Николаевская Анастасия Тимофеевна

Опубликовано 28 июля 2006 года

14303 0

А.Н. Я - Николаевская Анастасия Тимофеевна, пятого января 1921 года рожденья. Сегодня день рожденья. [До войны] я работала в Урозере учительницей, а как объявили войну, была в отпуске. 22 июня уже была в отпуске, в Кирове, у сестры в гостях. Объявили войну, и я вернулась домой. Нас отозвали на работу. В нашей школе была лошадь, и на этой школьной лошади мы в колхозах косили сено. Сначала убирали сено, а осенью - картошку. Это было до конца октября. В конце октября директор съездил в Шуньгу - тогда был Шуньгский район - и привез нам трудовые книжки, где было написано: "Уволены в связи с эвакуацией". Мы поехали по домам. Школа больше работать на стала. Со мной жила сестра, Анна Коровина. Мы взяли школьную лошадь, [сложили] пожитки на телегу, и нас повезла еще одна девица. А девица такая, лошадь запрягла, да хомут не той стороной надела (смеется). Встретился по дороге мужчина: "Дочка, ты запрягла лошадь? Ты хомут-то не так надела!" и перепряг нам лошадь. Как только мы приехали - сразу пришла повестка, вызвали дежурить в сельский совет. Я ночь продежурила в сельском совете. Потом мы пошли с сестрой на Выгозеро. Я-то из Урозера уехала, а хозяйки к тому времени уже не было, ее взяли на оборонные работы. И я поехала к ней, чтобы за квартиру рассчитаться. Но там хозяйки не было, и обратно мы с сестрой идем - а уже финны пришли. Это было где-то около Октябрьских [праздников]. Финны пришли, и уже по всем деревням рыскают. Я так испугалась, а сестра успокоила: это не финны, это наши. Но уж потом [услышали речь]: "Ла-ла-ла". Обошли стороной, с финнами не встретились. Ну а уж домой пришли - тут уж все, [финны].

Через несколько дней нас всех выселили. В тот год зима ведь рано началась, быстро морозы [наступили]. Озеро замерзло, эвакуироваться никто не успел. К нам ведь наслали много эвакуированных с Мончегорска, карелы все были сюда выселены - очень много было. И в школе было много всяких ребят: и карелов, и финнов. Русского языка не знали, но недолго пришлось им заниматься, потом, в первую очередь, их успели вывезти. Были белорусы тогда всякие, их тоже успели вывезти - не знаю, далеко ли, близко ли их везли. А другую партию привезли в Толвую, в школе их поселили, а увезти не успели - замерзло все. И [финны] сразу нас всех выселили с домов, потому что по всему берегу [Онежского озера] была передовая. Этот берег занимали финны, а тот берег озера занимала наша армия. И чтобы не было связи с партизанами, всех выселили, начиная с Шуньги и кончая Типиницами Кижами и Сенной Губой. Все побережье выселили. Всех жителей из Сенного Губы в кижанках увезли в Петрозаводск. А Типиницы и все [другие деревни] - вглубь [Заонежья]. Мы жили в Тявзии. С первого дня, как только в Тявзию мы поселились, стали набирать тех, кто постарше, в Кондопогу. Идет староста, а мы с Анной на сарае зерно мололи. Я с ним встретилась в коридоре. Он мне говорит: "Сколько тебе лет?" Я сказала как-то... мало сказала, с ходу у меня вышло. Он про Анну спрашивает, я говорю, что Анна моложе меня. Так мы от Кондопоги спаслись. Но [одну] партию туда отправили, вторую стали набирать.

И как стали вторую группу набирать, тут и нас взяли. Мы с Анной, Александра Петровна Горева, Лидия Николаевна Кусова, и до нас еще Настя Тихонова со своей подружкой... Всего нас с Тявзии восемь человек. Везли нас на машине, потом высадили на лошадь. Это уже зимой. Повезли в лес, специально была проделана дорога. Привезли в бараки. Три барака. Бараки в лесу, там где Сандормох [место массовых расстрелов в 1937-1938 гг.]. Где-то около Сандормоха бараки в лесу. Болото, по лагерю протекала речка - там [до войны] жили политические заключенные. Двойные нары в бараках по стенкам, и посередине перегородка. Нас на одних нарах одновременно лежало (перечисляет восемь имен), это все наши были, а дальше - с Фоймогубы (перечисляет еще семь имен). Это в один ряд мы все. Я спала сверху, там еще народу было. И дальше, а еще напротив нас, тоже двойной ряд. Сколько же всего это?.. Человек сто было нас в этом бараке. А бараков таких три.

Зимой на работу ходить было близко, так ходили пешком. Под снегом ничего не видно - а было болото, очень сырое. Весной снег растаял, и вода... А дорога была сделана лежневка [Лежневка - дорога, сделанная из двух параллельных бревенчатых рядов по ширине автомобильной колеи]. Были настланы бревна, и бревна тоненькие, и [до войны] заключенные волочили по этим рельсам вагонетки с лесом. Лес-то заготавливали, а транспорта никакого не было. И вот проделали дорогу, лежневку, и по этим лежневкам вагонетками возили лес на сухое место, куда могло подойти машина или лошадь - на чем уж дальше увозили. А как снег растаял, мы по этой лежневке ходили на работу. Строили мы дорогу с деревни Медвежки через Янову гору и соединяли с тринадцатым или четырнадцатым разъездом железной дороги. Там шел фронт, и как бой идет - мы постоянно встанем и смотрим в окошко, как самолеты идут, как стреляют.

Сначала, зимой, когда нас привезли, мы гнали просеку. Мы рыли снег, снегу было в тот год очень много, так мы гнали просеку восемь метров шириной, чистили снег. А маленькие девочки с нами были - (перечисляет) - четыре девочки, две наших, другие не знаю откуда - так их не заставляли снег рыть, а дали им по секатору, и они бегали по просеке и срезали кусты. Рыли снег. Снег прорыли и потом пилили лес по этой просеке. Спилили лес. Потом, как потеплее стало и земля оттаяла, стали пни корчевать. Пни выкорчевали, рыли канавы. Давали нам по шесть метров канавы на человека. Кому попадется мягкое место, работает быстро - шесть метров, группа по трое - восемнадцать метров намеряют, и двое с боков [копают], а третий посередине. Кому попадутся камни или пни, то, конечно, повозятся, особенно если пень попадется сосновый - он уходит стержнем вглубь земли, хоть зубами грызи. Но канаву вырыли, и потом стали делать по болоту настил. Настил тоже из бревен. Так это, знаешь - спилят толстую сосну, в пятнадцать метров, и вот такую сосну надо из лесу вынести на дорогу, да еще проложить вдоль балки. И вот мы встанем по парам, как вцепимся в эту сосну, и на повороте первый сосну закидывает в снег. Это было очень трудно, очень тяжело. Сделаем такой настил из бревен, потом поперечный. Но поперечные не толстые, вдвоем уже несешь. Бревно восьмиметровое, положишь на плечо, и из лесу тащишь. И через болото был сделан бревенчатый настил. Бревенчатый настил сделаешь, потом уже песок возили - но возили уже машинами. А рыли да грузили лопатами. Машину нагрузишь, та уходит - подходит вторая, загружаешь. Два человека на дороге стоят, равняет этот песок, два человека в карьере ломами работают, спускают песок вниз, а остальные нагружают. Так и работали.

Поощрений не было никаких. Деньги нам платили. Хоть и немного, но платили, в марках. Пока мы близко работали, так ходили на обед домой. Котлопункт работал, там пусть и худое [питание], но суп давали - нам всем давали по большой чашке, где-то по литру супа. Иногда из овсянки, иногда горох с травой.... Когда какой. И давали грамм по триста галет. Но галеты - нас было, допустим, сорок человек, и на всех них вешали на весах. Взвешивала тоже учительница, она откуда-то из Шуньги, а работала в Типиницком районе, в какой-то начальной школе. Так она кладовщиком работала. Мы коробку принесем домой, вот она этукороку и взвешивает. Дома у нас были сделаны весы, квадратная картонка с одной стороны, квадратная картонка с другой стороны. На эту картонку положат, например, плитку галет и еще две галетины сверху, на другую плитку кладут, и вешают, чтобы каждому поровну, без обид было.

В каждом бараке была староста, которая следила за порядком. Финны порядок любили. Баня была натоплена каждый день, хоть каждый день мойся, лоханки там были - хоть каждый день стирайся. Но мыла давали по маленькому кусочку. Когда канаву по болоту копали - сыро же, тут уж поневоле часто мылись. А так, один раз на неделе мылись. Финны следили, чтобы не было вшей. За чистотой очень следили. Были в каждом бараке старосты. Придешь с работы, а барак уже теплый, в порядке, подметен, намыт, печки натоплены. И вот староста сходит, получит хлеб, вечером сдаст... Но работать заставляли много.

И.О. Вы долго работали?

А.Н. До освобождения.

И.О. А по времени - с утра до вечера?

А.Н. Нет, не с утра до вечера. Как канаву копали, так подельно - хоть за час сделай шесть метров. Но ждали, чтобы все. Некоторые сделают быстро, кому мягко попадется, а некоторые... Так, часов до четырех. Не было ни у кого часов... Утром на работу привезут, вечером с работы привезут. Возили на бортовых, на открытых машинах. Часто, например, мы сделаем свой участок, десять километров - нас передвинут дальше. Там был семейный лагерь. Семьями жили. В том лагере, например, была Анна Федоровна Красильникова, так в лагере были она, брат, отец и мать. Четверо, такие семьи. Была такая старушка украинка, у нее было двое взрослых ребят, Дуся и Петя, еще жили (перечисляет по именам семьи, жившие в семейном лагере). Соединили нас с семейным лагерем. Мы дорогу сделали - нас еще двинули, там был лагерь парней. С парнями соединили. И построили мы дорогу, но до самой железной дороги нас строить не пустили, там дальше финны достраивали. Все боялись... А нас в другую сторону сдвигали. Потом уж нас сдвинули в Уницы. Поселили нас в деревне Спас, маленькая деревушка Спас. Но там мы жили недолго - народу нас много, да и дорога там была уже... на телегах ездили. И мы стали строить дорогу на Черкасы да на Красную Сельгу. Там тоже дорога была, на телегах ездили, и мы расширяли только, песком засыпали. До Черкасов мы не достроили километра два. Вырубили кустарник, прокопали канаву - засыпать песком не успели. И финны по этой дороге отступали, а потом мы по этой дороге бежали домой. Бежали домой... Мы в этой время жили у Белой Губы, и потом уже двинулись в Батово. Два километра до Черкасов... Там был какой-то праздник, и мы ходили смотреть - все говорили, что там колокольня на боку, и мы ходили смотреть, правда ли, что на боку. Оказалось, что действительно - там церквушка маленькая, и у ней часовенка покосилась... И тут с работы идем, летом, хорошо, тепло, птички поют - и навстречу нам какая-то женщина. «Ой, дорогие, идите быстрее, у вас в лагере что-то творится, неизвестно что». Мы прибавили ходу, быстрее пошли - а это уж финны начали отступать, и все суматошатся. У нас матрасы были травой набиты, так все это вытряхивали. Мы поскорее собрали пожитки и пошли. У меня было хорошее новое осеннее пальто, и я его все годы берегла. Возила за собой, берегла, все держала. Была еще подушка и одеяло ватное. И тоже берегла подушку и одеяло. Думала, что война кончится, отправят куда-нибудь на работу, чтобы с собой было что взять.

И вот мы все это собрали и пошли. Пошли, идем - а нести-то не можем. Идем-идем, завернем в лес и что-нибудь выбросим. Потом дошли до Черкасов, а с нами были из Тявзии девчонка одна. Они [семьей] приехали из города, ничего не взяли - и так и остались в оккупации. У нее была рваная-рваная кофта, и больше ничего. Так идем-идем, кто что-нибудь оставит, выбросит и говорит: «Маруся, брось ты свою кофту, одень мою, получше». Она и оденет. Пришли в Черкасы, зашли в одну избу посидеть. Посидели-посидели, и пошли. Валька валенки свои оставила в этой избе, так я и говорю: «Маруська, возьми, валенки же хорошие, подшитые валеночки, потребуются». Она и эти валенки взяла (смеется). А мы все бросили. Я бросила свой чемодан - чемоданы-то тогда были деревянные. Только несла подушку, одеяло и пальто на себе. Дошли мы до Палозера. В Палозере мы ночевали. Надо было через озеро переезжать, нас перевезли на второй день утречком, высадили на тропинку, и мы по ней, через горы, в Фоймогубу пришли. Из Фоймогубы в Тявзию, домой переехали. Ну мы-то домой приехали, нам хорошо было - у нас от финнов остались посевы, восемь гектаров ржи, гороху было много. Горох хороший, наверно, метра два в высоту. У финнов все поля были обработаны химикатами - не то, что у нас. У нас-то до войны ничего не было. Трактор первый пришел - маленькая такая дрезина, можно сказать - из Толвуи люди бежали за этим трактором, к нам пришел - и мы тоже все бежали до загорья. До загорья бежали, потом уж все выдохлись, остановились, тракторист кричит: «Посмотрите, как он работает!» - и снова побежали. А первую машину я увидела в седьмом классе. Только тогда первую машину увидела. Вышла на сарай - а раньше сараи были большие, и ворота были большие, и съезд был с сарая большой, потому что сено на лошадях возили, с возом заезжали в сарай и там разгружали. И я стою в воротах - Господи, что-то по горе бежит. А у нас сосед был, мальчик, он такой же как я по возрасту, но учился годом позже. У него была ушиблена нога, начал развиваться туберкулез, и он в то время лежал в Ленинграде, в больнице. Ну ему этот туберкулез залечили, на ноге, чтобы она ходила, делали операцию - косточку вырезали, у отца брали косточку, приращивали ему... И он прихрамывал всю жизнь. Так он-то уж в Ленинграде машины всякие видел. Я говорю: сейчас по горе что-то бежали так быстро, а он: «Так, наверно, автомобиль». Это было в тридцать шестом году. Не было ведь ничего - одна лопата! И тогда же увидела первый трактор.

И.О. Были в лагере, кроме русских, другие национальности?

А.Н. Нет. Были белорусы в соседнем лагере, и там же украинцы были - но лично в нашем не было. У нас все местные были [Заонежье, несмотря на то, что расположено практически в центре Карелии, является чисто русским регионом. - А. Г.]. Карелов было много эвакуировано, и были спецпереселенцы из Украины и из Белоруссии. Это когда коллективизация началась, раскулачивали их и отправляли сюда. Их-то всех [до начала оккупации] эвакуировали, на барже увезли на другой берег.

(в течение пяти минут идет рассказ о репрессиях против финнов в Карелии в 1937-1938 гг.)

И.О. Какова во время финской оккупации была судьба ваших родственников?

А.Н. Папа у меня был старый, да мама старая, да еще и бабушка была... Как война началась, мама мне говорит: «Съезди в город, вывези бабку». Я съездила в город, привезла ее в деревню. Она с нами и жила, а потом финны всех старых увозили в Петрозаводск в лагерь. Увезли и их - бабушку-соседку, нашу бабушку, а там все были старые бабушки. Лагерь был на Перевалке.

Был еще один такой случай: мы закончили работу и ехали домой. Машина была совершенно без бортов и нагружена песком. И мы, двадцать пять человек, стояли на песке. Первые стояли у кабины и держались за доски, а мы держались друг за друга. А шофер ехал с большой скоростью, и как на повороте завернул - и нас всех выбросило с машины. Кто на ближней стороне стоял, так удар меньше, а кто подальше - так удар большой. Одна девиц сазу погибла, насмерть, с нашей бригада, с нашей комнаты. Еще девушки (перечисляет) ушиблись очень. У Насти Хомутельниковой была пробита голова, у Клавки Алексеевой сломана рука. У кого что. У меня было здесь пробито... а в основном ногами, коленками [ушиблась]. Сразу подъехали большие машины скорой помощи. В лесу связист по столбу вызвал [машины] - телефона-то не было, так он к проводу подключился и вызвал скорые машины. Большие машины. Нас всех на носилках в эти машины и в Медгору. В Медгору привезли, всем оказали первую помощь - и кто был тяжело ранен, и других. Тех, кто был сильно [ранен], оставили в Медгоре, а нас - опять в машину и повезли в Петрозаводск. И нас возили по всему Петрозаводску. Как привезут - выйдут [врачи]: «Это все больные - русские?». Шофер говорит: «Да». - «Нет места». И нас возили-возили по всему городу. Уже [наступила] ночь, и нас привезли на Перевалку, там, где был за проволокой шестой лагерь. На Перевалке была двухэтажная школа, в ней была больница, и в эту больницу нас взяли. Мы лежали тут, наверно, две недели. Господи, а там была такая комната - и в этой комнате лежали мужики. Это были наши заключенные, военнопленные. Как их били! Ой-ой-ой. А они были, наверно, венерические, что им не разрешали ходить. Так они к нам никогда не заходили, а дверь откроют и разговаривают с нами. Как мужик один ноги показал, так, знаешь, все в крови... Вот тогда как культурно финны-то... Но наши тоже, наверно, нарушали дисциплину.

Как хлеб нам принесут - обеда долго нет. Мы хлеб съедим. Как суп принесут - еще по кусочку хлеба давали, а второго нет. И мы лежали в больнице и как увидели однажды в окошко, за нами приехал патруль с нашего лагеря - а нас на работу возили с охраной, и строго следили, ведь там дорога была мимо и солдаты все время мимо проезжали, так солдат в лагерь не пустят. Забор, часовой в воротах всегда стоит. В этом отношении охраняли хорошо... Но, как увидели в окошко, - «О, Лаунен приехал», так обрадовались, чтоб только с этой больницы уехать. Так вот, когда мы пришли в эту больницу, там лежала бабушка Маша Семкина. И она-то мне и рассказала: «Ваша бабушка умерла и похоронена в Бесовце». А потом она, как вышла из больнице, рассказала другой бабушке, соседке, и соседка пришла ко мне в больницу и принесла плат - плат-то уж и не наш, но она рассказала: «Бабушка Маша умерла, похоронена там-то, вот от нее остался платок, я этот платок передаю тебе». Я взяла, потом постирала - теплый плат, и в нем на работу ходила. А эта бабушка, соседка, дожила ведь до освобождения. Освободилась, домой приехала. Потом у моей сестры была дочь, так она у нас у мамы и папы росла, и мы пойдем с ней на улицу, так она: «Пойдем к бабушке Придворенке». Бабушка Придворенко, как чай попьет, так кусочек сахара останется - она его и в сундучок. А как [племянница] к ней в гости придет, так бабушка Придворенко достанет этот огрызок из сундучка, угостит - так [племянница] каждый день, как на улицу выйдем: «Пойдем к бабушке Придворенке». Вот, беда, голодные были.

Мы-то, конечно, не сильно голодные были - как приехали домой в Тявзию, там у финнов была картошка посажена. Хоть мама и папа из годов вышли и старыми были, но работали, ведь тогда пенсии никому не давали, надо было работать. Так каждому работающему дали по сотке картошки - все-таки картошка не голод, да и гороху было столько! И еще было восемь гектаров ржи и еще целое поле ржи самосева. Финны сеяли рожь - людей заставляли работать, они работают, сядут отдыхать, колоски трут и каждый маленько украдет, ведь голод заставлял. Так трут, зерен насыплют, и целое поле самосева выросло на новый год, то есть на новый урожай. И как оно выросло, каждый тоже колосков нарвет да и у себя во дворе... Либо в ступке растолкут, пирогов с горохом настряпают, больших, как рыбники... Голода, в общем, не видели. А потом, у нас еще корова осталась. Корову-то финны отобрали, а у нас тетка в Мустовской деревне жила, мамина сестра, и она работала там на скотном дворе. Раз она пришла к нам в Тявзию и говорит: «Машуха, ваша корова у нас на скотном дворе». Потом же коров стали раздавать многодетным семьям, у кого много ребят и ребята маленькие. По корове давали. Кому корову стельную, кому что. И каждому хотелось тогда взять корову получше, и она опять приходит и говорит: «Машуха, вашу корову Вохрушовские взяли». Ну ладно, взяли, и Бог с ним. Но как только район освободили, начальство приехало, нас всех сразу собрали - чтобы на работу, мы и говорим начальнику: «Как быть, если наша корова у кого-то? У нас корову отобрали, а кому-то дали?» Он говорит: «У вас корову отобрали бесплатно? Идите, уведите». Мы пришли домой, мама да папа сходили к этим Вохрушовским. Их баба сначала не отдавала, говорила, что в суд подаст. Мама говорит: «Подай, подай на суд. Если суд присудит тебе - мы тебе коровушку пригоним». А она: «Да уж что». Корову она нам отдала, а их корова оказалась у кого-то, они свою корову нашли и отобрали. А потом ведь начали, знаешь, плутовать, ведь коров похожих много. Пойдут, чужую угонят. Корова у нас была свежетельная, дойная, и после войны мы жили не худо. Огороды у всех в Тявзии были посажены. А как перевезли нас работать в Урозеро - в Урозере очень худо жили. Там ведь, знаешь, даже лопатой... У нас-то поля хорошие, ровные, гладкие, да и финны какие-то химикаты применяли, что сорная трава там не росла.

И.О. Что вы можете рассказать про персонал лагеря?

А.Н. Были у нас в лагере начальники, но самый старший, который руководил лагерь... Имени не знаю. У каждой бригады был свой мастер, так у нас был хороший мастер, но мы как с первого дня прозвали его Огурцом, и - Огурец да Огурец. Он по-русски чуть знал, думал, что «Молодец». У него мама была русская. Кроме этого мастера еще был патруль, который возил нас на работу. Сначала нас строили, а потом мы уж растянемся, кто как... Мы в лесу жили, никуда не ходили, разве что на территории к своим. Там же не было ничего, ни строений, никого лишнего, только мы, рабочие, да обслуга. Повара у нас были свои, девки - у нас была женщина да девка с Типиниц. Вот они варили. У финнов своя была столовая, свои повара, они в стороне жили, отдельно от наших бараков. У них поваром работала Аля Овчинникова, а вторую не знаю - там они работали, там же с финнами и жили. Я один раз у нее там была... Она же в Урозере за Овчинниковым была замужем, и мы тогда с ней были близко знакомы. Я сходила один раз к ней по какому-то делу, пришла - она сидит и фотокарточку режет ножницами и вполголоса: «Если бы я знала, что его нет живого, я бы не так жила... Черт возьми, не так бы жила». Как [оккупация] закончилась, она сразу вещи от Овчинниковых вывезла, к своим родителям все привезла... А он оказался жив. Но обратно ее не взял. Она очень жалела, переживала, все меры прикладывала, чтобы хоть встретиться и поговорить...

И.О. Наказывали вас финны?

А.Н. Наказывали, наказывали. За всякий пустяк наказывали. Меня один раз за волосы надергали. Концерт был, финн-то поет на финском языке, а я не видела, что за мной начальник стоит - и он поет на финском языке, и рядом рассмеялись девки. Я [говорю]: «Чего смеетесь, может про нас поют». Как начальник меня за волосы тряс! (смеется). Мы ведь порядка не нарушали. Не за что было. Один раз нашу Анну да Людуху Кусову оставили в лесу, они не могли сделать канаву, и оставили их в лесу, пока все не доделают. У них был такой сосновый пень, хоть зубами грызи! А ехала какая-то машина, начальство. Увидели их, машину остановили. «Кто такие?» Сказали, что они рабочие, с такого-то лагеря, что их оставили. Их взяли в машину и повезли в лагерь. Привезли. Спрашивают: «Ваши?» - «Наши». Их отпустили, а начальству, конечно, была выволочка, чтобы больше не оставляли никого. А парней-то били. Сильно били.

И.О. За что?

А.Н. А был голод, и парни ходили к финнам галеты покупать. И потом стали [делать] проверки. Вечером проверят - того-то нет, или утром проверят - нет, и стали бить. Били, еще наказывали работой. Вот так и жили.

Интервью:
Осипова И.

Лит. обработка:
А. В. Голубев.



Читайте также

А, было такое, что лес нам привозили с Пущей Водицы. А там же стреляли много – и в дерево втыкались осколки. И вот, когда осколок попадал под пилу – сейчас же она летела, рассыпалась – и останавливался станок. Там это на три, на четыре часа пауза, пока заменят пилу. Мы с Григорием так и «работали»: железку под пилу сунешь... нам наш...
Читать дальше

Но один полицай, который был охранником, дал им по клочку бумаги, карандаш, чтобы они написали домой записочки. Так мы получили от папы весточку: «Жив…» И, наверное, адрес там тоже был, потому что дедушка, бабушкин брат и мама сразу собрались в дорогу. Взяли продукты и поехали туда. Мама рассказывала, что когда они увидели папу,...
Читать дальше

Там санитарная часть была, туда положили и поставили одного дежурить,
пока я приду в себя, чтоб допросить. Я два дня была без сознания, а на
третий день начала приходить в себя. И вдруг подходит врач. Так мы знали
уже там врачей, там же работали. Он подходит ко мне: «Лили, ты мёртвая.
Ты понимаешь?» Он не знал, как я...
Читать дальше

Сам ли он решился меня лечить, или отец мой просил за меня (отец по-немецки свободно говорил) я не знаю. При мне они не разговаривали. Один раз видела его с другими немцами у костра, он с губной гармошкой был. Я его узнала, и к нему как-то так потянулась, подбежала к нему, а он что-то грубое такое сказал, повернул меня и как бы...
Читать дальше

Местные жители ненавидели эвакуированных, их называли «выковыренные». Ненавидели за то, что многих уплотняли для предоставления жилья таким бедолагам, как мы. Цены на рынках бешено подросли, в магазинах становилось пусто... В больнице, а потом и в учреждениях, в очередях, всюду слышался один и тот же рассказ, о том, как шел...
Читать дальше

Вернулись оттуда, и вскоре нас отправили на строительство оборонительной линии. В 70 километрах к западу от Казани есть такое село Кайбицы. И вот мы там рыли противотанковый ров, окопы, дзоты, землянки, таскали тяжеленные брёвна… Но морозы в тот год ударили рано, и эта работа, сама по себе тяжелейшая, превратилась просто в...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты