Пивоварова (Пудовкина)Ольга Алексеевна

Опубликовано 02 апреля 2013 года

4623 0

Родилась в 1922 году в селе Космедемьяновка Тамбовской губернии. В 1941 году окончила педучилище, затем стала заочно учиться в пединституте. В годы войны работала сначала учителем, затем, через три месяца — заведующей начальной школой в селе Серебряковка. В эти же годы была литсотрудником газеты Тамбовского района «Сталинский урожай», преподавала в ремесленном училище. Награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» В 1943 году вышла замуж. С 1945 года живет в городе Кохтла-Ярве Эстонской ССР. Работала директором средней школы. На пенсии с 1987 года. Была награждена двумя орденами «Знак Почета», знаком «Отличник просвещения ЭССР». Также удостоена звания «Заслуженный учитель ЭССР».

- Ольга Алексеевна, вы откуда сами родом?

- Я родом из Тамбовской области, - село Космодемьяновка. Ну и там, где я родилась, рядом Лысые горы были, и больше это место известно как Лысые горы. Там два села было. Ну вот там, в Тамбовской области, я родилась.

- Вы сами с какого года?

- Я с 1922-го года.

- Расскажите, пожалуйста, о вашей семье. Чем ваши родители, ваши братья, сестры занимались?

- Семья у нас была большая. Всего было у нас двенадцать человек детей, но четверо умерли во младенчестве, а восемь человек нас росло. Из них самый старший брат Кузьма строил Днепро ГЭС. Хотя у него не было высшего образования, но он очень талантливый был человек, и за свою работу он был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Вторая в семье шла сестра Зина, она была домохозяйка. У нее тоже много было детей, но она была домохозяйка, и она в Тамбове жила. Третьим шел брат Петр. Он был в селе, так там и остался. Четверо моих братьев были на войне. Петя по возвращении с войны в колхозе работал: и председателем артели был. Также у него сапожная артель была там, и он помогал всем женщинам, которые остались без мужей, которых потеряли в войну. Он и умер, потому что с сердцем у него было плохо, а он пахал огород женщинам. Он пришел, ему плохо стало, и он умер. Четвертым шел тоже брат, он пошел по стопам отца. Отец у нас был кузнец, а мама — домохозяйка. Так вот, этот брат пошел по стопам отца. Он был тоже на войне кузнецом. Степан его звали. Он жил потом в Кашире под Москвой. Пятым был тоже брат, его звали Василий, и он был тоже на войне. Вообще он пришел с войны инвалидом. Он был без рез руки, но в строительном техникуме учился. Но он диплом не защитил. И он в Горелом под Тамбовом жил. И там школу по его проекту строили, и винный завод, и клуб. В общем, он был там. Так что он в строительном техникуме учился. А потом как раз, это до войны было, в то время ввели плату за обучение. А у меня была одна четверка по физике. И мне повышенной стипендии тогда не давали, так что надо было платить. А жили трудно. Мама приехала, сказала: «Вот машинка, будешь шить. А у нас будут учиться мужчины.» Она до сих пор стоит, эта машинка-то. Но потом приехал Вася и говорит: «Пусть мужчины работают, а дочка пусть учится.» Поэтому я стала учиться. Педучилище окончила в 1941-м году. Выпускной вечер кончился в 4 часа. И в 4 часа война началась.

- После Василия кто шел?

Потом брат Леша был. Он тоже был на войне, вернулся и в Тамбове жил. Занимался он вот чем: был слесарь, и работал слесарем. Семья была у него. Потом шла я. А Витя, последний брат, он молодой был, так тот не был на войне. Он учился в школе, окончил ее, а потом работал. Так что я в семье была предпоследняя.

- Ольга Алексеевна, вот вы жили в сельской местности. А вы помните, например, как организовывались у вас колхозы, как коллективизация проводилась?

- Ну коллективизацию я плохо помню. Все-таки тогда была еще совсем маленькая. Но так слышала об этом. Добровольно-обязательно все было. Такие условия были поставлены крестьянам, что надо было вступать. Потому что лишали всех угодий сельскохозяйственных. Ну и колхозы когда пошли, людей тоже лишали сенокосов. Мама за пять верст ходила за травой. Носила за собой траву. Сушила ее, чтобы нас только прокормить.

- Но все братья вернулись с войны?

- Все вернулись с войны, никто не погиб. Вот только инвалидом Вася пришел.

- Голод был у вас до войны?

- Очень большой был голод. Особенно большой был голод, по-моему, в 1930 году. У немцев в Поволжье это дело было. Так к нам они еще приехали. И ходили на картошку, ее собирали. И мама работала все время на нас. И она уже совсем помню, лежала бездыханная. От голода этого самого. И, помню, что однажды пришла одна женщина, Аннушка такая. И маму, кстати, тоже звали Аннушкой. Она принесла из дому черного хлеба ржаного и сказала: «Аннушка, я не уйду, пока ты не съешь. Ты отдашь детям, ты их не накормишь, а с себя ты поддержишь.» И вот этот черный хлеб, по сути дела, спас ее. Я потом когда уже работала, я к этой женщине ходила и благодарила ее. Мама была великой труженицей: она и в колхозе работала, хотя у нас такая семья большая была, и хлеба пекла на весь колхоз, на войну шила шубы — вот ее машинка шила шубы. Она как-то единственная в деревне была такая грамотная. И к ней все приходили: и читали письма свои, и отвечали. Она портниха была, всем шила, труженица была великая. И что меня удивляло, так это то, что нас так много было, и не все было просто, но мама нас не просто никогда никого не наказывала, но никого даже не назвала плохим словом и на нас голоса не повысила. Только своим личным примером действовала, добротой, вот так воспитывала нас. Семья была трудовая, хотя и голодно, и холодно, и трудно было. Но я сейчас с благодарностью вспоминаю это время: как все-таки хорошо мы жили, так дружно и тепло.

- А чем питались во время голода? Траву ели, например?

- Траву ели. Липовые листья ели, лепешки из этих листьев пекли. Что еще? Корни какие-то ели. Помню, дикий чеснок когда-то у нас рос. Вот всей деревней, бывало, все ковыряли этот дикий чеснок.

- А платили вашей матери за работу в колхозе?

- Плохо там платили, плохо. Мало давали трудодней. Там же за трудодень палочки все считали. И там почти что ничего не давали.

- А отец зарабатывал?

- Отец — он кузнецом работал. В колхозе. Тоже он сельчанам помогал. И он немножко зарабатывал, так этим хоть как-то жили.

- То есть, как я понимаю, его работа кузнеца это не слишком доходная была в то время профессия?

- Ну нет, конечно. Кузница его стояла напротив дома. Я помню, что ходила и смотрела, как он там работает. Там наковальня стояла. Помню, я пыталась молотком даже взять по наковальне, а отец говорит: «Да брось ты!» Он был где-то, наверное, с 1898 года, вот так. Но честно скажу, не помню, когда точно родился он. А я училась в педучилище. Кончила с отличием. И школу я, кстати, тоже с похвальной грамотой окончила.

- А как получилось так, что вы стали учительницей? Вы всегда мечтали об этой профессии?

- Всегда мечтала быть учителем! Вот когда я училась школе, то я, конечно, там с удовольствием училась. Помню, когда учительнице надо было куда-то уходить, она табуретку ставила, меня — на табуретку, и я в классе как-то управляла классом. Но когда я педучилище с отличием окончила, то должна была пойти дальше учиться в институт. Но в это время у меня четверо братьев ушли на фронт, и я заочно стала учиться. Поехала работать в Серебряковскую школу. Это недалеко от Тамбова, под Котовском в 15 верстах было. Ну я учителем работала мало. Потом заведующей школой меня поставили. Дети были очень благодарные. Вспоминаю сейчас с удовольствием об этом времени. Если сравнивать с тем, что сейчас творится в школе, что делали ученики с учителями, то раньше все было по-другому. Дети настолько были благодарные! И любовь у нас была. Я когда заведующей стала, нужно было пройти до леса километра три, потом, значит, этот лес пройти — он километров на пять растягивался, а потом — поле. Всего 15 верст пешком надо было идти. И когда я из Котовского выходила, поле проходила, а у леса уже дети как воробюушки меня ждали. И провожали.

- Скажите, а до войны какие-то предчувствия были, что вот-вот случится нападение?

- Нет, я не могу сказать. Я тогда была все-таки очень молодая, я не могу этого сказать.

- А репрессии 30-х годов вы помните? Было ли такое, что родители ваших сокурсников бесследно исчезали?

- Нет, такого не было никогда. Трудно жили, голодно, но такого никогда не было.

- А много ваших сокурсников по педучилищу воевали, сколько погибло их?

- Ну большинство погибли юноши. Девушек из нашей группы было трое человек на фронте. Но они забеременели и уехали с фронта. А мальчики почти все погибли.

- Кого-нибудь можете назвать из погибших?

- Ну вот вспоминается мне такой Вася Попов. Но он не погиб. Он прошел войну летчиком, потом полковником стал. Потом жил он в Днепропетровске, когда находился в запасе уже. Потом был такой Миша Попов. Они с Васей Поповым были друзья. Миша тоже пришел с войны. Он не погиб, работал потом в Тамбове. А вот Юрьев Симон, Ростислав, я запамятовала фамилию, так те, наверное, погибли. Ведь я оттуда уехала в Эстонию в 1945 году, и связь после этого как-то уже потерялась так. С одноклассниками не такая уже связь стала, тем более что здесь я работала очень много, открывала русскую школу...

- А как вы узнали о том, что началась война?

- Выпускной вечер окончился, и мы поехали еще на прогулку. Там, где мы были, красивые были места. Вот такая памятная прогулка перед расставанием у нас была. А приходим в общежитие, наши матери сидят уже. И они нам говорят: что война началась, и чтобы мы шли домой.

- И что было после этого? Много ли людей в армию мобилизовано было у вас тогда?

- Ну все, кому положено было, все были взяты. Никто не отлынивал от службы в армии. Провожали, конечно, всех, горько плакали. Я вспоминаю, как прямо это было. Обнимаются, рыдают, как будто предчувствуют все бедствия.

- Вот вы работали заведующей школы во время войны. Скажите, а как там вообще в школе воспринимали все, что происходило на фронте? Как-то этим вообще интересовались?

- Конечно, интересовались. Я в Серебряковке была. Так там тоже людей и на войну взяли. И мы как могли помогали людям, ходили собирали колоски, семена, растения. Собирали вот вещи для воинов. И помню, на одном собрании я выступала и говорила, что надо варежки теплые солдатам нашим отправить. И один пожилой человек говорит: «Дочка, ну я пойду и куплю эти варежки в магазине и пожертвую. Ну почему бы с магазина не отправить их на фронт?» Я тогда, конечно, очень наивно объяснила, что варежки нужны такие, чтобы они были специально с одним пальцем, а в магазине таких нет. В общем, так вышла из положения. Но все, конечно, и нуждались, и все трудились, и столько, наверное, трудились, что, может, спали всего четыре часа в сутки. Когда я работала в школе, то там, помню, и огородик у нас свой был. И училась заочно. И все так трудились. Я в начальной школе работала. А рядом Липецкая школа была средняя. И мы как филиал этой средней школы были в Серебряковке. А дети-то в основном были те, у кого на фронте родители были. Мне вот, например, вспоминается следующее Там у нас, помню, малярия свирепствовала. И я тоже заболела. А эта же малярия когда бывает, так тебя всю трясет. Потом пройдет приступ, начнется слабость, и уже не так тебя трясет. Так я помню, когда у меня начнется приступ, там парты у меня были в конце составлены, так дети своими пальто меня укроют и сидят тихо-тихо. И задания я даю, а они выполняют, сидят. И вот такое любовно-бережное отношение было у меня к детям и у них ко мне. Да и у родителей очень теплое такое было ко мне отношение.

- А во время войны испытывали голод?

- Ну конечно, конечно, был голод. Но у кого были свои огороды, те хоть могли овощи свои выращивать. А с хлебом были, конечно, трудности, и с крупами тоже. В основном питались с огорода. Ну колхозы тоже действовали, как-то жили.

- Там, наверное, женщины работали?

- Вот одна моя невестка работала председателем колхоза, Нюра звали ее. Такая боевая! Работали женщины в колхозе.

- А лошадей в армию всех забрали?

- Лошадей забрали. И помню, что такую частушку пели: «Ах, спасибо Сталину/ Сделал из меня барыню/ Я и лошадь, я и бык/ Я и баба, я и мужик.» Все на плечи женщины ложилось: они и пахали на коровах, и сеяли, и сажали. Все делали женщины.

- Кстати, а как так получилось, что вас так быстро и сразу сделали заведующей школы?

- Ну я была совсем юная и худенькая. И сначала родители даже ходили под окнами и слушали, чему я могу научить-то их детей. А потом говорят: не-е, она учит хорошо, это не Елена Дмитриевна (до меня заведующая была такая), эта на уроках чулки не вяжет. А у той была большая семья, и она делала так: задания даст, ну и повяжет. Вот так меня через три месяца заведующей сделали. А потом... Потом меня пригласили работать в районную газету Тамбовского района «Сталинский урожай». Я там литературным работником была. Ну и хотели меня направить в Самару на курсы ответредакторов. Но я сказала тогда: «Нет, я учитель и останусь учителем!» Вот я поработала сколько-то в газете. И еще потом работала учителем русского языка и литературы в ремесленном училище. Когда вышла замуж, муж военруком был, я работала с ним. А так до этого в школе в Серебряковке одна работала. Она комплектная была школа, начальная. Я в две смены работала. В первую смену первый-третий классы учила, во вторую смену — второй-четвертый классы.

- Вы во время войны вышли замуж?

- Да, я во время войны вышла замуж, в 1943-м. Девичья фамилия моя была Пудовкина. Я вышла замуж за Аркадия Николаевича Пивоварова. Потом мы с ним разошлись.

- Муж по ранению демобилизовался?

- А муж — он да, раненый был. Потом демобилизовался из армии. После работал военруком.

- А где, на каком фронте он воевал, вы знаете?

- Был он на фронте. Но где он был, я сейчас не помню. Но он награжден был орденом Отечественной войны. Вот этот орден я где-то потеряла. А где он воевал, я сейчас не помню.

- Что можете сказать о своей работе в газете во время войны?

- Да, я писала тогда материалы: ходила по колхозам, смотрела, как там делается, описывала труд, быт.

- Было ли такое, что сталкивались с цензурой, что запрещали писать то, чего, скажем, нельзя было писать?

- Было. Из-за чего, собственно, я и ушла. Помню, заметку написала о неполадках в колхозе имени Сталина. Мне сказали: это нельзя имени Сталина писать, надо переделать как на другое. Я говорю: «Это надо лгать. Я не буду лгать!» Это вот такой конфликт я помню, что был.

- А что за неполадки были в колхозе?

- Да я уж сейчас не помню в деталях всего этого.

- Эвакуированные прибывали к вам в область?

- Да, и много было таких. Много было эвакуированных, и у нас, кстати, тоже жили эвакуированные. Помню, им еще труднее было жить. Такую маленькую картошечку они чистили семьями. Им еще тяжелее было. Но народ у нас, как я смотрю, добрый, помогали им тоже выжить.

- А как много их прибывало вообще?

- Ну мне трудно сказать, потому что я жила в своем селе. А село большое. Сколько там их было? Но их селили к жителям. И у нас тоже они были. Так что были они и у нас.

- Всеобуч военный преподавали вам во время войны?

- Да. Когда я училась в педучилище еще, военное дело было у нас. Обязательно! И стреляли из винтовки. Кстати, у меня не всегда это получалось, все в пустое молоко попала, в десятку не попадала. А военное дело было у нас.

- Как относились к Сталину в военные, предвоенные годы?

- Ну как? Боготворили Сталина. Да и сейчас опять че-то какое-то веяние идет, по-моему.

- А у вас личное отношение какое было к нему?

- Ну я тоже, как и все, к нему относилась. Когда он умер, так все хотели поехать в Москву на прощание с ним. Столько людей погибло! Все плакали навзрыд.

- В победу всегда верили, пока шла война?

- Верили, потому что Россию охраняла матерь Божия. И я так считаю: пока в России вера жива, Россия непобедима. Под этим вот, так сказать, пониманием мы жили и верили тогда. Ну и потом Рокоссовский был такой. Он был из наших как-то мест. Тоже талантливый начальник, но потом-то его постигла трагическая судьба. Как и многих талантливых людей.

Был с наших мест и такой владыка Лука Войно-Яснецкий, он — святой сейчас. Он был у нас в Тамбове. Он несколько даже открыл церквей. А так в селах многие были закрыты церкви. Склады, все что угодно там было, но только не церкви. В то время ведь велась антирелигиозная пропаганда. И до войны, и после войны это было. Пока не наступило другое время. Так вот, этот Лука сначала ссылке, на каторге, был. Потом в Тамбове стал жить. В войну он хирургом был. Ему дали за очерки в области гнойной хирургии, за то, что этим он спас жизни многих наших бойцов, Сталинскую премию, а это — 75 тысяч рублей. Он ее всю на эти цели отдал. Я однажды была на его службе. Но это что-то непередаваемое было. Такая аура была действительно там. Такое чувство было, что святой находится. Но он потом действительно стал святым. Я один раз, к сожалению, только на службе была. Очень много народу было. А попала я так. Сдавали госэкзамены. Уже, помню, какой-то госэкзамен у нас был уже перед самым дипломом. И девчонки сказали: «Давайте пойдемте в церковь помолимся.» Это потом я узнала, что это он был. Он произвел на меня непередаваемое впечатление.

- Сводки с фронта прослушивали?

- Конечно. Конечно! И хотя приемники-то были у всех отобраны, но как-то у кого-то радио сохранилось, и мы слушали. А приемники отобраны были все.

- А почему отобраны-то были?

- А вот не хотели, чтобы все мы знали.

- Помните, где окончание войны вас застало? Как вы узнали о Победе?

- Ой, это было всеобщее ликование. Я помню, мы сидели дома, и вдруг объявили об этом. То была такая музыка сдержанная, а тут такая радостная стала. На улицах — крики: «Война кончилась! Война кончилась!» Все выбежали на улицу, обнимаются, целуются... Все рады были. Все думали, что после войны у нас будет такая радостная и счастливая жизнь, все верили, что такие трудности победили и даже не думали, что что-то плохое будет. И вот, помню, когда брат Вася вернулся без руки, сели за стол. А что там было у нас? Там картошка в мундире. Селедки где-то по пайку еще получили. Сидим. Говорю: «Вася, а ты что не ешь-то?» А он и говорит: «А за мной еще поухаживать надо.» Он одной рукой не мог картошку очистить. Потом протез сделали. Верили в светлое: во все доброе светлое верили. По окончании войны так было все. И было всеобщее ликование: и телесное, и душевное. Это я никогда не забуду, как встретили окончание войны.

- В партии состояли?

- Я в Ахтме, когда приехала в Эстонию, то в партию вступила. В 1947 году, наверное.

- А во время войны не предлагали вам вступать?

- Во время войны — нет. Я как-то немножко далека была от политики тогда.

- Как заведующая школой поддерживали связь с партийными организациями, с местным сельсоветом?

- Ну с сельсоветом поддерживали. Иначе нельзя. Там и смету нужно было давать. И все же было в ведении сельсовета. Ну а с партийными как-то я мало соприкасалась.

- Вообще тяжело было руководить школой во время войны?

- Там — нет. Школа не ахти какая большая была, и я говорила, какое отношение доброе было. Нет.

- Учеников много было у вас?

- Кажется, 67. В две смены, это 32 и 35 человек. Я тогда не уставала. Сейчас устаю, ничего не делаю. А тогда я не уставала.

- Госпиталя располагались в вашей местности во время войны?

- Да, в госпиталя даже ходили. Я не помню, я не была, но дети ходили туда с концертом для раненых.

- Письма от братьев получали с фронта?

- Да, получала треугольнички. И там так однажды случилось, что они встретились все, в общем, в Сибири. Закончилась война, и какие-то эвакопункты были организованы, и они там встретились. Их четверо было. Вот только один пришел инвалидом без руки, а остальные, слава Богу, все целые были.

- О войне не любили рассказывать?

- Ну Степа, например, любил. Он и стихи писал о войне. Рассказывали всякое: на войне всякое ведь было. Но что рассказывали, я, пожалуй, не помню.

- Вы награждены были медалью «За доблестный труд»?

- Медали все есть. И «За доблестный труд», и медаль ветерана.

- Как сложилась ваша жизнь после войны?

- Ну после войны жизнь моя как сложилась? Муж имел гражданскую специальность сборного техника. И его, как специалиста, послали на восстановление шахты в Эстонию. На 10-ю шахту его послали. Ну и учителя для русских школ тоже нужны были, и я, значит, вместе с ним приехала сюда. И вот я открывала сначала русские классы в школе в Йыхви. Преподавала в начальных классах. Потом, помню, детей стало уже много. Их на автобусе стали возить. А возил их военнопленный Карлуша. 1-го февраля 1946-го года открывали мы начальную школу в Ахтме. Тоже, кстати, однокомплектную. И вот я помню такое. Когда мы ездили в Раквере, я там сказала, что родителям нашим не понравится, что у нас всего четыре класса в школе: мол, у нас с четырьмя классами какие могут быть знания? И мне тогда же сказали эстонцы местные: а кто ваших родителей сюда звал? Ну я проглотила. Что доказывать, если мы по направлению приехали, мы ведь не сами сюда приехали. Ну мы не стали зла хватать. И так зла хватает! Уже тогда, понимаешь, считали нас оккупантами. Мы тогда были не нужны, теперь — тем более. Ну и вот. Сначала русскую школу мы открывали, потом — в Ахтме. Там, помню, сначала всего две комнаты было. Принесли столы, табуретки из дома. Мебели в школе никакой не было. Фанеру покрасили в черный цвет. Это доска у нас стала тогда. Но дети учились с удовольствием. И я работала в две смены. Это с февраля до конца года. Вторую смену я вела бесплатно. Ну я просто не могла работать в одну смену, потому что и учителя опаздывали, и детям мука, потому что так знаний никаких не дашь. Эту школу я в бараке организовывала. Потом, на следующий год, нам дали другой барак. Там уже мы классы сделали, мебель в мастерской заказывали. Там, в этой мастерской, немцы работали военнопленные. Мебель они нам сделали. И вот как раз там у нас в школе работал бывший фронтовик Баев Михаил Маркович. Он с одним глазом к нам прибыл. Но очень помогал он нам: и физкультуру вел, и во всех других мероприятиях помогал, и биологию, и химию вел. Вот он, значит, фронтовик был. Но еще был у нас в школе мужчина, фамилия его была Цифранович, но он не был, по-моему, на войне. С Белоруссии приехал. А вот Баев был фронтовик. И в этой школе мы организовывали так работу, чтобы детям была какая-то отдушина, потому что в первый год после войны они голодные были тоже. Дети ведь по помойкам ходили в то время! И там на шахте одной развалы какие-то были. Так мы, помню, что-то там возили на машинах, а на сэкономленные деньги купили себе для школы рояль. И вот, когда кругом голод был, в нашей школе звучали Шопен, Чайковский. Преподавателем этого дела была Мария Александровна Липко, дворянка, очень интеллигентная, благородная женщина. Она очень много тогда тоже дала детям. И вот тогда за работе в Ахтмеской школе сначала мне дали значок «Отличник просвещения», а потом наградили орденом «Знак Почета». Это было уже в 1948-м году. А школу потом закрыли, потому что среднюю там же, в Ахтме, открыли. А меня, значит, хотели переводить. Беляев был секретарь горкома здесь. Он сказал: «Никогда не пущу, здесь будешь работать.» И вот тогда во 2-й школе начала я работать. И здесь я с 1953-го, наверное, года бессменно работала. Директором этой школы я бессменно проработала 40 лет. И была награждена орденом «Знак Почета» второй раз. И было присвоено мне звание «Заслуженный учитель». Кстати, два раза представляли меня к званию почетного гражданина города Кохтла-Ярве. И в этом году тоже представляли, но звание это дали учительнице-эстонке. Но мне этого не надо уже ничего теперь.

Когда я была директором школы, с городским руководством, я не могу жаловаться, у меня были добрые отношения. И с эстонцами, кстати говоря, тоже. Они видели, что работаю серьезно, отдаюсь полностью работе, и осложнений никаких не было. Осложнение было другое. Помню такой момент. На учеников давали дополнительный паек: сахару 400 грамм и обычных конфет. И вот я поехала в Раквере для того, чтобы получить эти карточки на сахар и конфеты. Тогда еще и бухгалтера не было. Только открывалась школа! У меня было все: и печать школьная, и карточки домашние, и карточки на учеников. И вот, когда я садилась в вагон, один юноша, который там был, сказал: «Хотите, мы вам поможем?» Ну я обрадовалась. Ну я купила глобус и так была довольна, что глобус приобрела. А то не было до этого никаких глобусов в школе. Ну и помогли. Когда я вошла в вагон, то увидела следующее: сумка открыта, ни денег, ни карточек, ни печати нет, а глобус у меня в руке. Ну вот я тогда приехала. Это вообще тогда было подсудное дело. Потому что конфеточка одна маленькая стоила 10 рублей. А тут — колоссальные деньги. И чем я докажу, что у меня все это украли — не украли? И пришла на урок. Там у них, у ребят, были сложности с завучем. Я им сказала: «Что ж вы так себя ведете? Не дай Бог из вас вырастут такие люди, которые меня ограбили. И, возможно, я с вами провожу последний урок.» Об этом я не могу никогда говорить рассказывать. Все приуныли: и учителя, и ученики. А у меня там и кабинетик был небольшой, рядом — учительская. И через два часа, не меньше, приходят ученики, дают мне карточки для семьи, дают деньги и дают заявление за подписью всех учеников, что они отказываются от этих карточек. Ну я им говорю: «Карточки и деньги возьмите обратно, а за заявление спасибо. Возможно, это меня спасет.» Ну и когда приехала в Раквере, сказала: что решайте сами, как быть. «Что, - говорят мне тогда, - нам решать? Они отказываются. Значит, наказывать вас не за что. А печать? Ваша школа скоро у вас средней школой будет. Так что печать тоже устарела..» Но я, конечно, безмерно благодарна была ученикам моим, и помню, что когда я учителей спросила: «Так кто, ваша идея?», они мне ответили: «Нет, мы бы не додумались.» Я думаю, что это сделал Игорь Тильпенин. Я брала в школу всех детей войны, с 7 до 17 лет. Там их проверяли, все это по классам организовывались. Игорь был такой коренастый, он прошел всю войну, и он куда был опытнее в житейских делах, чем я. Я думаю, что он это все организовал. Были дети войны у нас. И еще такой момент, помню, был. В Ахтме за шахтой были поляны большие, и там, в этих местах, цыгане жили И вот взрослые жили там, а дети, значит, этих цыганят шайками ходили босиком. Я тогда прихожу в табор и говорю: «Надо учить детей. В школу надо детям.» И пришел в школу их вожак, старец, привел своих детей. А мне учителя и родители говорят: «Ольга Алексеевна, что вы делаете? Они же разворуют всю школу.» Этот вожак услышал об этом, пришел и сказал: «Директор, не бойся. Где цыган живет, там он не крадет. Петь будем, плясать будем, воровать не будем. Не бойся.» Так оно на самом деле и было. После, конечно, были кражи в школе. Я приводила в пример этот случай: даже цыгане где живут, не крадут, а вы друг у друга крадете. А на пенсии я с 1989. Я в 1987 году ушла из директоров, но работала еще учителем. А потом летом стала жить в домике в деревне Ямы. Сейчас мне 90 лет уже...

- Работали они у нас. Вот я говорю, что немец Карлуша возил наших детей. Была мастерская — так там военнопленные немцы все были. Всю мебель делали для школы они.

- Как вообще к ним относились?

- Ну, знаешь, я так близко не общалась с ними. Только по поводу заказов. Но конфликтов каких-то таких серьезных я не слышала, чтоб были.

- Спасибо за интересную беседу.

Интервью и лит.обработка:И. Вершинин


Читайте также

Она ушла на задание, поцеловала меня, сказала: "Вернусь через три дня". Больше я её не видела. Незадолго перед этим мы с ней отправили родителям письмо, которые ничего не знали о нас. Зина написала: "Здравствуйте, мамочка и папочка! Мы живы и здоровы, чего и вам желаем. Мама, мы находимся сейчас в партизанском отряде, бьём...
Читать дальше

Партизани по селах почувалися вільно. Пам’ятаю, 7 січня 1943 року в нашій хаті справляли Різдво. Оскільки моя бабуня Параска і моя мати пекли партизанам хліб, то вони часом до нас навідувалися. От і сидять на Різдво у нас гості, серед них і Дмитро Розбіцький, перекладач німця-агронома. Він знав німецьку мову, бо його мати була...
Читать дальше

В 1942 году 6-7 апреля была организована последняя эвакуация по Ладожскому озеру, и наша семья оказалась в списках. Это было продолжение тяжких испытаний. Почти все озеро было покрыто водой. Без преувеличения можно сказать, что все мы смотрели смерти в лицо в тот момент. Машины одна за другой уходили под лед. Наш водитель, совсем...
Читать дальше

Местные жители ненавидели эвакуированных, их называли «выковыренные». Ненавидели за то, что многих уплотняли для предоставления жилья таким бедолагам, как мы. Цены на рынках бешено подросли, в магазинах становилось пусто... В больнице, а потом и в учреждениях, в очередях, всюду слышался один и тот же рассказ, о том, как шел...
Читать дальше

Поселили к нам в дом немцев, а мы все на кухоньке маленькой ютились. И еды нет, и топить нечем. Я промышлять ездила по станицам, цеплялась за вагоны. Везла вещи, меняла на продукты – пшеничку, кукурузу, овёс. В станицах у людей были продукты, а мы им одежду несли – ботинки, штаны, рубашки. Ходила пешком по восемнадцать километров. В...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты