Пащенко Иван Васильевич

Опубликовано 23 сентября 2017 года

6681 0

– Ну что… когда родился, женился?..

– Да. Начинаю запись?

­– Родился 15 февраля 1922 года. Месторождения – Краснодарский край, Северный Кавказ Отрадненский район, село Пискуновка. После революции там коммуна образовалась. Там прошло мое детство...

Мама и отец мой, оба работали у помещика Рейберна, настоящего немца, из тех, что при Екатерине II на Кубань завезли...

Когда мне было лет пять, услышал гул за облаками и спрашиваю у взрослых: «Что это такое?» Мне говорят: «Это самолет – люди летают!» Мне, конечно же, сразу захотелось летать. Советская власть в то время уже крепко стояла на ногах. Шло развитие экономики и промышленности. На селе появились трактора, комбайны… то был 1932 год, мне тогда исполнилось десять лет. Отец работал кузнецом и очень уважал технику. От него это передалось мне. Как мог, я помогал ему в кузнице.

Потом мы всей семьей перебрались в Армавир. Там родилась моя младшая сестра Зоя. В городе был аэроклуб. Пошел туда записываться, но выяснилось, что у меня плоские стопы. Поставили обидный диагноз – «Летчиком тебе не быть». Но я всеми правдами и неправдами старался быть ближе к авиации: поступил в Таганрогский авиационный техникум при 31-м заводе. Меня зачислили на конструкторское отделение. Я любил математику, физику, химию… до сих пор знаю закон Архимеда, механику и прочее. При заводе был свой аэроклуб. Я решил попытать судьбу еще раз… и меня приняли!


– Как обманули медицинскую комиссию?

– Если сейчас анализировать, то понимаешь, что правительство правильно оценивало ситуацию, готовило страну к обороне. На повестке дня стоял вопрос готовности к войне. Это сейчас не принимают с плоскостопием, а тогда меня приняли. И я с радостью начал учиться. Первый полет совершил 12 апреля 1940 года на «кукурузнике» У-2.

Потом поступил в военное училище в Ворошиловграде, так тогда Луганск назывался. Сейчас туда опять вернулись нелюди: идут бои, горят дома, убивают детей и женщин… Убийство – это для них нормально. А мне это не нравится, и если бы смог, я бы туда пошел (воевать). Политики только болтают, а ведь армия в стране для того чтобы защищать народ.

По ногам меня тогда приняли – «Можешь ходить? Значит, и летать сможешь. Годен!» 3 июля я закончил училище на СБ, скоростном бомбардировщике. Но самолетов для нас не нашлось, и поэтому всех отправили в Краснодарское училище. Там вместо лейтенантов нам присвоили сержантов, – деньги и прочее стране приходилось экономить.

Немцы стояли под Москвой, взяли Крым. Помню, мы написали заявления, чтобы нас выбросили парашютным десантом в районе Керчи. Но председатель верховного совета Калинин прислал ответ: «Придет ваше время – и вы будете воевать». Теперь понимаю – нас держали в резерве, чтобы мы нормально выучились. И мы в свою очередь это делали очень хорошо. Аэродинамику, самолетовождение, штурманскую подготовку, бомбардировочную и стрелковую – все это я сдал на отлично.

В 42-м, когда под Сталинградом была разбита 6-я армия фельдмаршала Паулюса, нас перебазировали из Азербайджана в Гудермес, на Грозненский аэроузел. Там я переучился на Ил-2 с разрядом «отлично», и поэтому имел право выбрать любой фронт. Но меня направили на 3-й Украинский Фронт, которым с августа месяца был назначен командовать Толбухин.

Мы начали перелет отсюда, с Подмосковья. Из Киржача (Владимирская область) перелетели в Тулу. Там заправились горючим, пошли на Курск. Снова заправка, и перелет под Одессу. Вот с Одессы я начал воевать на Ил-2, и так до конца войны. Батинская переправа, Будапештская и Балатонская оборонительная операции… У меня есть записи в летной книжке, что за день делалось по четыре вылета. Мы тогда сорвали танковый контрудар немцев, за что получили благодарность командования.

Немцы сняли танки от англичан, с 2-го фронта. На нас направили 6-ю танковую армию СС. Говаривали, что тогда Гитлер заявил: «Я сдам Берлин, но утоплю Толбухина в Дунае!» Понятное дело, там же был их последний нефтеносный район. Сталин разрешил Толбухину отвести войска за Дунай, но тот возразил Сталину: «Не имею возможности, так как все переправы уничтожены. Ледоход пошел в феврале!" Это было где-то 6-11 февраля. В тех оборонительных боях мы эти танки били каждый день! Облака висели где-то на пятьдесят-сто метров от земли. Мы, в таких сложных метеоусловиях, прошли и атаковали кумулятивными противотанковыми бомбами. Они небольшие такие, размером с пол-литровую бутылку. После нашей атаки там, на земле люди прямо воодушевились: «Спасибо! Спасибо!» Какой гвалт начался по радио...

А один раз я там попал а переплет… Шли низко. Наши артиллерийские снаряды летят, и немцы бьют. Только я начал на «боевую» выводить… и тут подо мной какой-то крупный снаряд взорвался. Как я обратно до аэродрома долетел, и посадил – до сих пор не понятно. У меня тогда от осколков восемьдесят восемь дырок насчитали.

Слушай, то я тебе рассказываю? Тебе интересно?..


– Да, все в порядке. Давайте дальше.

– Знаешь, я тогда буквально рвался в бой. Не могу объяснить… морально и психологически мы все были готовы. Но я лично просто чувствовал нечто… нужно было давить их, в логове. Вот смотри, нормальная нагрузка Ила – 600 килограмм. А я брал девятьсот: снаружи под центроплан две по двести пятьдесят, да четыре «сотки» по бокам. Или, бывало, в люки уложат по сорок четыре ПТАБа. Получается – восемьдесят восемь здесь, и восемьдесят восемь – с другой стороны. Во время атаки створки плавно открываются, и получается, что они по ходу движения разлетаются на десять метров друг от друга со скоростью сто метров в секунду. А самолет идет предельно низко, метрах на двадцати пяти. И тут уж лишь бы деревья или какой дом не зацепить на такой-то высоте.

За те бои командование отправило на меня представление к Герою. И 14 августа мне присвоили звание Героя Советского Союза…

20 августа началась Ясско-Кишиневская операция. Помню, что в первый день мы нанесли удар по дальнобойной артиллерии на правом берегу Днестра, в районе Раскаецы (южнее Тирасполя 40 км). На второй день штурмовали позиции на горе Суворов, южнее Бендер. 21 числа немцы разобрались, что наш 3-й Украинский и 2-й Украинский фронты берут их группировку в Бессарабии в окружение, и нанесли контрудар 13-й танковой армией. Вот мы и били по этим танкам. А 22 числа мы работали по железной дороге. Нам поручили ветку от Бендер до переправ на реке Прут с категорическим приказом – «Не допустить выхода эшелонов». Мы, двенадцать самолетов, вся наша вторая эскадрилья, зашли на дорогу с тыла, от немцев. Один эшелон двигался в нашу сторону. Я сразу попал по паровозу двумя ракетами, – у нас под плоскостью висело восемь ракет. Две ракеты – и паровоз встал. Ну, начали его бить…

А я одну бомбу оставил, пожалел бросать – «Мало ли, еще будем идти дальше, и что-то попадется». Смотрю – а тут уже наши движутся. На танках и бронетранспортерах сидит пехота. Мы над ними на бреющем идем, качаем крыльями – они нам руками машут. Пыль, жара… А летали, кстати, в «кожанках» – на случай пожара, чтобы не обгореть, пока вылезаешь прыгать с парашютом…

Так вот, а я все с этой бомбой. Выскочили на станцию Бессарабка – а там все пути забиты. Два эшелона: один в нашу сторону, а другой – туда, к румынам на Прут. Мы уже БК растратили, остается только из пушек и пулеметов прочесать. Встали в круг. Пошла карусель: один самолет стреляет, другой входит в пикирование и прикрывает, чтобы истребители противника его не сбили. Последний заход – и надо уходить. Командир эскадрильи Крайков дает сбор. А у меня бомба эта висит. Куда ее девать? Высота двести метров. С такой высоты я не могу ее сбросить – подорвусь. Ребята уже встали на курс домой, и уходят. В общем, я горку сделал, набрал где-то шестьсот метров и на развороте бросил ее...

И тут как бухнет. Рвануло тринадцать эшелонов с боеприпасами. Все полетело. Меня перевернуло, я чуть в здание железнодорожное не врезался. Назад прилетел – а в самолете ни одной дырки. Меня тогда командир эскадрильи крепко отругал, этот Крайков. Но мне что, я ж молодой был, горячий. Так что все это нормально.

Воздушные стрелки


– Стрелок видел, как упала бомба? Он что-то сообщает о результатах атаки?

– Нет, ему не видно, там же плоскость. Но у нас фотоаппараты стояли в фюзеляже, и они снимали, как только бомбы оторвутся, падают и дальше… Ты не сомневайся, у меня снимки и документы по той станции есть. Во всяком случае, когда я в 1987 году на праздновании сорокалетия Ясско-Кишиневской операции встретился с «наземными», которые освобождали станцию, они мне рассказывали, что там было тринадцать эшелонов, и как все было разрушено. У меня есть официальное подтверждение. Туда же потом прибыли военно-восстановительные поезда. Они тоже зафиксировали разрушения.

– Вы встречались с истребителями противника?

– Над Молдавией нет. Там их не было, потому что немцы слишком быстро удирали. А мы их догоняли и били. До сих пор не могу забыть, как мы били эти эшелоны. А сколько этих эшелонов мы в Югославии уничтожили! Кстати, там тоже было 13 эшелонов – такое совпадение. С передовыми частями наступал заместитель командира полка. И после нашего удара он эту станцию видел, и подтвердил результат штурмовки.

После Ясско-Кишиневской операции наша 189-я дивизия участвовала в боях за освобождение Софии. А с софийского аэродрома нас уже нацеливали на Грецию. Уже и карты получили, склеили их, изучали район. Там же горы… Но Черчилль умный был мужчина. Этот хорошо соображал, опередил нас – высадился в Греции раньше. И немцы по железной дороге оттуда начали отводить войска.

7 ноября 1944 года мы из Софии полетели в Югославию и сели в Нише. С него стали бить отступающие немецкие колонны. К этому делу подключились американцы, они тоже наносили удары по колоннам. 7 ноября, праздничный день. Построение со знаменами, праздничный митинг. «На Берлин!», – митингуем. А в это время из-за гор вываливаются американские «рамы», самолеты «Лайтинг». И давай «чесать» аэродром. Ну, а тут же полк истребителей базировался. Тот же Колдунов и другие… они сразу же в кабины попрыгали, запустились, и на взлет. Пошел воздушный бой. Недолго думая, сбили семь американцев. Они сбили трех наших…

(Итого было сбито 5 «Лайтингов». Американцы сбили два Як-9. Мл. лейтенант Шипуля погиб, лейтенант Жестовский выпрыгнул с парашютом. Один «Як» попал под «дружеский огонь» зенитчиков. Его пилот, лейтенант Кривоногих спастись не смог. Прим. – С.С.)


– Кого сбили, помните?

– Нет, это другой полк, я их не знаю.

– А кто увидел, что это американцы?

– Колдунов говорил, что когда из атаки выходил, увидел на фюзеляже белую звезду. Увидел и по радио передал. Разобрались – своих бьем. Ну, а те ушли в Италию. Говорили, что кто-то из них за горами приземлился. Парашюты спускались. И еще рассказывали, что югославы этих летчиков раздели, – уж очень они были хорошо одеты.

Американцы, кстати сначала нашу колонну на автостраде «прошерстили». С этого все и началось. Это потом они выскочили на наш аэродром.

После Ниша мы выдвинулись в район Нови-Сада, город на левом берегу Дуная. Там возле устья Дравы шли жестокие бои за Батинский плацдарм.

Нам дали задание штурмовать дальнобойную артиллерию в тылу у немцев. Она била по понтонам переправы. Вот мы вылетели, дошли до цели, встали в круг, начали штурмовку. Первым делом надо от бомбы освободиться. Потом реактивными снарядами и из пушек бьешь. Под конец тем, что осталось – пушки и пулеметы. Сделали пять заходов, перестроились…

Смотрю – на командира эскадрильи, Лешу Крайкова (Неточность. Группу вел командир эскадрильи ГСС Шмелев Н.А. Прим. – С.С.) заходит Фокке-Вульф 190. Я среагировал, подвернулся, и сразу сбил его. И тут по мне как врежут! Полностью отбивает киль, руль поворота и правый стабилизатор, ранит стрелка. Тот вдобавок мне сообщает по СПУ: «Отказал пулемет».

И вот врезал он (ФВ-190) нам. Винт вращается – гироскопическим моментом меня потянуло в другую сторону. Мы влево шли, а тут потянуло вправо, и самолет на спину перевернулся. Дал ногу… и вот я то, что осталось, вот этим мизинцем, в перчатке, прибрал и удержал самолет. Уже нормально – голова вверху, ноги – в сторону земли. А этот привязался, снова меня атакует…

Я всегда переживаю, когда вспоминаю этот момент. И в душе, и в голове крепко сидит…

Ну и пошло дело. Мы над территорией противника. Тут дальнобойная артиллерия, которую мы только что обрабатывали, там войска идут. А меня разворотом со скольжением несет, и я пытаюсь как-то удержать самолет в горизонтальном положении. Хорошо еще, что он не загорелся. Кое-как вышел, смог удержать, но потерял высоту. Смотрю – впереди деревья в воде. Раньше лес был, а сейчас болото – Дунай разлился. Удерживать самолет больше не могу, высота теряется. И уже когда начал цеплять верхушки деревьев, я выключил двигатель. По деревьям прошел – вода, и все...

(Герой Советского Союза Шмелев Н.А. в книге «С малых высот» писал, что на боевое задание вылетело две восьмерки 707-го ШАП. Подробно указан состав восьмерки Шмелева: Орлов, Пащенко, Романцов, Сербиненко, Ивакин, Дорохов и Косачев. Прикрывала штурмовиков группа из двенадцати «лавочкиных» под командованием старшего лейтенанта Селиванова. После двадцатиминутной штурмовки «илы» начали отход от цели. На подходе к плацдарму на реке Драва была встречена крупная группа самолетов противника. Завязался воздушный бой, в котором были сбиты ведущий истребителей лейтенант Селиванов и И.В. Пащенко. Селиванов Иван Георгиевич, комэск 56 ИАП погиб 24.03.1945 в авиакатастрофе. Прим. – С.С.)

Не знаю, сколько прошло времени. Пришел в себя, чувствую – разбил голову об руль, ноги повредил. Начал открывать фонарь… у меня (летчика) он двигался взад-вперед, а у стрелка сбрасывался, потому что ему перегородки мешают. Пытаюсь открыть – фонарь не идет, заклинило намертво. Тут бронелист в семь миллиметров, а тут форточка. Ладно, я парашют сбросил – все равно никак. Туда-сюда поерзал – не могу вылезти. Решил в форточку. Голова, уши… руку просунул – в общем, вылез я оттуда. А Илюха, стрелок смог левой рукой откинуть фонарь в сторону. Смотрю – ему правую руку разнесло очередью из двадцатимиллиметровой пушки, комбинезон тлеет. Вытянул я его из кабины… а у меня была с собой аптечка и линейка для прокладки маршрута. Так я ее к разбитой руке приложил и бинтом перетянул. Все это делал на центроплане, потому что ниже вода была.

Понятно, что от самолета надо уходить. Шагнул вперед – и с головой ушел под воду. Вынырнул, ухватился за ствол пушки, залез назад. Прошел по плоскости, спустился – нормально, воды по пояс. Илью потянул, взвалил на себя – и давай удирать от самолета. В голове одна мыль – «Сейчас немцы прибудут сюда». В общем, я давай прямо по воде. А буреломы, громадные деревья лежат. Там где деревья, еще ничего. Илья за меня левой рукой держится, кое-как идем. Он бормочет еще, что лучше, мол, пристрелить его или бросить. Автомат на всякий случай у него забрал, на шее у меня висит, да пистолет сбоку… Вдали бой идет – слышно, и даже некоторые пули долетают…

Определил себе направление, куда мы должны двигаться. Где-то метров восемьсот прошли – дерево лежит, и я его не могу перейти. Значит, Илью надо где-то положить, а мне под деревом пролезть. Все это дело 20 ноября – не тепло, вода-то холодная. Ладно, сам пролез, потом и его как-то перетянул. В одном месте небольшая площадь, где-то в диаметре метров десять-пятнадцать суши. Снял с себя комбинезон. А он намокший, тяжелый… хороший комбинезон, демисезонный, с воротником цигейковым. Стрелка и автомат укутал в него. Решил костер разжечь. Отца, помню, мысленно поблагодарил. Когда на фронт отправляли, он подарил мне сделанную им зажигалку. Я сухие ветки, верхи поломал, свалил в кучу. Чиркнул зажигалкой – загорелось. Развел костер – подсохли немного. Потом слышу – по воде идут, шлепают. Взял автомат, за дерево лег. Шаги все ближе и ближе...

Оказалось, это дикие кабаны. Не стал в них стрелять, шум нам ни к чему. Потом ночь пришла. Неба не видно, звезд не видно, компаса у меня нету. В голове разбитой боль, тело все горит… В общем, оставил я Илью одного и пошел искать, как же нам выбраться из всего этого… Бродил, бродил. Ближе к рассвету слышу – лодка, веслами гребут тихо. Двое с оружием, девушка и парень. На немцев вроде не похожи…

Потом югославские партизаны рассказывали мне, что когда они увидели падающий самолет, то сразу отправились искать нас. Нашли пустой самолет, обе кабины в крови… Это была 8-я бригада Милана Корицы-Ковача, народного героя Югославии. У них в селе Бачка Моноштор располагался штаб. Нам, конечно, сразу же оказали помощь. Кто трусы, кто бинты… Ракия у них, типа нашей водки. Граненые стаканчики подают. Я, раз – шесть стаканов подряд хлопнул. Переоделись, тепло стало. Илью начали перевязывать… и тут я уснул.

Потом проснулся весь мокрый – употел. У них перина пуховая, да еще одеялом, и тоже с пуха, накрыли. Я встал, осмотрелся – тумбочка, на ней мой планшет с картой лежит, сапоги, чистые сухие портянки. Меня сразу услышали, подошли. А командир отряда пригласил меня покушать.

Фото на память с земляком зенитчиком. Пащенко - в кубанке земляка


– С югославами общались без переводчика?

– Ну, может быть, понимал не дословно, но, во всяком случае, разговаривал. Языки очень похожи. У них же и вера православная, как у нас.

Потом я им на своей карте показал, где находимся мы – это Бачка Моноштор, и где третья переправа через Дунай в районе Батино. И нас со стрелком перебросили туда. Илью отправили на подводе на нашу территорию, – все-таки его сильно потрепало. Ну, а я остался. Как узнал, что наши в Капустино стоят, и пошел туда пешком.

Иду по дороге. Навстречу потоком наши войска. И все меня приглашают – «Братушка, иди сюда, давай кушать!» Они все думали, что я партизан. Грязь, машины… я устал, как черт. Хорошо, меня подобрал один югослав. Дней через десять или двенадцать, добрался я в одно село. А там, среди других раненых мой стрелок лежит. Подошел к нему – тот так обрадовался, что я живой. Пол глиняный, соломы постелено. Все на ней лежат. А мой Илья еще переживает, что я тоже на пол лег.

Пришли врачи, оба молодые, один в чине капитана. Рядом раненый югославский партизан лежал, они его не берут. Потом вышла женщина, майор, забрала этого партизана в операционную. У них там три стола было, электричество с генератора. Потом забрали Илью. Я смотреть пошел. Дали мне халат, накидку. Они ему все то, что я перевязывал, срезали. Линейку, тряпки – все в ведро. Донышко от пули вытащили. А там, видать, фосфор был – он как загорится. Врач его тоже в ведро бросил. В общем, у меня от этой картины в глазах все поплыло, и я по стенке попятился, включил «заднюю скорость».

Пока я в себя приходил, из операционной принесли югослава. Но ранения легкие, не сильные… Перед ним граната взорвалась, и ему осколками посекло все. Кто-то из сестер принес вареную курицу и флягу водки. Ну, я плеснул ему немного, ножку от курицы оторвал. Он выпил, ножку погрыз. А потом стрелка принесли. Ему я тоже налил. Но Илье, похоже, давали наркоз, и его вырвало.

К вечеру нам дали машину, набили туда соломы и мы всех туда погрузили. Машина направилась в Белград, в армейский госпиталь. Там шустро всех разгрузили на носилки. Меня осмотрели дежурные врачи, накормили. Утром встал, пошел искать Илью. А он в другом корпусе лежит, после операции. Ему там все почистили, зашили... Уже потом я узнал, что Илью Добрынина, моего стрелка эвакопоездом увезли в Баку. Сначала я с ним переписывался, а потом потерял. Полк расформировали, номер части сменился. Может он и писал мне, но я до сих пор не могу найти его. Знаю только, что он жил Горьковской области.

(Добрынин Илья Архипович, 1924 года рождения. Ст. сержант 707 ШАП. Награжден медалью «За Отвагу». Прим. – С.С.)

В общем, я попрощался со всеми, поблагодарил и пошел пешком по дороге. По пути меня подобрал капитан-тыловик, угостил консервами и дал пачку патрон к автомату. Встретился нам югослав на ЗИС-5, «полуторке», просит бензина. Мы остановились, наш шофер заправил его. Потом в другом месте – опять он, и опять просит горючее. «Вот *ля, пройдоха!», – думаю.

Ну, когда к своим приехал, ребята увидели меня – в охапку, и давай бросать: «Иван – живой, вернулся домой!».



– А после него кто был стрелком?

– Следующим был Банников. Тот со мной три вылета сделал. На третьем вылете 8 марта 1945 года его ранило. Какой-то гад нам вдогонку влепил. Ему левую ногу разворотило. А мы в боевом порядке: один бьет, другой уже пикирует, третий за ним… вдруг он докладывает: «Меня ранило». Я его спрашиваю: «Выходить?» Тот отвечает: «Не надо. Потерплю». А я пустой уже, пикирую – танк в прицеле. Все хорошо, но нечем бить, все потратил...

Садились, когда уже стемнело. Справа железнодорожные насыпи, метра два высотой, слева – канал, шириной в четыре метра. Но ребята нас ждали и подсветили. Передо мной Денисенко садился, – у него самолет был тяжело разбит. Пока его сажали, я в воздухе болтался. Но ничего, оба сели нормально. Механик ко мне подходит – «Осторожно, там самолет!», – «Знаю. Давай спасать моего стрелка». Банникова забрал полковой врач, майор, и больше я его не видел.

Потом дали мне третьего – это был Тесалкин. Мы с ним после войны в Москве встречались.

Еще со мной летал наш врач Оскар Брудный, тот еще чудила. Привязался ко мне – «Возьми-возьми…» Когда Банникова ранили, он меня уговорил.


Под Будапештом обрабатывали колонну танков. Во время захода на цель слышу – поет! Я сначала даже не понял, что это он. А как я с перегрузками начал рвать, тот вроде затих. «Ну, – подумал, – тяжко с непривычки. Понятное дело». Потом на выходе из пикирования слышу, что он еще и из пулемета стрекочет. Вот дает, врач! Назад прилетели – господи, у него все лицо в крови. Я его спрашиваю: «Ты ранен что ли?», – «Нет, на перегрузках ремень оборвало…» А к нам уже, матерясь, комполка бежит – «Ты, *ля совсем дурак?» Скажу тебе, что этот врач еврей сделал в общей сложности 12 боевых вылетов. Я никогда не думал, как и за что награждают. А он знал и старался, чтобы его тоже наградили, и поэтому ко мне просился. И понимал, что меня и в полку, и в дивизии уважали – ведь я знал, как целиться и как убивать...

Штурмовиков было выпущено где-то под сорок две тысячи самолетов. Потом подсчитали – на каждом десятом вылете самолета погибал летчик, на каждом третьем – стрелок. Мы ж все время на переднем крае. Но бывало, и нелепо народ погибал. На нашем аэродроме Тассары как-то раз сел на живот бомбардировщик, и у него погнулись тросы, которые шли к пушкам. Они давай стрелять… Несколько человек убило-поранило.


– А как Вы сбили второго?

– Это было 1 января 1945 года. Мы отражали атаки немецких танков. Как я тебе уже говорил, даже записи есть, что мы тогда делали по четыре вылета за день. Зимний день короткий. Попробуй, сделай четыре вылета! Только сел – тебе сразу бензин заливают, бомбы укладывают. Тут же задание получаешь, маршрут прокладываешь, учитываешь барометрическое давление, компасное...

Я тогда с Марцевым летал. Листовки с ультиматумом таскали, выбрасывали на немцев. В люки, значит, листовки налаживают пачками, а сверху немного бомбочек, чтобы их разбудить для чтения листовок. Сели в Секешфехерваре… мы это дело сперва выговорить не могли, звали «СекеФеке». Но тут немцы прорвали оборону, и нам пришлось оттуда удирать – по аэродрому стрелять начали. Батальон аэродромного обслуживания заправляет самолеты горючим, вешает бомбы... Стрелки возле самолетов рассредоточены, в окопы им подают ящики с гранатами, автоматы, боеприпасы…

А снегопад прошел – взлететь не можем. Тогда с города девчонки из охраны пригоняют мадьяр, и те расчищают полосу. Немцы заметили толпу, начали стрелять. Один снаряд попадает прямо в кучу. Мы в подвале сидим, чай пьем, смотрим – девушку с батальона охраны ведут. А у нее рука оторвана…

Стрелкам нашим сказали так: «Немцев не трогать, если они прорвутся на аэродром. Они обязательно у самолетов будут сливать горючее. Когда вылезут – гранатой по ним! И чтоб вместе с самолетом! Потом прорываться в том направлении (в сторону Будапешта)».

На второй день 9 января мы все же оттуда удрали. А 10-го мне дали задание провести разведку. Взлетели звеном, плюс два истребителя прикрытия, – дали мне Ла-5-ых. Один из них вернулся, –двигатель у него забарахлил.

Прошли над лесом вдоль Балатона почти до самого Секешфехервара. Между Будой и возвышенностями развернулись. Секешфехервар видно, там уже 109-е крутятся. Передаю по радио, смотрю – на нас десять самолетов идут. Облачность низкая. Впереди меня Вася Поликарпов идет, в четыре самолета. А я левее, на фоне горы незаметен. И тут у меня из-под крыла «мессер» вылезает. Я на стрелка закричал: «Ты что там? Спишь? Он (мессер) наверняка же не один там, с ним прикрытие идет». «Давай, давай, – думаю, – сейчас я тебя». Хотел подойти к нему, дать ногу, но вижу, что мешаю стрелкам вести огонь. Принял другое решение: поставил самолет юзом и дал прямой наводкой. «Мессер» рядом, метров двести от меня. Я очередь дал – и он сразу встретил землю. На такой высоте ничего не успеешь – не выпрыгнуть, ничего. А тот истребитель, что прикрывал нас, еще двух сбил.

Тут как получилось?.. Истребитель по рации говорит: «Меня атакуют». А нам теперь не до него, впереди цель – немецкая колонна. У нас бомбы осколочные, с взрывателем замедленного действия. Говорю ему: «Отходи. Я буду бросать бомбы». Тот сообразил, прошел меня, потом развернулся и встал сзади у этой десятки. Мы с ними на встречных разошлись. Мне даже показалось, что фрица в кабине разглядел. Еще помахал ему крыльями. «Лавочкин» на них зашел – две штуки снял. Один сбили стрелки. И стрелок кричал, что на моих бомбах еще пара подорвалась. Так что получается, мы итого пять штук сбили.

Дело было в конце января, после освобождения Будапешта. На Дунае как раз лед тронулся, наш аэродром затопило…


– Вас один раз сбивали?

– Подбивали шесть раз. Один раз в Австрии садился на «вынужденную». Мне пробило маслобак, и на стекло, а потом в кабину на пол, потекло масло. Там уже Альпы начинаются, но я удачно посадил, на колеса. Вовремя заметил площадку, выпустил шасси и ровно сел. Ко мне подъехали, вытерли масло, заменили бак, переодели… и в баню. Назад вернулся, а они уже все меня считали «не вернувшимся с боевого задания». Тут я прилетаю. Ну, конечно рады все были встрече…

А потом 3 апреля сбили Петю Орлова… Мы тогда перегнали со Львова новые самолеты. Наверху доверяли мне. По штурманской подготовке у меня было отлично, ориентировался я хорошо. В Львове получали новые самолеты, собирали их, облетывали…

Перегнали партию самолетов. А 3 апреля, в районе станции Чаковец (Хорватия) он шел впереди меня, примерно на тридцать-сорок метров. И в него попадает снаряд из танка (?) Он загорелся, сразу самолет подвернул. Упал возле магистрали. Погиб и он, и стрелок.


– Сколько обычно Вас водило истребителей прикрытия?

– Обычно звено, и более. Если полком наносили удар, то конечно больше. Но обязательно не менее звена. Пара – редкий случай.

– Напоследок я хотел спросить вас про случай с пленными немцами…

– А-а, было дело. 28 августа 1944 года мы сели на полосу в поле, где была убрана пшеница. Я подрулил в тенек к акациям. И там балка, а по ней растет виноград. Смотрю – спелый. Ну, я увлекся, давай рвать. Ниже, ниже… и наткнулся на немцев: трое лежат, спят, а двое кушают арбуз. У них у всех автоматы, а у меня только пистолет. Я тогда тихо, задним ходом отвалил от них, и скорей к самолету. Позвал Тесалкина, и еще одного. Они взяли автоматы, и мы пошли.

Рассказал, что лежат и кушают, в курс дела ввел. Мы тихо подкрались к ним – «Хенде хох!» Те без вопросов – руки вверх. Автоматы у них забрал, и пинками погнал. Не дали людям арбуз докушать. Они из окружения вышли, уставшие, замученные, голодные – никакого сопротивления. Мы, конечно, в любом случае не стали бы убивать их.

Преемственность поколений. Рукопожатие Героя России и Героя Советского Союза
Интервью и лит. обработка: С. Смоляков


Читайте также

Самое главное - это учет направления и скорости ветра. Второе - учет высоты. От определения какое атмосферное давление на какой высоте зависит скорость полета. А подтверждалось это уже визуальным наблюдением при подходе за сто километров, взяли курс на эту цель, выход на цель, уже курс не меняли, но после того курс не меняли. Вот...
Читать дальше

Торпеду бросали с 600-800 метров, а бывало и с 1200, это если зениток много. Что получается? Я сбросил торпеду, самолет на 1000 килограмм становится легче и «вспухает». В этот момент надо прижимать его к воде, кто это дела, тот остался жив, а кто «вспухал», набирал высоту, тех убивали. Прижимались к воде так, что винтами ее касались. Вот...
Читать дальше

Самый страшный полет был на «бостонах» на Данцинг. Перед вылетом к нам приехал начальник штаба разведки 4-й воздушной армии. Он сообщил, что у немцев на аэродроме Олива сосредоточено 92 имеющих один боекомплект и одну заправку горючим. В наш задачу входит нанесение удара по взлетно-посадочной полосе. Он предупредил, что...
Читать дальше

Очень тяжелые вылеты были на Смелу - крупный железнодорожный узел. Я, как разведчик, шел впереди. Подлетаем к Смеле. «Старшина» (самый мощный прожектор) засветил и стенка огня. Мы свернули: «Обойдем. Подождем пока им не надоест». Отлетели, возвращаемся - такой же огонь. Я начал стрелять по прожекторам и зениткам из пулеметов....
Читать дальше

К врагу, какой бы он ни был национальности отношение одно - уничтожить, выгнать с нашей земли. Другого отношения быть не может!


Читать дальше

Мы задание выполнили, но на обратном пути на нас напали немецкие истребители. Мы атаку просто прозевали - расслабились. Истребители с хвоста зашли и ударили. В кабине погиб радист, а стрелок был ранен. Один двигатель повредили и управление рулевое… Пришлось мне садиться на фюзеляж.

Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты