестившие меня уже в госпитале, за последний бой 28 апреля я был представлен к какому-то ордену. Но награда где-то «блуждает» и по сей день. Да если честно и по правде, воевали-то мы не за награды!..
