Боброва (Воронцова) Анна Петровна

Опубликовано 04 июня 2012 года

3472 0

Я Боброва (Воронцова) Анна Петровна. Родилась в Сычёвском районе Смоленской области. Помню, я спросила у отца: «Мы кто были, кулаки или бедняки?» Он говорит: «Мы были «середняки», а потом стали за хлебом в город ходить, хлеба не было». Рядом с нами жил «кулак». На него никто в обиде не был, потому что если он поручал какую-то работу, он хорошо платил. А его раскулачили и послали в Сибирь. Дом его заняла какая-то бедная семья.

Родственники отца уехали в Ленинград, хорошо здесь устроились и звали нас. Отец приехал первым, устроился на завод «Пионер» и вызвал нас. В 1939 году мы приехали в Ленинград.

Наша квартира находилась в Старопаново, а в школу я ходила в Лигово – это совсем недалеко.  Вскоре началась Финская война. Отца взяли в армию. Он не был ранен, но отморозил ноги и лежал в госпитале. Помню, когда он выписался и пришел домой, то сказал: «У меня тридцать дней выходных». Но что-то недолго он побыл дома и пошел на работу. А из Лигово на работу в Ленинград надо было ехать три остановки на электричке. Там, где-то близко за Нарвскими Воротами – кажется, на улице Калинина, был их лесопильный завод «Пионер».

Я поступила работать на прядильно-ниточный комбинат имени Кирова. Жила в общежитии при комбинате. В комнате нас было шесть женщин.

Сырьё мы получали из Узбекистана. Комбинат был большой, прядильный цех назывался по-старому «Ватера». Потом были «мюля», там работали тоже как «ватера», но там более тонкая пряжа и там мужчины работали, причём работали в трусах и майках, потому что очень жарко было. Температура должна была быть высокая. Когда нитка обрывалась, они здорово наклонялись, чтобы присучить нитку. У нас в прядильном цехе было попроще. Но тоже надо было бегать вокруг машины. Три сторонки было. Где обрыв, там надо присучивать. Да и не одна она была. В цеху стояло 40 – 50 машин, которые обслуживало человек тридцать. И работали в три смены. После начала войны работали по двенадцать часов, помню, когда объявляли тревогу, я останавливала станки и бежала на пост. Потом комбинат стал работать с перебоями, а к 1942 году сырьё закончилось, комбинат остановился и мы только дежурили. В самом начале войны нам, нескольким совсем молоденьким девчонкам, сказали, что вот многие едут на оборонительные работы, а вас не посылают, хотите в МПВО (местная противовоздушная оборона) поступить? Ну, я сразу поступила. В начале дежурила на земле, там посты были. А потом начальник штаба говорит, что нам надо, чтобы кто-нибудь дежурил на крыше цеха. Я говорю: «Ну, давайте я буду дежурить, мне нетяжело подняться». У нас там была маленькая будочка, завешанная одеялами. Однажды так где-то грохнуло, что сорвало эти одеяла, трубка телефонная свалилась, и у меня нервный смех. Трубка звонит, а я не могу её взять. Потом взяла. Начальник штаба звонит и плачет: «Ты жива?! Тут так грохнуло». А штаб был внизу, как раз под нами. Один раз мы дежурили вдвоём с Тамарой. Она сказала, что хочет спать. Я говорю: «Ну, спи, я никогда не сплю». А солнце встаёт, так хорошо, развалились обе на крыше, и я тоже уснула. И вдруг по крыше шаги. Я сразу вскочила. Начальник: «Что это, мы звоним, звоним, а вы трубку не берёте». Я говорю: «Ой, извините, пожалуйста, так случилось, уснули». Вот такой случай был не очень красивый. В наши обязанности входило периодически звонить в штаб МПВО, который был под нами в подвале, звонить и говорить, что вот туда полетели самолёты, туда полетели, что-то сбросили. В общем, сообщать обо всём, что происходит. Несколько раз я видела, как сбивали немецкие самолёты. Где-то там далеко, раз – и полетел в низ. Думаешь, слава Богу, вот сбили. Один раз, идя по улице, мы заметили, в небе, двигающуюся красную точку. Мы пришли к себе в общежитие, там был телефон, позвонили к себе в штаб и сказали, что за Охтинским мостом в Красногвардейском районе, спускается парашютист. И нам через несколько дней военные вынесли благодарность, сказали, что они его обнаружили и захватили. Но это было, кажется, уже в начале декабря.

Кроме Местной противовоздушной обороны на комбинате были сформированы свои пожарная и медико-санитарная команды. Их тоже на рытьё окопов не отправляли.

Когда фронт стал приближаться, отец с сестрой закопали в землю вещи: сундук с тряпьём, самовар и перину. Которые там, наверно, до сих пор и лежат.

Кажется, восьмого сентября произошла первая бомбёжка. В тот день у нас были занятия где-то у Смольного, и вот я туда шла и очень боялась. Целью немецких самолётов был Большеохтинский мост (ныне мост Петра Великого), но в мост ни разу не попали, зато бомбы попадали на территорию нашего комбината. Среди рабочих были убитые и раненые, но особенно много погибло зимой – от голода.

Одна женщина стояла на посту, рядом с ней упала «зажигалка», она где-то нашла ведро, накрыла «зажигалку», прибежала в штаб и говорит: «Ах ты, мои матушки, там «зажигалка» лежит!» Конечно, когда пришли, она уже потухла. Вообще, у нас была очень хорошая пожарная команда: они быстро тушили все возникавшие очаги, поэтому больших пожаров на комбинате не было. Однажды у нас в общежитии случился пожар. Я в это время сидела в комнате и учила химию. Думаю, во, из-за химии у меня в горле пересохло. Подняла голову, смотрю, а у нас полная комната дыма. Я разбудила своих соседок и как самая молодая побежала на фабрику – это напротив – вызывать пожарную команду. Они приехали и всё потушили. Оказывается, в соседней комнате женщина гладила бельё и, уходя на работу, поставила утюг с непогасшими углями под кровать своей соседки, бывшей тогда на строительстве укреплений, –  кровать и загорелась. Я пришла к ним, а они сидят и плачут, потому что у них всё сгорело. А мне смешно: три женщины сидят и плачут. Я вышла и, не удержавшись, засмеялась. Уж больно картинка была такая: три взрослые женщины сидят и плачут.

Живя на фабрике, я иногда ездила домой. Как-то в сентябре еду на трамвае. Доехали до Нарвских Ворот и сказали: «Дальше трамвай не идёт», я и заплакала. В районе Лигово уже шли бои. Приехала на фабрику, и вдруг говорят: «Тебя в проходную вызывает какой-то мужчина с девочкой». Я догадалась, вышла к ним, обрадовалась, что они пришли. Отец рассказал, что из Лигово они ушли ночью, потому что днём всё время обстрел и бомбёжки. Где-то на этом пути они повстречали нашу тётку, и она забрала к себе младшую сестру Валю. Папа сказал, что жить он с сестрой Юлей будет у него на заводе, и чтобы я туда приходила. И я туда иногда приходила, а когда отца взяли в армию, ходила каждый день. Один раз, помню, на этом пути меня окликнул парень: «Эй, пацан, куда идёшь?» Я подросла, короткое пальто, валенки, шапка, и он принял меня за пацана. Дальше пошли вместе. Он рассказал, что был ранен, лежал в госпитале, выписался и идёт на завод, навестить своих приятелей. И вот, наверно, целый месяц я ходила, считай, от Смольного с улицы Красных Текстильщиков до Нарвских Ворот к сестре. С ней там и жила.

Мы думали, папу не возьмут в армию: всё же трое детей, но в ноябре его всё равно забрали. Мы поехали его провожать. Помню, ехали на девятом трамвае. Их собирали, где сейчас Педиатрический Институт. У сестры очень замёрзли ноги, и отец сказал, чтобы мы возвращались домой, потому что уже холодно и их скоро увезут. Сели на трамвай, он нас проводил, и поехали домой. Сестра всю дорогу ныла, что у неё замёрзли ноги. Я была в валенках, а ей я сшила валенки из ваты, но они были, конечно, холоднее, чем настоящие. От Нарвских Ворот надо было идти пешком. Помню, она всё ныла, говорила, что дальше не пойдёт, чтобы я шла одна, а она не пойдёт, потому что у неё замёрзли ноги. Но я как-то её дотащила. Отцовский дядька, дядя Тимоша – ему было, наверно, лет шестьдесят, и его в армию не взяли – он служил в городском МПВО. Я валенки износила, а он купил мне валенки, подшил их, и пригласил меня к себе забрать валенки, пообещав напоить кофе. Они стояли где-то у Мальцевского рынка. Раз угостит, я пошла к нему. Он говорит,  вот пей, как будто это кофе. Я спрашиваю: «А почему белая плёнка?» А он говорит: «Как будто кофе с молоком, пей». Ну, вот я выпила этот «кофе», взяла валенки, и пошла домой. А потом он умер.

Зимой отец снова  отморозил ноги и лежал в госпитале где-то на Васильевском Острове. Через кого-то ему удалось передать нам записку с адресом госпиталя. Мы с сестрой ходили пешком от Нарвских Ворот его навещать. Помню, это было в декабре, нам как раз хлеба прибавили. Мы выкупили за два дня хлеб, и ещё водку дали на рабочую карточку – а что ещё понесёшь ему. В проходной водку у нас отобрали, сказали что не положено. Помню, мне так было её жалко, ведь на бутылку водки тогда можно было выменять у военных  буханку хлеба. Пришли к отцу в палату, он лежит, дышит из кислородной подушки. Мы подаём ему хлеб, он спрашивает: «А вы ели?» Я говорю: «Мы ели». И он сразу стал этот хлеб есть, так их там кормили. Больше об отце мы ни каких сведений не имели, потому что ходить трудно было: никаких весточек он нам больше не подал, и мы решили, что он умер – вот и всё. В то время к смертям относились, я сказала бы, равнодушно. Помню, я шла вдоль Обводного канала, а на пути лежит умерший мужчина – все через него переступают. Люди умирали на ходу. Как я осталась жива – даже сама не представляю. После войны Юля пыталась разыскать, где похоронен отец, но так ничего и не добилась. (Воронцов Пётр Парфенович 1903 г.р. Уроженец Смоленской обл. д. Берёзовка, в ОБД «Мемориал» не значится).

Хоть наша фабрика стояла на берегу Невы, но за водой на реку нам ходить не пришлось. У нас водопровод и канализация работали всю блокаду. Электричество, кажется, тоже работало, и в общежитии было довольно тепло: не помню, чтобы ложась, приходилось всё на себя наваливать. Большая круглая печка топилась чуть ли не целый день. Помню, я на улице колола какие-то доски, мимо шли солдаты, так они мне помогли наколоть и отнести дрова в комнату. У меня была рабочая карточка, одно время на работе давали дрожжевой суп, а больше ничего дополнительно не получали: только то что выдавалось по карточке. Я предпочитала питаться в столовой, где за вырезанные талоны получала суп и кашу. Мне казалось, что это выгоднее, чем варить дома. В столовой вырезали талончики: сколько отпускали, столько и вырезали. Был такой случай: мы уже обедаем, и вдруг где-то близко то ли снаряд, то ли бомба упала. Скомандовали: «Все в бомбоубежище!» И все побежали вниз. А когда вернулись, кто-то уже съел чью-то порцию, потому что убежали и всё оставили: с собой же тарелку с супом не возьмёшь. Одна женщина из нашей комнаты варила сама себе кашку в круглой печке, и однажды у неё украли крупу. Она пристала к одной, говорит, что, мол, ты украла крупу. И та созналась и вернула. Матом женщины ругались, ой. Я не ругалась. Смертность я бы не сказала, что была очень большая. Скажут, что вот тот умер, тот умер – как-то всё незнакомые. Через дорогу на спортивной площадке были вырыты окопы и туда выносили и складывали умерших. Потом приезжали машины, забирали и увозили покойников на кладбища. Из моих близких знакомых погибла только одна девочка. Ей оторвало голову бомбой или снарядом – я не знаю. За службу в МПВО нам никакого вознаграждения не полагалось. Считалось, что мы работаем на фабрике.

В дом, где мы жили с Юлей, попал снаряд, и нас переселили в баню. По-моему, тогда же я заболела. Сестра выкупала свой и мой хлеб и почти весь съедала, а у меня даже аппетит пропал. Ну и женщины, которые тоже там жили, говорят: «Эта девочка всё равно умрёт, а эту надо спасти». Вот они вызвали кого-то из собеса или Юля пошла сама, не помню, и устроилась в детский дом. Я когда оклемалась, пошла её искать. Сначала в собес. Нашла её. Один дом разбомблён, второй разбомблён. Думаю, Господи… Ленинград было не узнать – столько домов разрушено. Нашла я её, прихожу, мне говорят: «У них сейчас занятия, они на уроке». Ну, урок кончился, все выходят, а Юли нет. Я спрашиваю, а где же она, её нету, а она, говорят, в лазарете, у неё нога болит. Лазарет был в подвале, Юля вышла, мы поговорили с ней. Она говорит, принеси мне там: брошку, булавку, там ещё что-то, книжку какую-то. Когда я пришла в следующий раз, то и этот дом был разбомблён. Я искала-искала – не нашла. Пошла в собес, там сказали, что их эвакуировали. Эвакуировали куда-то в среднюю часть – не помню куда. Я стала писать письма, но никак. Потом года через два или три пришло письмо. Юля писала, что ей скоро будет шестнадцать лет и её могут отпустить ко мне, если я напишу заявление. И я написала заявление, что я беру её дальше к себе на воспитание. Юлю привезли, привели ко мне в общежитие, сказали: «Вот вам сестра». Но документов у неё не было. Когда их эвакуировали через Ладогу, то баржа вместе с документами утонула. Юля спаслась, но осталась без документов. Мы пошли искать документы. Там сделали запрос, на Родину, в Смоленскую область, но их там разбомбили – документов нет. Ну, и сказали: «Будем определять ей возраст, но это через месяца три». Ну, там женщины говорят: «Что ты будешь три месяца слоняться, иди на овощную базу работать». Юля у нас работящая, пошла на овощную базу работать, и так нас обеих здорово кормила, и даже соседей. Приносила картошку –  картошку не всем давали – овощи всякие, а главным делом арбузы. И вот так она проработала месяца три. Потом вызвали на определение возраста. Ну, мы сказали, первого июля, а год мы знали 1931-й. И вот так мы стали с ней жить вдвоём. Потом от комбината дали комнату на Охте. Потом я вышла замуж и ушла к мужу. А младшая наша сестрёнка Валя, которую забрала тётя, в блокаду умерла.

Кажется, в 1943 году в наше общежитие попал снаряд. Он разбил оконное стекло, влетел в коридор, срикошетил о стену и, не разорвавшись, упал на пол посредине общежития. Меня в тот раз дома не было, прихожу и говорят, что в дом попал снаряд. Вызвали сапёров, и я видела, как они осторожно, на полотенцах, вынесли этот большой снаряд и увезли.

Когда произошло снятие блокады, да и потом когда то одно освободят, то другое – как что, где победа, мы идём целой группой на Дворцовую площадь праздновать. Там прямо и танцевали и всё. Однажды уже, кажется, в октябре ехали, и с нами ехал мужчина босиком, а моя соседка Аня спрашивает: «Ты чего босиком?» Он говорит: «Сняли ботинки у меня. Я пьяный был». Но я бы не сказала, что в городе была высокая преступность.

Осенью 1944 года я пошла в девятый класс и в это же время перешла работать из цеха в лабораторию. В лаборатории было очень хорошо. Приходишь к девяти часам утра и до шести. И народ был очень хороший: начальник лаборатории была очень хорошая женщина.

Соседка работала уборщицей в столовой и приносила нам с её дочерью суп, чтоб мы поели. А мы две девчонки – здоровые, большие – жрать хотели. Я тогда ходила в школу, и Варя меня ждала. Я приходила, и мы ели этот суп: холодный, а мы с удовольствием ели. Может, это были не остаток, а с тарелок слит, но мы всё равно ели – не разбирались. Это был уже 1944-й год, а мы всё равно есть хотели. Да и потом когда я уже училась в институте, то любила к кому-нибудь ходить домой готовиться к экзаменам. Потому что там всегда кормили. Меня приглашали, потому что у меня были конспекты. Помню, была такая Нина Эдельштейн, её мама нас кормила мясом. А Нина не хотела, спрашивала: «Ты хочешь?» Я говорю: «Давай». И я ходила, чтобы у них поесть. Есть хотелось долго. Года три после блокады есть хотелось.

Уже за несколько дней до девятого мая все начали готовиться к празднику, ждали что вот со дня на день война кончится. В День победы все отправились на Дворцовую площадь, там слушали концерт и сами танцевали. Помню по улице медленно, медленно ехала машина, потому что впереди по улице шла женщина и танцевала.

Я награждена медалями: «За Оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Помню, с медалью вышло нехорошее. Медаль «За оборону Ленинграда» начали вручать в 1943 году. Мы все стали эти медали носить. А потом говорили: «Ленинградскую б… по медали можно узнать». И сразу все сняли медали, положили в коробочку. Девушки вообще старались награды не носить, потому что говорили всякое – не хочется и вспоминать.

За всё время блокады вот никогда-никогда даже мысли не было, что город сдадут. Вот несмотря ни на что было такое чувство, что город не сдадут.

Санкт-Петербург 2011 год.

Интервью и литобработка: А. Чупров
Правка:О. Турлянская


Читайте также

У нас только один мальчик работал, все остальные – девчонки. Голодные, холодные, но добросовестно работали. По карточке выдавали 40 граммов крупы в день. Это я хорошо помню. Но мама у нас карточки отбирала, чтобы и дома можно было что-то сварить. А в столовой, если удавалось взять туда талончик, давали такой черпачок...
Читать дальше

Немцы бомбят мост. Милостью Божией поезд пролетает, буквально пролетает через мост, мост рушится. И, по рассказу моей старшей сестрички Маечки, последний вагон зависает над бездной и силой удивительной инерции пролетает и остается невредимым.
Читать дальше

В институте продолжались научные исследования. Животных, в т.ч. и собак, кормили травой. В институте жила пара шимпанзе Рафаэль и Роза. Роза умерла от голода, из нее сделали чучело. Рафаэль очень тосковал без нее. Его вывезли в Москву, но не спасли.
Читать дальше

В сентябре вместе с Ленинградом мы оказались в кольце блокады. Начались регулярные бомбежки, транспорт стал ходить с перебоями. Нас не отпускали домой, мы жили на казарменном положении. Во время бомбежек работа останавливалась, свет выключали. После бомбежки собирали раненных и убитых. В дачных домах разместились военные....
Читать дальше

Краснодар освободили 12-го февраля, но далеко немцев отогнать не смогли, застряли на «Голубой линии». И вот уже в начале апреля вдруг слышим звук немецких самолетов. У немецких же звук совсем не такой, как у наших. Небо такое уже было красивое, чисто голубое, смотрим в него, слышим этот звук, но никого не видим, а главное, тревоги...
Читать дальше

19 сентября я вышла после ночного дежурства, прошла мимо университета, вышла на бульвар и увидела, что издалека по бульвару ползет длинная серо-зеленая змея. Это немцы вступали в Киев. Ехали они в машинах, было много таких бронированных машин, как теперь БТРы. Пехоты никакой не было, все сидели на машинах. А я иду по тротуару, мне...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты