Иванова Елена Дмитриевна

Опубликовано 04 июля 2017 года

1414 0

Я, Иванова Елена Дмитриевна, родилась 6 июля 1922 года в деревне Кадники Некоузского района Ярославской области. На лето наша семья уезжала к родителям в деревню, поэтому те дети, кто родился летом, родились в деревне, а кто зимой, тот в Ленинграде. Я прожила в Ленинграде до самой войны.

Я закончила 9 классов, хотела пойти в 10-й, но заболел папа. Он как раз перед началом войны вышел на пенсию. За обучение нужно платить, но платить было нечем. Поэтому вместо десятого класса я стала учиться в авиационном техникуме. Война застала меня в Ленинграде.

22 июня, в воскресенье, мы с подругой Лялей пошли за покупками. Я жила напротив Фрунзенского универмага на Софийской улице, сейчас называется Угловой переулок. Улица небольшая, всего 9 домов.

Идем по Московскому проспекту – у каждого репродуктора люди стоят. Пошли мы с подругой в «Гостинку», в «Пассаж», смотрим – толпа собралась. Подошли, спрашиваем, что случилось, о чем говорили, а нам в ответ люди отвечали, что тоже только что подошли, поэтому ничего не знают.

И мы до 6 часов вечера не знали о начале войны. Уже на обратном пути решили зайти во Фрунзенский универмаг. Зашли, а там прямо у входа располагался магазин электроприборов и электротехники. В этом отделе только что включили радиоприемник, и прямо у прилавка мы и прослушали всю речь Молотова.

Послушали, посмотрели друг на друга. Я говорю: «Лялька! Война!». Она: «Лена! Война!». Вот так. Опустили головы и пошли домой.

А мама ездила к папе в санаторий в Лисий Нос, они там ходили, гуляли. И только в поезде домой и узнала, что началась война. Люди-то сразу в магазинах все скупали, а мы ничего и не знали.

На другой день я пошла в булочную за хлебом. Хлеба продавали только по 400 граммов. Раньше-то были буханочки, можно покупать сколько нужно. А когда война началась, стали сначала только по 400 граммов хлеба продавать, хоть белого, хоть черного.

Я взяла хлеб, пришла домой и рассказала маме о том, что больше 400 граммов хлеба не отпускают. Помню, она мне ответила, мол, хватит нам и такого количества. Прошло, наверное, еще дня два, и вдруг ввели карточки.

Я ведь не рабочая, не служащая, а студентка, и мне по иждивенческой карточке полагалось 200 граммов хлеба. Папа находился на пенсии по инвалидности, мама уже не работала, поэтому мы только по 200 граммов хлеба и получали. Никаких запасов у нас не было, а в магазинах еще в первый день войны все разобрали: абсолютно пустые полки остались. А паек наш все урезали и урезали.

Когда немцы стали подходить к Ленинграду, они обстреливали город, разрушали. И на Невском проспекте была, да и сейчас сохранилась надпись о том, какая сторона улицы наиболее опасна при артобстреле.

8 сентября 1941 года около трех часов дня мы с подругой шли мимо Технологического института к Витебскому вокзалу. Даже до вокзала не дошли - объявили воздушную тревогу. Мы с ней сразу перебежали в ближайший дом под арку. В этот день впервые бомбили Ленинград.

Это страшно! Первые бомбы попали в Бадаевские склады. Как они горели, надо было видеть. У меня до сих пор эта картина перед глазами. А мы под аркой стояли, нам все видно. Да, наверное, весь город видел, какой пожар начался. И вот с этого дня началась блокада Ленинграда.

Как-то в середине сентября, когда я находилась дома одна, пришла дворник тетя Нюра и говорит: «Репина, распишитесь, вам повестка».

Моя мама была в штабе ПВО. Их назначали по очереди: как только объявляли воздушную тревогу, они дежурили на чердаках. Мы ведрами носили на шестой этаж песок, поскольку лифта в нашем старинном доме не предусматривалось. Песок ставили на чердаках обязательно, чтобы тушить зажигательные бомбы, которые немцы сбрасывали на крыши.

Я спросила, означает ли это, что маме сегодня нужно заступить на дежурство. Тетя Нюра ответила, что это пострашнее, это повестка «на окопы». Я спросила, кому повестка, там ведь только фамилия указана, на что тетя Нюра сказала, что поехать может любая.

Вернулась мама. Я ей рассказала и про повестку на оборонные работы и про то, что не сказано, кому из нас ехать. Мама сказала: «Дочка, поезжай ты. Ты умрешь – ты одна, а у меня еще другие маленькие дети».

И я поехала в середине сентября. С Витебского вокзала ежедневно в 7 часов утра нас отвозил поезд до Купчино. Это сейчас Купчино – черта города, а в дни блокады туда ходил пригородный поезд.

В Купчино располагался военный штаб и полевая кухня. Нас всех вначале зарегистрировали в этом военном пункте, поставили на довольствие, а потом повели на место работ. Пришли, и инструктор начал рассказывать нам, как мы будем работать, откуда начинать и что делать. А мы смотрим - вокруг поля с картошкой и с капустой неубранные. У нас у всех глаза квадратные: дома-то все голодные сидят. А он видит, что мы его не слушаем и говорит: «На поля никому не смотреть. К полям не подходить. Строго-настрого предупреждаю: все заминировано. Ничего нельзя взять с собой».

Работали мы так. В 7 часов утра поезд отвозил нас на работу: мы рыли траншеи-щели. Также там были противотанковые рвы. Мы рыли траншеи, защищали город.

В обед нас кормили. Сначала нас, потом солдат. Нам доставалась, что пожиже, а солдатам - погуще.

Суп и кашу варили из чечевицы, других продуктов не было. Ежедневно кроме супа и каши нам выдавали по 100 граммов хлеба к обеду и ужину. И вот только благодаря этому я осталась жива.

Судите сами: нам давали горячий обед, первое и второе. Пусть даже чечевицы в бульоне почти не было, все равно это сам по себе бульон, мясной бульон. Я в бульон накладывала кашу, получался густой суп. А еще к этому выдавали 100 граммов хлеба. А вечером давали чечевичную кашу и еще 100 граммов хлеба. На оборонных работах я проработала с середины сентября до октября. Как только начались морозы, нас освободили от работ.

И вот благодаря этим оборонным работам я осталась жива. А так бы и я вместе со своими родными умерла от голода, силы-то убывали.

Помню, однажды мы возвращались с обеда, и вдруг нам приказали бросать лопаты и бежать в город, потому что немцы начали наступать. До города 15 километров, но мы все бросили и побежали. Бежим, вижу – машина грузовая. Верх открыт, стоят носилки: на одних мужчина без ног, на других женщина. Они, видимо, бежали по этим заминированным полям и налетели на мины. Женщина рыдает, мужчина сидит с опущенной головой, а рядом с носилками ноги лежат.

Когда ехали в поезде и объявляли воздушную тревогу, машинист выключал свет, сбрасывал скорость, и поезд полз черепашьим шагом, еле-еле колеса передвигались. Но все равно двигались и добирались до Витебского вокзала. Там нас встречали железнодорожники и сразу отправляли в бомбоубежище.

А однажды в сентябре часов в восемь вечера я приехала в город, только дошла до Технологического института – воздушная тревога. А мне оттуда уже не так далеко до Фрунзенского универмага добежать. Вдруг обернулась на Загородный, вижу, кто-то запустил красную ракету, высоко-высоко. Думаю: «Вот ведь, собаки, кому-то дали сигнал».

И тут же включились все прожектора. Как только объявили воздушную тревогу, включились прожектора и искали немецкий самолет, старались в перекрестье лучей его поймать. Стоило нашим поймать немецкий самолет, немцы сбрасывали бомбы не по назначению, а беспорядочно. Как только прожекторами находили самолет, включались зенитки и пытались сбить этот самолет. Тут я уже домой добежала, не знаю, чем дело кончилось.

У меня было двое братьев, 11 и 14 лет. Когда начались каникулы, еще до войны детей всем классом вывезли в Тихвин. Потом как-то по радио объявили, что Тихвин бомбят. Мама решила ехать в Тихвин за братьями, боялась, что они погибнут там под бомбами. Она съездила и привезла их домой, а если бы не поехала, возможно, их отправили бы куда-нибудь дальше в тыл.

Паек все уменьшался и уменьшался, и дошло до того, что стали выдавать в ноябре только 125 граммов хлеба. А у нас ничего другого не было: получим 125 граммов и все, больше есть нечего. В обед мы грели самовар, на стол ставили тарелки, в них наливали из самовара кипяток. В тарелку маленькими кусочками клали хлеб, немного присолим и едим ложками, как суп.

1 декабря умер младший брат Витя. Я помню, в тот день последний раз было электричество и баня работала последний день, и папа решил сводить ребят в баню. Мы жили в маленькой двухкомнатной квартирке: 18,5 квадратных метров у нас и 14 метров у соседей, а еще кухня и туалет. Ванной в квартире не было, даже при желании ее просто некуда было поставить.

И вот папа собрался в баню, а брат заплакал и сказал, что совсем не может идти. Тогда мама сказала, что сама потом его вымоет, и папа со вторым братом Володей ушел в баню.

Витя сидел за столом, который стоял у нас посреди комнаты. Он какое-то время сидел, облокотившись на стол, а потом вдруг свалился. Я находилась рядом. Подошла, зову его, а в ответ тишина. Я побежала к маме на кухню, сказала, что с Витей что-то случилось, что он упал. Мама прибежала, посмотрела и говорит: «Дочка, так он умер». Вот поэтому-то он уже и не мог-то идти совсем.

Все мои родные похоронены на Волковском кладбище.

Витю мы хоронили 7 декабря. Папа взял лыжи, приколотил к ним фанерку, привязал веревочку, а сверху поставил самодельный гробик. У нас был старинный дубовый шкаф, папа заднюю стенку разобрал и сколотил гробик. Витю положили в гробик, поставили на самодельные саночки и мы с Володей повезли его на кладбище. Везем по Обводному. Папа с палочкой шел за нами по тротуару, а мы везли саночки по проезжей части, транспорт-то не ходил.

Идем, и Володя с плачем говорит мне: «Лена, я ведь не могу идти». Я говорю: «Вовочка, милый, повезем Витеньку, ведь надо же его похоронить». А он мне отвечает: «Да, Вовочка-то Витечку вези, а когда Вовочка умрет, кто Вовочку-то повезет?». Невозможно это забыть!

А когда мы с Володей везли Витю на кладбище, он увидел на дороге небольшой кусочек жмыха, с ладошку. Обрадовался, поднял его и со мной поделился. Мы так радовались этому кусочку.

Привезли мы Витю на кладбище и похоронили в братской могиле.

13-го декабря умерла мама. Она страшно исхудала: кожа да кости. Бывало, сидит на стуле, заплачет: «Ой, я сидеть-то не могу». Я ей подушечку старалась подложить: она на костях сидела, мышцы-то все уже пропали.

А перед смертью она лежала на кровати и все просила: «Дайте хоть корочку хлебца». Я говорила, что в доме вообще нет хлеба, ни корочки. Так она и умерла, все просила корочку хлебца. Это незабываемо.

Мама была верующим человеком. Когда я была маленькой, как-то раз мама заболела – уснула летаргическим сном. Папа вызвал доктора, тот осмотрел ее, сказал, что жива и навещал каждый день. Мама проспала трое суток. И после мы это никогда не вспоминали, а в блокаду в день, когда Витя умер, я ее спрашиваю: «Мама, а ты помнишь, как ты спала? Снилось тебе что-нибудь?» Она говорит: «Снилось, дочка, но я тебе ничего не скажу, скажу только одно – молись». В блокаду и папа, хоть был членом партии, за стол садится и перекрестится.

Мама умерла 13-го декабря, а похоронили мы ее только 26-го: никак не могли выправить документы. При смерти человека надо было соблюдать формальности. Сначала надо заявить в милицию, чтобы пришел участковый, обследовал, нет ли насильственной смерти. Затем идти к судмедэксперту, затем уже в ЗАГС за свидетельством о смерти, чтобы можно было захоронить. К нам долго не приходил участковый, затем я несколько дней ходила на Малую Садовую в судебно-медицинскую экспертизу, записалась в очередь и каждый день отмечалась. Мой номер был 4 тысячи с чем-то – вот какая была смертность. Все делалось по закону, обязательно нужно было обращаться туда, просто так свидетельство о смерти не выписывали. Мама лежала дома 13 дней! Запах стоял ужасный. Кстати, хочу добавить, что все было засекречено в бумагах. Первому моему брату в качестве причины смерти написали «воспаление легких», хотя он умер от голода. Маме - «сердечная слабость». Брат и папа скончались в больнице Коняшина, поэтому я не знаю, какой им диагноз написали. Но наверняка что-нибудь в этом роде, раз засекречено все. Никому не писали, что смерть наступила от дистрофии.

Надо сказать, что до революции мамин отец, мой дедушка, работал приказчиком на Васильевском острове у хозяина в лавочке. Мама у них единственной дочкой была, ее баловали. Кроме мамы, было еще трое сыновей, но двое погибли в Германии в Первую мировую войну. Остался один брат, который попал в плен, был в Германии.

У мамы были золотые часики, браслет и цепочка. Мамина сноха тетя Маня, жена младшего брата еще до войны часто просила маму продать ей эти часики, мол, она бы их для своей дочери переделала в наручные часы. Но мама ей всегда отказывала, говоря, что у нее тоже есть дочка, и что она эти часики мне потом передаст.

И вот тетя Маня пришла 25-го декабря и предложила помочь отвезти маму на кладбище и похоронить. Конечно, одной-то мне очень тяжело довезти было, в таком-то состоянии. И еще она сказала моему отцу: «Митя, ведь Леночка-то жизни еще не видела. Ты мне золото Нюшино отдай, я его сохраню». Папа все и отдал: и браслет и часы и все золото, что было.

На кладбище маму мы повезли на тех же самодельных саночках, что и Витю. Там были вырыты экскаваторами длинные траншеи, куда бросали покойников. К нам подошли двое мужчин: один взял за голову, другой за ноги, хоронили-то без гроба. Они раскачали тело и бросили в эту яму. Как там лег человек - неизвестно.

До этого у меня слез не было. Но тут, когда я увидела, как маму бросили, у меня слезы брызнули, я плакала. Витю-то мы в гробике привезли хоронить, его вытряхнули, гроб взяли себе на дрова, а его бросили в общую могилу.

22-го декабря папа предложил мне отвезти Володю в больницу, мол, там он все-таки подкрепится. Мы усадили его на саночки. Я повезла, а папа с палочкой пошел рядом.

Вначале мы привезли Володю на 10-ю Красноармейскую в детскую больницу Пастера. Привезли, а нас не принимают. Что делать? Тогда папа предложил отвезти его в больницу Коняшина. Повезли туда. Едем по Московскому проспекту, и тут Володя заплакал: «Куда вы меня везете? Дайте мне умереть спокойно. Я не могу». А папа и говорит: «Ничего, Володя, ничего. Сейчас мы привезем тебя в больницу, там тебя накормят. Ты кушать будешь, ты поправишься».

Когда привезли, папа сказал, что останется с Володей в приемном покое, а мне велел идти домой. А уже потом, когда дома я спросила про Володю, ответил, что его положили в больницу, все хорошо.

А на самом деле, как только я ушла из больницы, Володя скончался. Прямо там, в приемном покое.

Вот так я потеряла трех близких в декабре: 1-го декабря умер Витя, 13-го – мама, а 22-го – Володя.

Мы с папой остались вдвоем.

Как-то раз папа предложил сходить к маминой подруге Даше, которая жила в нашем же доме этажом ниже.

У Даши было четверо детей. Она работала в столовой и приносила домой картофельные очистки и все отходы с кухни, кормила детей. У нее все дети выжили. Они даже котеночка держали, хотя в Ленинграде уже съели и кошек и собак.

Мы взяли с собой мясорубку и обменяли ее у Даши на картофельные очистки. Помню, папа взял этого котеночка на руки, а он маленький, худенький. Папа его гладил-гладил, а потом когда пошли домой, он котеночка прихватил с собой. Даша говорит: «Дмитрий Алексеевич, котеночка-то оставьте, детки с ним играют». И уже дома папа мне сказал: «Знаешь, Лена, жив буду, обязательно попробую кошачье мясо». Да вот не пришлось.

А уже позже, в марте я продала самовар за 3 пайки хлеба. У нас был очень красивый самовар, а я его продала, потому что за него мне дали целых 900 граммов хлеба.

Папа в Первую Мировую войну был на фронте, обморозил ноги и лежал в лазарете. Рядом с ним, на соседней койке лежал цыган. Они подружились, и папа его спрашивает: «Правду ли говорят цыгане, когда на картах гадают?» Цыган отвечает: «Правду». И папа попросил научить его гадать. В мирное время он никому не гадал, а как всех похоронили, я его попросила. Он раскинул карты и говорит: «Лена, я умру, а ты в городе жить не будешь, уедешь к бабушке с дедушкой». Так и случилось.

Потом папа ушел в больницу. Утром я ушла в булочную за хлебом, а когда вернулась, нашла на столе записку, в которой было сказано, что папа попросил дворника отвезти его в больницу Коняшина.

Я тут же побежала к нему. А бежать пришлось далеко, к тому же транспорт не работал.

Кстати, отопления в войну у нас тоже не было. Вообще дома была круглая печь, которую до войны топили дровами. Мы покупали дрова и топили эту печь. А как началась война, понятно, что дров уже никто не привезет. Вначале все запасы истратили, а потом, когда топить стало нечем, мы пускали на растопку все, что можно было: сожгли стул, а потом распилили на дрова кухонный стол.

Папа сделал из оцинкованного ведра печку: прорезал окошечко, поставил на кирпичики это ведро с крышкой. Бывало, нащиплет щепочек, натопим - у нас и тепло и чай можно вскипятить.

И вот я пришла в больницу и говорю: «Папа, ты меня оставил совсем одну». Он поделился со мной обедом, дал стакан сладкого чаю. Я пыталась отказаться, говорила, что это его порция, что он должен ее съесть. А папа ответил, что мне еще домой нужно вернуться, а идти далеко, поэтому нужно подкрепиться, а он поест вечером, когда принесут ужин. Потом я ушла домой, а больше уже не могла к нему ходить. Так и получилось, что только один раз я его навестила, 13-го января папа умер.

В марте нам прибавили хлебный паек, на наши карточки иждивенческие стали давать уже по 300 граммов хлеба, а это уже более-менее.

Несколько раз я ходила на Клинский рынок. Сейчас его ликвидировали, а тогда он находился напротив 7-й Красноармейской.

На рынке кто-то хлеб продает, кто-то что-то на хлеб меняет. И разговоры кругом. На рынке я услышала, как одна женщина рассказывала другой, что варила ремни, и получился очень хороший бульон. Я про себя думаю: «У меня ведь папин ремень есть». Пришла домой, сварила.

Еще кто-то рассказывал, что из столярного клея хороший студень получается. Я пришла, смотрю, у папы лежат восемь плиток столярного клея, он, бывало, что-то клеил. Я восемь тарелок этого студня сварила и за милую душу съела.

Потом услышала, что из порошка горчицы получаются хорошие лепешки. Нашла пакет горчицы, сделала лепешек. Одну съела – и так сожгла себе желудок, много лет потом боли мучали.

Карточки нам отоваривали только на хлеб. И вдруг в марте 1942 г. по радио объявляют, что будут отоваривать продовольственные карточки мясом. Я встала рано, в 5 утра пошла занимать очередь. Магазин был на другом берегу Обводного. Прихожу, а очередь уже огромная. Люди, видимо, еще с вечера занимали. И я стояла с 5 утра до 5 вечера. На иждивенческую карточку полагалось 100 гр мяса на 10 дней. Выкупила я эти 100 гр, обрадовалась. Думаю, сварю бульон, и второе у меня еще будет. Иду, откусила маленький кусочек, потом еще и еще. Пока до дома дошла все эти 100 гр и съела сырыми. Вот что делает голод.

Из-за нехватки воды не мылись и не умывались, на нас напали вши, были не только на голове, но и в белье на теле. Белье я меняла и сжигала в печке, сначала свое, потом мамино, папино и братьев. Когда кончилось белье, стала отапливаться книгами. Папа был членом партии, и у него было 12 толстых томов Сталина и 32 тома Ленина – потоньше. Ленина я пожалела, а Сталина сожгла, он меня согрел.

В городе были огромные полчища крыс. Выберутся из подвала и идут на Обводный пить, а ты стоишь и ждешь, когда все пройдут. Если тронуть хоть одну, на тебя вся стая набросится, загрызут.

В марте по радио бросили клич: выйти на уборку города, чтобы не было эпидемии. Попросили выйти всех, кто сможет.

Город ведь не убранный. К примеру, шел человек и упал. Если упал, то все, самому уже не встать при всем желании. Как-то шла по Московскому проспекту и увидела, что упал мужчина. Он все кричал, просил прохожих помочь ему встать. Но все проходили мимо. И я прошла. Как я буду помогать, когда у меня силы не хватает - я сама упаду вместе с ним. И как он лежал, так его и засыпало снегом. И тела эти никто не убирал, так они и лежали. И после объявления все вышли убирать город, народ настолько сплоченный оказался.

Только благодаря этому мы войну выиграли, благодаря сплоченности нашего народа.

Злых людей не было. Конечно, может, какие-то отдельные экземпляры и попадались, но в общем все помогали друг другу.

Мы вышли на уборку города. Я взяла саночки, нам дали фанерный ящик из-под спичек, мы поставили его на саночки и вывозили снег. Нагрузим втроем ящик снега и везем на Обводный, мы же рядом жили. С одной стороны Софийская улица, потом - проход к Обводному. По Обводному у нас был дом №117, и этот снег сбрасывали на берег.

Лопатами разгребали снег, откапывали покойников. Приезжали машины и отвозили их на кладбище с тротуаров, из дворов. И у нас во дворе тоже покойники лежали. Смотришь – если бугорочек, значит, здесь человек лежит.

Весь город вышел на уборку снега, чтобы не было эпидемий. А ведь люди совсем уже беспомощные. Какая стойкость у людей! Как мы боролись за Победу!

Страшными были и бомбежки. В нашем доме бомбоубежища не было. Ближайшее находилось в 115-м доме, но до него нужно еще бежать по Обводному. И поэтому мы часто просто спускались вниз и стояли под аркой.

Как только тревога, каждый берет свой вещмешок и спускается. А в мешке кружка, ложка, зубная щетка и пара белья на всякий случай. И как-то мне это надоело, и я решила не бегать, а остаться дома.

А у нас по Обводному сразу после нашего дома, в 119-м, располагался тарный склад, потом шел 121-й дом, а дальше улица Егорова.

И вот во время бомбежки бомба попала в этот склад. От взрыва наш дом покачнулся, я вместе с кроватью поехала по комнате, но потом дом стал на место, и я на место. Даже стены у нас не разбомбило, не тронуло, т.к. мы жили на 4-м этаже, нижние, наверное, пострадали. Только утром, выйдя на улицу, увидела, что склад разбомбили.

Зимой ко мне приходила греться соседка по квартире.

Вначале мы жили в доме №99 по Обводному, но потом, когда стали появляться дети папе, как члену партии дали ту комнату, 18.5 метров, где мы все и жили. У меня еще сестренка была, но она умерла в возрасте двух лет.

Раньше всей квартирой владел один хозяин, старик. До революции он был банкиром, а в 1917-м году он отправил свою семью в Архангельск, эвакуировал. Он нанял вагон, и все ценное имущество в этом вагоне вывез. У него было двое старших сыновей, оба военные, и младшие дети - дочка Вера и сын Ленька. А пока они находились в эвакуации, он скрывался и жил под другой фамилией, чтобы его не привлекали. Работал на вокзале, на тележке подвозил, кому нужно, вещи, и этим зарабатывал на жизнь.

Потом его жена Ира с младшими детьми вернулась, и начались скандалы, мол, не сумел квартиру для семьи сберечь. Они выселили его из комнаты, он в 1936-м году поселился на кухне, а в 1937-м умер.

Когда у Веры умерла мать и она осталась совсем одна, я предложила перебираться ко мне. У меня ведь было теплее, можно топить самодельную печку и греться. А ведь морозы начались на удивление рано - в октябре. И как нарочно, всю зимы стояли сильные морозы, под 40 градусов. Потом я эвакуировалась и что дальше с ней было, не знаю.

1 апреля я пошла в булочную, купила хлеба на 2 дня, чтобы каждый день не ходить в магазин. Карточку убрала в карман, завернула хлеб и пошла домой. Пришла домой, а карточки-то и нет! Украли.

Как же я расстроилась! Легла на кровать и стала думать, что мне делать: или эвакуироваться, или умирать здесь. А мне в ту пору всего 19 лет было, умирать-то не хочется. Поэтому решила эвакуироваться. Хлеб, который мне выдали, я съела, а 4 апреля пошла в исполком, где мне выписали эвакоудостоверение в Омск.

Перед отъездом я пошла к тете Мане, той самой, которой папа отдал мамино золото. Пришла, рассказала, что у меня украли карточки и что я уезжаю в эвакуацию. Она меня накормила гречневой кашей. Представляете, что такое в то время гречневая каша! Я не помню, когда ела-то ее в последний раз. Тогда-то я ведь вообще кроме куска хлеба ничего не ела: у нас не было ничего, а купить негде, да и не на что. Вот тетя Маня накормила меня, напоила чаем. Ее отец работал в магазине, поэтому у них были огромные запасы продуктов, и они безбедно пережили это время.

Тетя Маня мне сказала: «Леночка, я тебе это золото сейчас не отдам. Ты поедешь, у тебя украсть могут. Нет-нет, я сохраню тебе».

Много позже, когда я уже работала в колхозе, она приехала в деревню. У бабушки с дедушкой был дом-пятистенок, бревенчатая комната примыкала к дому, и бабушка с дедушкой отдали эту комнату тете Мане, получилось что-то вроде отдельного жилья. И вот тетя Маня приехала и продала кому-то свою долю. В тот раз я снова спросила ее, привезла ли она мое золото. И тетя Маня сказала, что когда она с дочкой Наденькой эвакуировалась на Алтай, это золото у нее украли. Рассказывала, что она взяла с собой патефон, который тоже украли. Представляете? Положим, патефон она могла вовсе не взять, все-таки тяжелая вещь, но горсть золота разве она не взяла? Конечно, взяла. Ясно, что она его не бросила. Вот так вот она меня и ограбила. Да Бог с ней, все прошло.

5 апреля я уехала. Взяла заплечный мешочек, в который положила туфельки. Больше я ничего не могла взять. Ноги у меня распухли, поэтому я надела калоши и так и шла пешком до Финляндского вокзала.

Транспорт не ходил. В блокаду у нас ни света ни воды не было. За водой некоторые ходили на Неву, а я с бидончиком ходила от нашей Софийской улицы до 5-й Красноармейской. На 5-й Красноармейской открыли люк, и в люке была вода. Туда все окрестные жители ходили за водой, потому что до Невы нам было не дойти. Так и жили: ни тепла, ни света, ни воды – ничего. И только один кусок хлеба. (С 1 декабря в городе не было ни света, ни воды. Кто жил ближе к Неве, ходили туда за водой, а у нас рядом только Обводный канал, куда сливалась и канализация. Пить, конечно, такую воду нельзя, и мы ходили к люку на 5-й Красноармейской. Придешь с 3-х литровым бидончиком, а вокруг люка лед буграми намерз. Встанешь на коленочки и еле-еле зачерпнешь.)

Еле-еле, но я все же дошла до Финляндского вокзала. Там нас накормили в столовой горячим обедом и дали с собой в дорогу килограмм хлеба.

До Ладоги мы ехали в дачном поезде, а через Ладожское озеро переезжали на машинах. В машину нас подсаживали солдаты, у нас и сил уже не было забраться. Если живы те солдаты – дай им Бог здоровья! Если умерли – Царство им Небесное! Добрые люди были.

Мы переехали Ладожское озеро. Кое-где поверх льда выступила вода, появились трещины. В таких местах солдаты настелили мостки из досок, по которым машины проезжали на другой берег.

Когда мы ехали через Ладогу, за нами ехала другая машина. Народу в ней сидело немного, но они, видимо, вывозили какие-то вещи, потому что машина выше бортов была нагружена, а на самом верху сидела женщина.

Я-то уезжала с одним мешочком. Нас таких человек пять набралось, и всех нас определили в кузов полуторки. И вот эта нагруженная машина стала нас обгонять. Дорога, хоть и хорошо расчищенная, но все же не настолько широка, чтобы свободно разъехаться. Водитель, видимо, прибавил газ, и эта женщина свалилась сверху. Шофер, конечно, машину остановил, а мы поехали дальше, поэтому не знаю, чем все закончилось. Но ведь могло и так случиться, что она погибла. Вот так, а столько добра с собой набрали.

Потом нас погрузили в товарный вагон и отправили в эвакуацию. В вагоне не было ни нар, ни скамеек, но нас туда загрузили и отправили. От Ленинграда до Ярославля ехали 15 суток, хотя в мирное время можно было за 12-14 часов добраться: прямая «железка» «Ленинград-Ярославль». Ехали так медленно, потому что приходилось пропускать другие поезда то с солдатами, то с техникой и снарядами. Они ведь на фронт отправляются, им нужно быстрее ехать, а мы подождем.

20 апреля мы приехали в Ярославль и там на вокзале простояли еще трое суток. Правда, нас в дороге кормили. Доехали до Тихвина, остановились, пошли в столовую. Нам в эвакоудостоверении отметили «Тихвин: обед, хлеб». И так мы останавливались: Череповец, Вологда, Буй, Данилов, Ярославль. Везде кормили, в удостоверении сделаны были отметки, где только «обед», а где «обед, хлеб».

Эвакуированным на месте продавали по 300 граммов хлеба. 300 граммов – и больше ничего. Мои бабушка с дедушкой были очень старенькие, а бабушка к тому же была слепой. В 1943 году умер дедушка, а через два года бабушка, и я осталась круглой сиротой. Я работала в колхозе, жить ведь как-то надо было.

На станции Родионово была водокачка. Там всегда останавливались поезда, набирали воду, грузили дрова. Тогда еще ходили поезда, которые топились дровами.

И вот как-то раз зимой мы чистили снег, нас от колхоза послали работать, расчищали пути. Подошел состав с солдатами. Поезд остановился, чтоб заправиться, солдаты высыпали из вагонов.

Подошел ко мне молодой человек, познакомились. Сказал, что его зовут Сашей, он из Пензы. Я представилась. Он попросил у меня адрес для переписки, записал. Я ему платочек носовой подарила, а он мне свои рукавички солдатские, с двумя пальцами.

И так с 1942 года мы начали с ним переписываться. А однажды пришло письмо, в котором он писал, что находится где-то под Тарту и что они готовятся к бою. И я думаю, что в том бою он погиб, потому что больше ни одного письма от Саши я не получила.

А однажды нас отправили грузить торф. Там было торфоболото, где добывали торф, и нужно было брикеты торфа грузить в корзины, а потом подавать их в вагон.

В вагоне кто-то стоял, принимал корзину и высыпал торф. Вагоны высокие, а когда почти доверху заполнялся, очень тяжело становилось: мы никак не можем поднять, и там человек никак не может прихватить. Это было мучение! Вот в таких условиях работали.

Когда поезд подъедет, первый вагон отцепляют, а поезд отправляют заправляться дровами и водой. А мы этот вагон нагружаем. Нагрузим, а затем начинаем толкать полный вагон торфа к паровозу. Толкнем, там его подцепят, а мы придвинем другой вагон. Вот так работали, как лошади. Конечно, тяжело толкать было: всем миром толкаем, толкаем, толкаем. Стоит только немножко раскачать, как вагон пойдет и дальше его уже легко везти. Тяжело, пока он не тронется.

А потом объявили об окончании войны. В День Победы я на почту пошла. И как раз по радио объявили о том, что война закончилась. День Победы! Тут все стали обниматься, целоваться, плакать.

Бежим, плачем. Хоть и незнакомый человек, а мы его хватаем, обнимаем, плачем. Вот так, с такими слезами все встретили День Победы.

Когда мне вручали знак «Житель блокадного Ленинграда», я заметила, что мне положена медаль «За оборону Ленинграда», ведь я работала на оборонных работах. Мне порекомендовали обратиться в военкомат.

Я в то время жила в деревне, ни в какой военкомат, конечно, не обратилась. Уже сейчас думаю, надо было, наверное, в свой военкомат обратиться, чтобы они похлопотали, связались с Ленинградом и выслали мне документ. Ведь когда мы закончили работать, всем выдали справки о том, что мы работали на оборонных работах. А когда я эвакуировалась, эту справку у меня украли. При мне всегда было только два документа: эвакоудостоверение и паспорт, потому что мы обедали, и каждый день должны были предъявлять эти документы. Старые документы украли, новые я не выправила, поэтому и не получила медаль «За оборону Ленинград». Вот как получилось.

В 1945 году, уже после войны я как-то пришла на почту на телеграф. Смотрю: там девочки работают на Морзе, а я знала «морзянку». Еще учась в школе, ходила в кружок ОСОАВИАХИМа, где нас учили, правда, буквы мы передавали флажками: «Точка-тире», «тире-точка», а там на аппарате.

Мне так эта работа понравилось, что я попросила начальника взять меня на работу. И меня взяли в ученики. Я три месяца училась, а потом меня оформили в штат.

Когда в 1947 году разрешили въезд в Ленинград, я пришла к своему начальнику, показала свое эвакоудостоверене, ленинградский паспорт и сказала, что хочу вернуться домой. А начальник мне ответил, что он меня не отпускает, мол, кадры нужны, не зря же они меня учили.

Я пошла в исполком, просить, чтобы мне все же разрешили уехать, а начальник тем временем позвонил в исполком и сказал, чтобы меня не отпускали, поскольку ему нужны кадры. С одной стороны он был прав, конечно.

 
 1951 г.

Вот так и получилось, что меня не отпустили, и я 25 лет отработала на телеграфе на «морзяночке» и 7 лет телефонисткой, т.к. «морзянки» заменили аппаратом СТ-35. У нас на работе было тесно, т.к. стоял стол с «морзянкой» и телефонный коммутатор, а СТ-35 - большой буквопечатающий аппарат, и для него места не нашлось. Меня перевели работать в телефонистки, и так я работала до 1977 года, пока не пошла на пенсию.

В 1952 году я приехала в Ленинград в гости к тете Мане. Пошла в отделение милиции, рассказала, что жила в Ленинграде в блокаду, а потом эвакуировалась. Показала им свое эвакоудостоверение и ленинградский паспорт. А мне ответили, что ждали меня до 1947 года, а потом мою комнату кому-то отдали по ордеру жилотдела. Вот так я лишилась всего. После этого я в своей квартире и не была. Мне как сказали, что ее по ордеру отдали, я и не ходила туда.

После войны я вышла замуж, родила дочь. Она окончила школу, уехала в Ленинград. Родилась внучка Алёнушка. С ребенком сидеть некому, в ясли ее не брали. И тогда я решила, что сразу же, как выйду на пенсию, поеду к ним. И вот как только подошел пенсионный возраст, я сразу уволилась, ни одного дня потом не работала. У меня 6-го числа день рождения, я заранее предупредила начальника, написала заявление об увольнении в связи с выходом на пенсию и 5-го числа отработала последний день.

 

32 года я отработала на почте на телеграфе, а в войну 2,5 года в колхозе. Так как стаж за работу в военное время удваивается, у меня получилось 37 лет трудового стажа.

Война на всю жизнь осталась в памяти. Никогда не забыть того, как мы узнали о начале войны, как горели Бадаевские склады, как бомбили и обстреливали город.

Моя мечта – мир во всем мире. Только бы войны не было, сейчас ведь такая нестабильная международная обстановка.

И главное, чтобы все были честными, добросовестными и всегда приходили на помощь друг другу.




Читайте также

Но один полицай, который был охранником, дал им по клочку бумаги, карандаш, чтобы они написали домой записочки. Так мы получили от папы весточку: «Жив…» И, наверное, адрес там тоже был, потому что дедушка, бабушкин брат и мама сразу собрались в дорогу. Взяли продукты и поехали туда. Мама рассказывала, что когда они увидели папу,...
Читать дальше

В институте продолжались научные исследования. Животных, в т.ч. и собак, кормили травой. В институте жила пара шимпанзе Рафаэль и Роза. Роза умерла от голода, из нее сделали чучело. Рафаэль очень тосковал без нее. Его вывезли в Москву, но не спасли.
Читать дальше

Она ушла на задание, поцеловала меня, сказала: "Вернусь через три дня". Больше я её не видела. Незадолго перед этим мы с ней отправили родителям письмо, которые ничего не знали о нас. Зина написала: "Здравствуйте, мамочка и папочка! Мы живы и здоровы, чего и вам желаем. Мама, мы находимся сейчас в партизанском отряде, бьём...
Читать дальше

Партизани по селах почувалися вільно. Пам’ятаю, 7 січня 1943 року в нашій хаті справляли Різдво. Оскільки моя бабуня Параска і моя мати пекли партизанам хліб, то вони часом до нас навідувалися. От і сидять на Різдво у нас гості, серед них і Дмитро Розбіцький, перекладач німця-агронома. Він знав німецьку мову, бо його мати була...
Читать дальше

Вот такое у меня детство было, я считаю, что не плохое, только вот эти бомбёжки страшные, а остальное было нормально, все старались друг за другом ухаживать, помогать. Помню эти страшные очереди в магазины, когда стояли по талонам получать продукты. Освещения на улицах не было, все ходили с огоньками, круглые такие значки на...
Читать дальше

28 марта 1942 года пришел уполномоченный,  нас всех выгнали из домов. Сети остались в море. Из Ломоносова по заливу нас перевезли в Лисий Нос. Мороз был – 28°С, а я осталась в осеннем пальто и резиновых ботинках. От холода спас шерстяной платок. Нас долго возили по стране, потом посадили на пароход. 6 июня 1942 года высадили в...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты