Арутюнянц Александра Павловна

Опубликовано 25 ноября 2012 года

4159 0

 

Интервью проведено при поддержке Московского Дома ветеранов войн и Вооруженных Сил

 

Я родилась 10 мая 1923 года, в Ленинграде. Мой отец был служащий, работал в исполкоме, а мать была домохозяйкой. Нас, детей, было трое. Старший брат, я и младшая сестра.

В 1930 году я пошла в школу №7, и закончила ее 21 июня 1941 года. С 8 класса я была секретарем комитета комсомола школы и отрядным вожатым в нашей районном пионерском лагере Токсово. В июне 1941 года я была в пионерском лагере и на приезжала в Ленинград на экзамены. 21 июня  в школе был бал. Я приехала на этот бал из Токсово. Мы отпраздновали окончание школы, всю ночь гуляли по Ленинграду, а в 5 утра, к подъему, вернулась в Токсово. В обед к нам приехали ребята из школы, они уже знали о том, что шла война. Я несла своим ребятам суп, и тут мне встретился парень с нашего класса, Борька, и сказал: «Шура, началась война!» Я как услышала это, так у меня кастрюля с супом выпала.

Нас сразу собрали и сказали, чтобы мы ребятам ничего о начале войны не говорили, и всю ночь дежурили, а, в случае бомбежки, нам определили места, в которые мы должны были вести свои отряды. Так мы всю ночь сидели и ждали, что будет. Утром нас построили и мы пешком пошли в Ленинград. Мы шли вдоль железной дороги, а по ней уже шли эшелоны с войсками и ребята кричали: «Скорее возвращайтесь обратно!»

По возвращении в Ленинград я поступила в Военно-механический институт, тогда считалось, что гуманитарии это ерунда, надо знать технику. Но в институте мы занимались недолго, в основном мы ездили окопы копать. Первые наши окопы были под Оренбаумом. Мы туда приехали, большая группа во главе с ректором, а нам военные и говорят: «Куда вы приехали? Вот мы и вот немцы! Где вы будете копать!» Некоторое время мы там жили в сараях, на сеновалах. Нас там здорово бомбили. Помню как во время бомбежки меня старый солдат толкнул на землю, лег на меня и каской прикрыл обе наши головы. И так мы лежали. Во время бомбежек много наших погибло. Потом, когда стало понятно, что нам там делать нечего, мы самовольно ушли в Ленинград. Побросали все вещи и пешком пошли в Ленинград.

Второй раз мы поехали на окопы на полустанок, который был совсем близко к Ленинграду. Мы туда приехали, начальства на полустанке уже не было, никого нет, немцы вот-вот будут – что толку копать? Нам сказали: «Вот рядом с вокзалом дом, занимайте его». А мы сообразили, что около вокзала жить страшно и нас какая-то старушка пустила к себе переночевать. Ночью мы проснулись ночью от крика. Видим, старушка кричит: «Что вы тут спите? Станцию Лигово разбомбили!» Мы выскочили, и увидели, что в дом, где нас хотели разместить, попала бомба. От дома ничего не осталось. Мы сразу же оттуда ушли, а потом, говорят через полчаса, немцы заняли Лигово.

По возвращению в Ленинград меня утвердили секретарем военного отдела райкома комсомола. Я дежурила в райкоме, там тогда такой наплыв был, столько народу приходило и требовало, чтобы их направили на фронт. Кроме дежурства в райкоме, мы занимались подготовкой школ под госпиталя и по ночам патрулировали город. Секретарям райкомов выдали пистолеты и нам казалось, что мы ищем шпионов, хотя главной нашей задачей было следить, чтобы соблюдали светомаскировку, нигде не горели окна. Нам даже разрешали стрелять по окнам, если мы видели, что где-то горит свет.

Какое-то время я проработала в райкоме, а потом меня направили на завод №209 имени Кулакова, секретарем комитета комсомола завода. На этом заводе делали автоматы.

В первые же дни Блокады немцы разбомбили Бадаевские склады. Они два дня горели, над всем городом огромное зарево было.

Самый тяжелый период Блокады – декабрь 1941 года. Это очень сложно представить, описать… После войны меня приглашали в Ленинграде выступать. И вот однажды я приехала в школу, а там не было света. И я говорю: «Ребята, вот так и было. Нет света, нет воды, канализация не работает, тепла нет и так 900 дней. Надо было прожить, а как?» Я когда в райкоме комсомола работала, то, когда мы приходили на работу, первое что делали – ставили бочку на санки и на Неву, набрать воды. Потом нам на дрова выделили деревянные дома. Люди из них переселились, а нам разрешили деревянные дома разбирать на дрова. Нашему райкому выделили дом на Скороходовой, мы его ломали и топили свои буржуйки. А еды нет, мы все дистрофики, у нас в райкоме 5 парней было, так они настолько ослабли, что полено поднять не могли. И самое страшное – бомбежки. Все время бомбежки, а когда начались артиллерийские обстрелы… К налетам-то мы уже как-то привыкли, там тревогу объявляли, а обстрел внезапно… В 1943-1944 годах, когда уже пошел транспорт, немцы были по трамвайным остановкам, рынкам, там где больше народу. Причем – тревогу только объявили, сообщили: «Граждане, наш район подвергается обстрелу», – а снаряды уже летят.

Столько раз было, когда я на самом краю была… Вот 1 мая 1942 года мне надо было по радио от молодежи Ленинграда. Мне надо было перейти мост, со мной подруга из райкома партии шла. Мы только на мост – и тут началась бомбежка. Мы упали и лежа, ползком, еле-еле добрались до радио. А там передачи из бомбоубежище вели, там тогда Кузнецов передачу вел, еще Попков был, все наше руководство. И мне запомнилось – внезапно говорят: «Света нет», – и Попков кричал в телефон: «Отключить все! Заводы остановить! Дать ток на радио», – мы тогда на весь Союз должны были выходить.

И еще один случай на 209 заводе был. Я в райком комсомола на совещание бежала, а меня врач задержал, мы там на заводе организовали небольшой госпиталь для ребят, и что-то ему потребовалось. Я в райком опаздываю,  а он меня за руку держит: «Шура то, Шура се». Три минуты он меня продержал, и в это время снаряд упал. Если бы не было этих трех минут – была бы я под снарядом…

Наш 209-й завод делал автоматы, много делали. Причем на заводе было очень много ребятишек 14-15 лет. Они себе подставки делали, чтобы до станка достать и работали. Зачастую они с завода и на ночь не уходили, ночью придешь в цех – то у одного станка лежит парень, то у другого… И очень многие умирали… Потом мы на заводе организовали маленький госпиталь, на несколько коек, совсем уж обессиленных ребята помещали туда. Нам Наркомат, дополнительно, выделил обеденные талоны и на них можно было получить тарелку супа, кусочек сахара, этим мы многих ребят спасали.

Когда открылась Дорога жизни – стало полегче. Когда ее строили – об этом весь Ленинград знал. По радио, в газетах сообщали о том, что пройдены новые километры. Строительством Дороги Кузнецов заведовал, он был 2-м секретарем у Жданова и вот сообщали – пройдено еще столько-то километров, но Дорога еще не готова. Закрывают полыньи и так далее. А потом, когда открыли, мы сразу почувствовали облегчение. Хлеба нам стали выдавать 250 грамм, а рабочим сразу по 400. Начали вывозить ребят и население, я должна была возглавить группу ребят из ремесленного училища, мы должны были пешком идти. Этих ребят в начале войны эвакуировали из Беларуси, Украины и они попали в Блокаду. Им по 15-16 лет было… Мы стали готовится, получили пайки, ну какие там пайки – банка консервов. Нам выдали маскхалаты, ну не маскхалаты, а накидки белые. Но нас остановили, потому что перед нами ушла большая группа ребят и их всех немцы побили… Никто не дошел… Больше пешком не эвакуировали, а эти ребята… Я потом в это училище зашла, поинтересоваться как дела, мне директор говорит: «Ой, не спрашивай, Шура…» Открывает огромный зал, а там трупы лежали… Ребята, не перенесли… Если бы ушли может кто-то бы погиб, а кто-то сохранился, а здесь… Я до сих пор вижу эти кипы трупов друг на друге.

Весной по Дороге Жизни в Ленинград приехал мой отец. Он был непризывной, но ушел в ополчение и был на другой стороне Ладожского озера. Ему дали отпуск и он рассказывал, как ехал по Дороге на машине. Двери открыты, потому что полыньи, машины уходили под воду…

Весной 1942 года самая большая опасность была – загрязнение города. Канализация не работала, все это выбрасывали на улицу. Весь город был загажен, не сегодня-завтра начнется эпидемия… И вот мы сами вышли, подняли ребятишек – очистили город. По кусочкам снег убирали.

В 1943 году прорвали Блокаду. Мы знали, что готовится операция «Искра» и вот ночью, часа в 3-4 – сумасшедший 3-4 сумасшедший артогонь. Мы к тому времени уже научились отличать немецкий огонь и поняли, что это не немцы, что началось! Я тогда уже в райкоме работала, по каким-то делам, была в институте прикладной химии. Так мне туда позвонил секретарь райкома, сказал, чтобы я не уходила, приняла участие в мероприятии. Когда сообщили о прорыве – по всему городу митинги прошли, все радовались. С продовольствием после прорыва Блокады стало полегче. Регулярно что-то прибавляли, там 100 грамм муки, крупы. Иногда что-то без карточек выдавали.

А когда полностью блокаду сняли – весь город на улицу вышел! Наш райком весь вышел к театру Ленинского комсомола, а обратно мы уже не шли, а танцевали. Огромный танец был – от театра Ленинского комсомола до Скороходовой.

9 мая 1945 года я встретила в Ленинграде. Когда сообщили о Победе я на Дворцовой площади была. Там такое ликование было, такая радость на душе была. Это трудно сейчас объяснить

- Александра Павловна, вы говорили, что когда шли из пионерского лагеря встречали войска. Какое у вас было ощущение – что война будет быстрой и победоносной, или что война будет тяжелой?

- Быстрой. Ребята кричали солдатам: «Идите скорее разбейте и возвращайтесь!» У всех настроение было – быстро разобьем и вернемся.

- А когда началось отступление, когда Ленинград попал в Блокаду – не было ощущения, что страна пропала?

- Не было. Такого ощущения, по-моему, ни у кого не было.

- А было ощущение, что немцы могут взять Ленинград?

- Конечно, страшно было. Чувство страха, что что-то может случиться с городом сидело. Мы с подружкой школьной жили через 2 дома, так мы вечером, когда расходились, договаривались, где нас искать, если в наш дом попадет бомба. Примерно, я буду между дверей стоять, а я вот тут, у печки.

Опять же, бомбежки, обстрелы. Но мы верили, что нас не бросят. Как-то по Ленинграду прошел слух, что нам на помощь идет Мерецков. Кто такой, откуда идет – нам было безразлично – главное, что идет, что мы не одни.

- В чем состояла задача комитета комсомола, партийного комитета, какие они задачи выполняли?

- Еще до начала Блокады, когда я работала в райкоме, хотели сохранить ребят. Всех вывезти из Ленинграда. Я тогда дежурила в райкоме и вдруг меня секретарь вызывает и говорит: «Иди домой собирайся и завтра поедешь со своей школой пионервожатой». Я говорю: «Я только окончила, какая я пионервожатая?» «Едешь и все. Звонила директор школы и она просит, чтобы ехала ты». Приехали  колхоз, там дома, разместились, 250 человек детей было, три учителя и я и мы все должны были обеспечить. Я до сих пор помню, как председатель колхоза на нас матом ругался, потому что мы в печку сначала поставим то, что варить надо, а потом дрова: «Вы, бабы, до сих пор не знаете, что надо сначала растопить, а потом чугунок ставить!» Мы там пожили меньше месяца, а потом кольцо стало закрываться, возникло опасение, что дети останутся у немцев и мы шли обратно в Ленинград, 40 километров. Подъезжая к станции Будогощь, мы знали что эту станцию он бомбит в 8 утра и в 8 вечера. А мы где-то без четверти 8 подъезжаем к Будогощи и как налетел. В поезде было 13 вагонов, мы в последний успели сесть, так после бомбежки только три вагона осталось, остальные разбомбили…

На заводе у нас было обязательство – выпустить силами комсомольцев 1000 автоматов сверх плана, или разгрузить 1000 тонн угля, вот такие обязательства. Причем чтобы эту 1000 автоматов, ребята, выполнив свою норму, они оставались и потом еще по специальному наряду делали. Мы эту 1000 автоматов сделали и торжественно в нашу подшефную часть отвезли, она на Пулковских высотах стояла.

Когда я работала секретарем Петроградского райкома комсомола, мы шефствовали над линкором «Марат». Когда началась блокада, ему оторвало нос, около 200 человек погибло и его стащили в док. Он там стоял, но его главный калибр работал, не смотря на то, что полкорабля было оторвано. Мы несколько раз там были. Каждый праздник с линкора нам на Карповку присылали катер, мы его называли самовар, и мы, 5-6 девчонок, секретари комитета заводов, ехали туда, на корабль.

- Вы сказали, что в Будогощи бомбили по расписанию, а в Ленинграде?

- Нет. Там без всякого расписания.

- Не было такого, что днем самолеты бомбят, ночью артиллерия?

- Не было. Бывало и так, а бывало и обстрел и бомбежка одновременно. Помню, когда мы слушали 7-ю симфонию в филармонии недалеко от нас сидел Трибуц, командующий Балтийским флотом. И тут начался обстрел. Так Трибуц по телефону криком кричал: «Остановите! Пустите все корабли!» Чтобы Ленинград не обстреливали, чтобы дали дослушать.

- Вы первое исполнение 7-й симфонии слушали?

- Да. Нам на заводе сказали, что надо выделить 5 человек. Возможно, билеты дали, но я билеты не видела. Поехали директор завод, парторг, секретарь профсоюза, я. Мы в автомобильчик влезли друг на друга и поехали.

- Александра Павловна, какой у вас был паек в декабре 1941 года?

- 125 грамм. Рабочим выдавали 250 грамм, а нам, как служащим, 125 грамм.

- Встречаются регулярные упоминания, что сотрудники комсомольских организаций, партийных организаций имели льготы?

- Это сейчас и на Жданова, и на Кузнецова чего только не говорят. В 1951 году, когда было Ленинградское дело, их тоже обвиняли в организации банкетов. Я тогда в Киеве работала замзавотдела райкома и вот к моему секретарю райкома прислали огромное письмо о том, что я работала с врагами народа, бдительность не проявила и еще приписали, после конференции районной проводили банкеты. Меня секретарь вызвал, дал письмо прочитать и говорит: «Что скажешь?» Я говорю: «Все правда, работала и с этим, и с этим, и на конференциях партийных была в счетной комиссии и сейчас считаю, что это честные люди, откуда я могла знать, что это враги народа? А что банкеты проводили, так вот как это было – собирается на конференции комсомольцы, а чтобы накормить надо вырезать из карточки талоны, но у кого они есть, у кого уже съеденные. Так что мы решили кормить без карточек. У нас завод большие и мы приняли решение, что, например,  завод 209 дает свинью, а завод 810 тонну картошки. Они выделяли и все это шло в столовую райкома, там готовили обед и ребят кормили обедом».

- Александра Павловна, встречаются упоминания, что весной 1942 года в Ленинграде были развернуты огороды. Это так?

- Да. Наш райком находился на Скороходовой улице и там у нас был скверик, в котором мы посадили огурцы. Чтобы огурцы не украли мы на них надевали банки и огурец рос в банку. У Казанского собора вся земля была отдана под огороды. Везде сажали. А в 1943 году кусочки земли стали давать и за городом.

- Я несколько раз встречал упоминания, что во время Блокады в Ленинграде работали музеи.

- Работали. Не в первые два года, а в 1943-1944 работали. Эрмитаж работал, некоторые отделы. Еще у нас театры работали. Театр оперетты вообще из Ленинграда не выезжал и всю блокаду, даже в 1941-1942 годах, в нем шли новые спектакли. Акимовский театр все время работал.

- Вы пленных видели?

- После войны. Они в Ленинграде построили уйму двухэтажных домиков, решили нам жилищную проблему. Они работали, а наши ребятишки их подкармливали.

- Сейчас появилось мнение о том, что Ленинград стоило лучше сдать, сохранить жизни, ваше мнение?

- Гитлер в самых первых разработках, задолго до войны, планировал о том, что в Ленинграде не оставит ни одного дома, стереть Ленинград с лица земли. О какой же сдаче можно было вести речь? Мы, ребятишки, с окон собирали цветы, горшками отбиваться. Нет, мыслей о том, чтобы сдать Ленинград - ни у одного ленинградца не было.

Интервью: А. Драбкин
Лит.обработка:Н. Аничкин


Читайте также

Когда кончилась война долгожданной Победой, мы остались калеками – три Омские девчонки с бруцеллёзом. Клава Рудских с туберкулёзом костей. А у нас с читинской Шурой Булгаковой – хронический ревматизм.
Читать дальше

Партизаны в селах чувствовали себя свободно. Помню, 7 января 1943 года в нашей хате праздновали Рождество. Поскольку моя бабушка Прасковья и моя мать пекли партизанам хлеб, то они иногда к нам наведывались. Вот и сидят на Рождество у нас гости, среди них и Дмитрий Розбицкий, переводчик немца-агронома. Он знал немецкий язык, потому...
Читать дальше

Нас часто бомбили. Помню, не доезжая до Селигера начали бомбить. Самолеты налетели, а мы дети, не понимаем. Какие-то чёрные штучки с неба летят как дождь… Лошади на дыбы встают, мама нас собой накрывает… Столько всего насмотрелись, убитых лошадей, страдания и кровь людей… Помню, впереди нас тоже повозка с семьёй ехала. Бомба...
Читать дальше

Занималась я канцелярщиной, писала, освоила машинопись работала машинисткой. Спала в холодном, чуть отапливаемом помещении. Немного действовало паровое отопление, ну там же военные жили. Вечером мы зажигали настольную лампу, и около неё грелись, грели руки, ну а потом под одеяло предварительно надев всё на себя. Как...
Читать дальше

Сказали: «Собирайтесь». Из нашей семьи поехало пять человек: родители, я, сестра и брат. Было объявлено явиться на станцию Мельничный Ручей. Когда мы переезжали Ладожское озеро, то некоторые машины уходили под лед. Несколько месяцев нас возили по стране, даже не помню, что мы ели. Когда нас привезли на море Лаптевых, то через 7...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты