Каприн Дмитрий Васильевич

Опубликовано 09 августа 2017 года

4102 0

– Родился я в 1921 году, 4 ноября, в Рязанской области. Мама поехала рожать в Рязанскую область, потому что, как известно, в Москве тогда условия были тяжкие. Потом, как немножко подкормился и окреп, перевезли меня в Москву. Так что рос в Москве, учился в Москве…

После семи лет учебы поступил в Энергетический техникум.

В те времена активно начинала развиваться авиация, и мы, молодежь, стремились попасть туда. В каждом районе появлялись аэроклубы. Конечно же, я тоже поступил в аэроклуб.

Учился в техникуме, а в свободное время занимался в аэроклубе. Сколько хотел, столько и учился – получалось, был, как бы спортсмен. Когда научился летать один, то даже в какие-то соревнования меня включали: несколько полетов по кругу, в зону… а там соответствующие упражнения и пилотаж. Пилотаж – он опять же разный: то вертикальная фигура, то горизонтальная… За взлет и посадку ставили отдельную оценку...

У каждого из нас была летная книжка, в которые инструктор, и я сам, делали отметки. Инструктор расписывался, – следил за мной. Вместе с ним составляли плановые таблицы полетов. А потом, когда я более-менее втянулся, и мне стали доверять, то бывало, придешь, а инструктор просто, без всяких таблиц, сообщает: «Сегодня летаешь по девятому упражнению». И я уже без лишних вопросов знал – столько-то взлетов, столько-то посадок. Или же он говорил, чтоб я обратил особое внимание, к примеру, на правый вираж, или как горку выполнять, или еще что-то…

Основным учебным самолетом во всех училищах тогда были По-2. Но в крупных серьезных училищах – там могли быть иные самолеты. Например, в Ворошиловградском училище летали на Р-5. Это самолет-разведчик. Два крыла у него, большой тяжелый двигатель...

Во время учебы в аэроклубе всех как-то собрали, и говорят, что обстановка немножко изменилась… поэтому после выпуска нас припишут к определенной воинской части, где мы пройдем небольшую обучающую программу. В частях будем официально числиться летчиками связи. А в конце нас собрали и агитируют: «Кто хочет остаться в летной военной части, давайте проходите медкомиссию. Как пройдете медкомиссию – можете бросать учебу, кто учится, а кто работает на заводе – тоже бросайте. Мы вас будем призывать уже как военных людей. Полеты будете производить не как спортсмены, а как военнослужащие вооруженных сил».

Большинство, конечно же, бросили учебу и ушли с работы – остались, значит, в авиации. Потом собрали нас со всех московских аэроклубов и области, и отправили в только что созданную на Украине возле города Коростень летную школу. Там же у нас был свой аэродром, и рядом с ним жилье. На границе поля поставили палатки, жили в них. И сказали нам тогда, что будем летать до осени, пока не выпадет снег, а потом выпустят по частям. Летали мы много, и хорошо летали, и уже по несколько часов налета набрали... И уж осень пришла, а никаких указаний нет. Продолжаем жить в поле. Январь – мы в палатках, февраль – в палатках…

Наконец приходит приказ, что наша летная школа переводится в Ворошиловград. Там тогда базировалась мощная летная школа. В ней числилось аж пять эскадрилий! Здания, ангары, учебные классы – все строилось конкретно под летную школу.

Привезли нас туда ночью. Помню, как разгрузились – повели всех в столовую. Мы зашли… а там столы накрыты белыми скатертями. Оркестр! Только ложки взяли в рот – они как грянут! Мы даже испугались как бы… но оказалось, что это летная столовая для курсантов, а не какой-то там ресторан. Ну, ничего, освоились, начали жить и учится в этой школе.

А какой там был прекрасный клуб. Здание красивое… В праздничные дни, в субботу и в воскресенье, – нас, курсантов тоже пускали, – там были танцы, крутили фильмы, и прочее… В общем, кто чего хотел, тем и занимался. Курсантам разрешалось выходить в город. Выписывали такую строевую записку – и мы могли поехать в город, купить там книги, тетради или еще что-то. Но дисциплина держалась высокая, все по порядку, организованно...

В таких условиях учились до самой войны. Как война началась, училище закрыли. Летный эшелон сразу ушел на фронт, а нас направили в Казахстан, в Уральск. Плохенький такой городишко, небольшой. Там всю пшенку на раз съели, наверное, буквально за неделю. Кроме нас в Уральске находилось Ленинградское училище связи. Потом еще перевели, по-моему, Одесское училище связи...

Как началась война, нормальных самолетов не поступало. А те старые машины, которые у нас были, армию уже не устраивали. Для гражданского времени они еще бы сгодились, но… Пришлось до поры летать на старых машинах.

 

– Когда вы впервые увидели Ил-2?

– В 1941 году. Летчики ездили на завод, перегнали несколько этих машин.

– Какое он на Вас произвел впечатление?

– Ну, конечно, он был тяжеловат, так как нес сильное вооружение. Два пулемета, винтовочные 7,62 мм, потом две пушки – с одной стороны и с другой стороны, по 23 мм. Мощные были пушки, хорошие. Да четыре реактивных снаряда, по два на крыло. Кроме того, мы могли брать шестьсот килограмм бомб. То есть очень мощное стояло вооружение. Немецкие летчики знали – спереди лучше не соваться…

Ну, и как-то так получилось, что решили выпустить шестерку курсантов на самолетах Ил-2. Мне довелось попасть в этот выпуск. Нас направили в летную школу в Белинском, что возле Каменки под Пензой. Приехали мы туда… нас тут же поставили на довольствие. Приходишь в столовую – там кипа номерных талончиков лежит. Берешь его и ждешь очереди, значит…

Потом начальство посмотрело – новые летчики пришли, и все они ждут очереди не только на завтрак и ужин, но и на полеты тоже. Почти никто не летает, потому как самолеты старые и почти негодные. И решили нашу шестерку «форсировать», то есть начать с нами плотно заниматься полетами. Провели по всем упражнениям. Правда, надо сказать, все это ускорено шло. Глядишь, мы уже и самостоятельно начали летать. Потом строем «походили» немножко, шестеркой, – командир звена водил. В общем, быстро нас «провернули».

Со школы попали на Сталинградский фронт. Было это летом 1942 года. Прилетели мы в районный городок Ленинск, где находилась наша авиационная часть. Пока, значит, летели – утомились. Командир, который за нами прилетел, решил, чтоб мы заночевали здесь, отдохнули.

Ночью по аэродрому хорошо стреляли немцы. Но нам повезло – наши самолеты не пострадали. Утром позавтракали и полетели уже на фронтовой аэродром. Там с нами сразу начали знакомиться летчики части. Были там, и молодые, и уже понюхавшие пороху, полетавшие. Мы, конечно же, у них стали выспрашивать, что да как оно, на фронте-то... Каждый рассказывал свое: что с ним случилось, и как он там… Но общее впечатление у всего личного состава было единым – мы все равно победим! Знаете, вот как у обычных русских людей. Настроение было нормальное. Летали с задором. Когда назначали на полет, даже гордость поднималась какая-то...

Командиром полка тогда был Смитский. Но тогда у нас очень быстро менялось руководство. Росло количество частей, и как правило наши командиры быстро росли. Инструктора мгновенно становились командирами звеньев. Только что был штурман полка, глядишь – уже капитан… Кстати, этот штурман из училища в Энгельсе, по-моему. Опытный летчик, сначала небольшую имел должность, а потом, буквально через некоторое время его поставили командиром дивизии. Звали его Степан Дмитриевич Прутков. С ним я делал первый вылет.

Вот он, значит, группу повел. Запустили двигатели. Он тоже запустил, прибежал ко мне, начинает рассказывать. У меня двигатель работает. Он мне внушает: «Ты сейчас особо не обращай внимания, кто и как будет стрелять. Но как увидишь, что у меня бомбы пошли, бросай в аварийном! Чтоб полностью вышли. Как стрельба начнется, смотри, что бы свой кто-то не попал. Стрелять тоже можешь – но повнимательнее! Ракеты отстрели. Все будет нормально. Если не успел что-то сбросить, не бойся, возвращайся». В общем, дал он мне напутствие, и мы полетели.

Нормально так слетали. И он буквально на глазах за месяц-полтора попал в дивизию. Перемахнул через командира полка в комдивы. Из капитана до генерала вырос, перемахнув через много ступеней.

(Степан Дмитриевич Прутков (1911—1978) — советский летчик, военачальник. Участник Великой Отечественной войны. Герой Советского Союза (1943). Генерал-лейтенант авиации. Прим. – С.С.)

– Сколько машин было в первом вылете?

– Наша дивизия обычно летала шестерками. Некоторые дивизии летали восьмерками. В зависимости от погоды мы могли лететь не шестеркой, а четверкой. В плохую погоду шестерке тяжело на посадке. Когда обычно домой приходишь, топлива уже не много. Если, не дай бог повреждения какие, или ранен – будешь плюхаться. Все это учитывалось.


– Первый вылет. Что запомнилось?

– Ну, первый вылет… нельзя, конечно, сказать, что так уж страшно… но, в любом случае возбужденный сидишь. И ведь не зря тот летчик, что прилетел за нами, дал нам перед фронтом отдохнуть. Понимал, что надо дать людям немножко прийти в себя. Но это (возбуждение) до конца было, и в первый вылет, и в последний… когда ты идешь на вылет, у тебя настроение приподнятое. И после вылета, и даже у обстрелянного летчика, все равно, в конце, после каждого полета – у всех возбуждение. Беседуешь со своими летчиками, и чувствуешь, что их несет…

– Что вы атаковали в первом вылете?

– Трудно сказать. Как правило, атаковали технику и личный состав. Редко были какие-то специальные вылеты.

– Под Сталинградом большие были потери у полка?

– Я вам так скажу… потери, конечно, были – теряли людей. Но, во всяком случае особо уж таких больших потерь не припомню. Каждый вылет мы слышали и видели стрельбу наземной артиллерии, и почти каждый вылет мы встречались с истребителями противника. Нам помогали – с нами обязательно шла хотя бы пара истребителей, прикрытие. Обычно это были «Ишаки». Скажу тебе, что они уже не годились, как самолеты прикрытия, – вооружения и скорости у них было недостаточно. Немцы как начали войну на «Мессершмиттах» и «Юнкерсах», так и воевали на них до последнего дня, когда подписали капитуляцию. Практически все наши самолеты не могли с ними вести нормальную борьбу, потому что значительно уступали им…

– Вы знали летчиков, которые Вас сопровождают, лично?

– Бывало, мы вместе с ними стояли на аэродромах. Но так не часто получалось. В основном, мы общались с ними по радио и называли их по номерам. Иногда знали какие у них прозвища в полку – «Крутой», или еще что-нибудь вроде этого, и обращались к ним так… Как правило прикрывали нашу группу прикрывали одни и те же летчики.

Нашу группу тогда водил хороший опытный летчик, еще довоенной выучки, Жариков Сергей Иванович. Он стал ведущим еще до нашего появления в полку. Жарикову крепко не везло – его в каждый вылет подбивали. Как не полетим, обязательно что-нибудь произойдет. На моих глазах его не сбивали, но пару раз он только при мне с парашютом на горбу точно приходил. Конечно, на него это очень влияло. И какое-то определенное влияние это оказывало и на нас. Все же наш командир, и мы как-то в него верили. А он приходит, ложится, и не разговаривает ни с кем. Более-менее нормально он себя вел, когда приходило начальство, или там еще что-то… Была у него жена, и дочка, – жили где-то в дивизии. Почему-то мы с Сергеем как-то подружились, и были довольно близки. И после войны продолжали дружить. Он служил в инспекции дивизии, у него это как-то лучше получалось.

А тогда… уже я несколько вылетов сделал у него ведомым. И как-то вдруг командир полка вызывает, и говорит:

– Сегодня ты поведешь группу.

– Да я же еще ничего толком то не могу! Истребителей-то не найду…

– Ничего, истребителей видно отсюда. Зайдешь, заберешь истребителей, и вперед. Сегодня на фронте полегче – поведешь группу.

– Да честно сказать, я просто боюсь.

– Ничего, ничего. Нормально сходите...

Приезжаем на аэродром, повалились на сено в палатке, валяемся себе. Приходит Жариков – тоже лег…

Говорю ему:

– Сергей Иванович, надо линию фронта нанести, КЗУ да все остальное…

Тот только отмахнулся.

И вот так отмахнется, иногда пойдет с нами, иногда не пойдет. В общем, видно, что совсем хреново себя чувствует. Командир посмотрел на все это дело и мне говорит:

– Сергей Иванович плохо себя чувствует. Надо как-то ему помогать.

Потом узнаем, что его переводят в дивизию на По-2 летчиком связи. Такой мощный летчик...


– В 42-м это вполне могли посчитать за трусость…

– Тут все зависит от руководства. Наше относилось с пониманием. Все видели, что он очень переживает. На самом деле, как он полетит, каждый раз его бьют. Но вот опять же, какая-то сила ему помогала конкретно – он через Волгу обязательно перетянет, и там уже плюхнется. Иногда за семьдесят километров от аэродрома упадет, иногда за двадцать. Парашют на плечо, и потопал… а то попутка какая подхватит.

– А вас, когда впервые сбили?

– Меня сбили в первый и последний раз...

– А подбиты бывали?

– Бывало.

А сбили меня в 45-м. Мы, помню, сначала перелетели с одного аэродрома на другой, причем с выполнением задания. После его выполнения я привез много осколочных пробоин. Поэтому мою машину поставили в ремонт. Я к командиру полка пришел, доложил. А тот говорит:

– Ладно, давай езжай в расположение. Посмотришь, где твоя эскадрилья будет размещаться, какая там обстановка. Там же пообедаешь...

Выхожу из землянки – навстречу командир дивизии:

– Ты куда?

– Да вот, меня командир отпустил в часть…

– Нет, пойдем-ка назад...

Ну, я вернулся. Смотрю – вызывают всех ведущих групп. Комдив им объявляет: «На 2-м Белорусском фашисты предприняли сильную контратаку. Обстановка усложнилась. Нам приказывают поддержать части 2-го Белорусского фронта. Надо помочь!»

Ну, и значит, доводят приказ: сначала иду я, веду свой полк. За мной идут еще четыре шестерки других полков. Докладываю командиру дивизии: «У меня машина стоит в ремонте…»

А командир дивизии – это тот самый капитан Прутков, с которым я в свое время сделал первый вылет. С ним у нас были хорошие отношения. Он всегда у меня интересовался, как дела, как настрой… И вот он мне говорит: «Возьмешь машину командира полка».

Ну, собрались – полетели. За мной несколько групп идут. При подходе к цели оценил ситуацию – насколько глубоко надо зайти. Не правильно рассчитаешь, остальные уже будут по нашим войскам работать. Дал команду – «Начинаем атаку». Наклонил самолет, довел пушки, открыл огонь. Уже видел на земле людей – немцев. И тут – хлоп! Управление перебито, самолет затягивает в пикирование. Я стрелку даю команду прыгать – тот не отвечает...

Даже не знаю, что там попало. У моего «ила» оторвало хвост. Ну, я было попытался еще «подергаться», потом смотрю – в кабину тросы управления полезли... Надо прыгать. Получилось это не совсем удачно. Меня из кабины вытащило, и как-то волоком по машине протащило. Но потом вроде распустил парашют. Меня резко вверх дернуло и тут же подняло. Приземлился плохо – был в каком-то таком неудобном положении. Может быть и не поздно выпрыгнул… а то, что много было еще ненужных действий всяких – так это пытался что-то сделать, хотя и знал, что уже бесполезно…

Приземлился в лес, свернул парашют, спрятал его. Попытался идти куда-то, – карту я примерно запомнил. Где там, несколько там шагов сделал… смотрю – два немца идут, мотают кабель. Подумал еще: «Может они меня не заметили». А там шум-гам, две машины ко мне едут. Я в воронку лег… Может то была «моя» воронка – от самолета осталась… Лег в эту воронку, и сам себя немного землей закидал. Притих, думаю: «Может быть так все и обойдется…»

Не обошлось. Эти двое меня, конечно же, видели. Сначала, видимо, все между собой обсудили, а потом пришли. Ну, был у меня пистолет… Писали где-то, что, мол, я героически отстреливался. Но это все херня. Наверное, уже понимал, что войне конец, и не воспользовался им…

А эти двое подскочили к воронке, вытащили меня, что-то кричали. Пару раз в лоб дали, но не особо, и повели меня. Привели в нечто похожее на гауптвахту какого-то аэродрома. Аккуратно, чисто там. Меня когда привели – там двое наших стрелков сидят. Кроме них тринадцать молодых ребят: солдаты и младшие командиры, и еще один летчик со стрелком. Они, видимо, вдвоем выпрыгнули. Никто их не пристрелил в воздухе, они так вдвоем дальше и были.

Если честно, я, вообще-то, рассчитывал на худшее. Мы знали, что такое немцы. Но буквально с первых минут стало ясно, что немцы уже не те, что были раньше, и они уже понимают – война проиграна. Тогда у кого-то из ребят нашлись деньги. Мы их давали охране – они нам приносили хлеб. Совсем другими стали люди.

Потом всех собрали и повели. Куда-то ведут – мы не знаем. Так, не спеша, шли целый месяц. Никто нас не бил, шли мирно. В итоге пришли на север, к Дании. Грузимся на пароход – полный трюм пленных. Что-то долго мы плыли… Вроде наконец добрались. Место называлось Фаренкрог. Там стояло два молочных завода, на которых работали наши военнопленные. Тут интересно… У тех, кто попал в плен под конец войны было, конечно, немного иное настроение. К примеру, когда кого-то из нас «новеньких» хотели послать работать, мы начали говорить: «Я болен, не могу». То есть откровенно отказывались от работы. «Старики» с опаской советовали нам: «Не надо! Вы себе сделаете плохо, если не будете выполнять команды».

Ладно мы, но и сами эти «старые» пленные – они сами на работу ходили запросто, без охраны. Завод находился неподалеку. Перед нами они свою работу на немцев не особо афишировали, старались улизнуть пораньше. Так что мы даже не видели, как они уходили.

Потом как-то днем прилетел английский Hurricane, примерно на высоте в тысячу метров. И будучи в горизонтальном полете, даже не снижаясь, дал очередь. Оружие, кстати, у них хреновое, у этих англичан. Немцы по нему не стреляли, – нечем было. Истребителей у них на таком расстоянии от линии фронта тоже не наблюдалось. Ну, пострелял англичанин, да и ушел. Просто продемонстрировал себя, получается... И тут смотрим – немец, который нас охранял, стоит на коленках, голову засунул под щиты, а задница наверху…

Из этого лагеря можно было элементарно уйти. Нас сдерживало то, что мы не знали языка. Но потом договорились – нашелся один малый, который согласился с нами идти. Тот сидел в лагере чуть ли не с первых дней войны и прекрасно знал язык. И этот англичанин, а может и другой, снова пролетел над лагерем. Мы лопатами перебили ограждение и вышли.

Нас никто не преследовал. Мы уходили подальше от территории лагеря. Вокруг сплошь маленькие домики и такие же небольшие земельные участки. В города мы старались не заходить. Чувствовалось, что никто нас не искал и не ловил. И видно было, что немцы уже сами боятся. В одном месте, уже ночью подошли к какому-то домику поближе, а там дежурят английские солдаты. Мы на пальцах стали объяснятся, пуговички на гимнастерках показывать – что вот мы такие-сякие… а у ребят на руках уже несколько немецких автоматов. Англичане от греха подальше отобрали у нас оружие, разобрали на части и побросали в траву. Мы думали пригласят выпить. Да где там, те отправили нас подальше: «Идите туда…»

Ну, мы и пошли. Ночью где-то приспособимся, чтоб отдохнуть. Днем шли. Так добрались в американскую зону. Смотрим – один советский старшина, шофер на полуторке, суетится, вокруг большого дома бегает туда-сюда. Немцы гражданские, и другие наши крутятся...

Подошел к ним, и говорю:

– Славяне, что за базар?

– Часы тут меняем…

– Долго здесь будете?..

– На ночь останемся, а наутро поедем.

– Возьмете меня с собой?

– Приходи...

Утром уехал с ними. И в первый же день я стал искать своих. Смотрю – идет капитан, летчик. Подошел к нему – разговорились:

– Привет… знаешь, тут такое дело… сбили, был в плену, сбежал из лагеря… Не подскажешь, как сообщить генералу Хрюкину, что я нахожусь здесь. Меня командующий очень хорошо знает.

– Что-нибудь придумаем, браток.

Капитан был из отдела перелетов. На следующее утро я его нашел. Тот мне коротко так, говорит:

– Пошли.

– Связались с первым воздушным?..

Пришли на аэродром – там По-2.

– Связались с командующим, он подтвердил. Сейчас тебя отвезу. Там на поле стоит еще один самолет. Пересядешь в него...

В общем, не успел оглянуться, попал в свою часть, встретился со всеми...

– А фильтрационный лагерь?..

– Нет.

– После войны факт плена как-то сказался?..

– Ну, был я несколько раз у следователя. Меня тут же поставили на свою эскадрилью. В те дни немцы подписали капитуляцию, но некоторые части не сдавались… Мы уже не летали, но сидели в боевой готовности на дежурстве.

А потом меня направили на курсы в центр ВВС. Там учился десять месяцев. Жили на немецких квартирах. Многие вызвали семьи. У меня тогда уже было двое детей. К нам даже мои родители приезжали, погостить.

После окончания курсов получил направление в Свердловск инспектором по технике пилотирования. Всех построили в каком-то просторном помещении и объявили: «Штурмовую авиацию закрываем. Поедете домой». А мне, видишь, повезло, назначили инспектором.

В Свердловск приехал, стал командующему докладывать, да забыл упомянуть о назначении. А тот вызвал начальника отдела кадров, и ему говорит:

– Отправьте этого летчика в свою часть – откуда он прибыл.

– Товарищ генерал, не могу. Это приказ Москвы!

– У меня все инспектора на месте. Мне никого не надо.

Ну, я не стал у него ничего выпрашивать. Рванул назад на рейс…

Потом снова меня вызывают:

– Собирай свое имущество, и давай на поезд, через Пугачев в Сызрань. Там будешь учиться летать на вертолетах.

Ну, приехал я туда. А там как раз идет переучивание техников на пилотов. Права не стал качать, наравне с техниками учился, сидел вместе с ними в столовой, так же и питался, благо, там разница не особо большая была. Потом как-то сижу в столовой, смотрю – на обед пришло руководство, а среди них генерал, у которого я раньше служил. Когда они мимо проходили, тот, похоже, признал меня. Сели они за стол, и я слышу, как генерал говорит:

– А чего это Каприн у вас с техниками сидит? Он же инспектор.

Кто-то ему что-то ответил. Позвали меня. Ну, я подошел – поздоровались. Начал меня расспрашивать:

– Как здесь руководство?

– Да вроде ничего, все нормально. Отдельная эскадрилья. Комэск закончил академию, хороший летчик, дисциплинированный...

– Давайте слетаем к нему.

Полетели мы с ним в эту эскадрилью. Там он с комэском переговорил, предложил ему пойти на командира полка. Ну и тут ко мне сразу же стали как-то по-другому относиться, признали, как руководителя, подтвердили, что буду инспектором, и меня не уволят…

Потом попал в Куйбышев. Там и на вертолетах летал, и на самолетах.

– К вертолету вы быстро привыкли?

– Да особых трудностей не припомню. Я ж тогда и на самолете продолжал летать. Вот, к примеру, в Казани, был у нас вертолетный завод. А рядом делали Ту-22. Там группа летчиков-испытателей. Они подчинялись нашему командующему. Он меня посылал проверять летную документацию, как они летают и прочее.

– Если вы не против, задам еще пару вопросов… На фронте вы летали с наградами, или снимали их?

– Наш полк переучивался на ночные полеты. После Сталинграда нас посадили на один из аэродромов, с которого убрали все летные группы. Нам тогда выдали специальную форму: шерстяные костюмы, брюки, хромовые сапоги… На аэродром в ней ходить не было смысла. Помню, у нас эти парадные костюмы с орденами висели у коек. Поэтому, у меня все награды сохранились.

– Когда Вас сбили, на Вас были ордена?

– Нет. Как я уже сказал, все висело на тех новых костюмах. А так, имелись и куртки хорошие и прочее…

– Можете описать какой-то удачный вылет?

– Не знаю… Когда все прошло удачно – это обычный день. Его не запоминаешь. А вот если в какой-то день что-то случилось – то да, запомнишь поневоле...

– Сколько вы делали вылетов в день?

– Как правило один-два. Не стремились делать много вылетов. Потому что у нас и летчиков хватало и самолетов. В этом отношении все было удовлетворительно. Ну, а усталость конечно присутствовала. Постоянно возбужденное состояние - это не нормально.

Нет, конечно случалось у некоторых и по три вылета – бывало такое. На разведку в плохую погоду пойдешь, два три вылета точно можешь сделать. Первый вылет – посмотрел, что-то обнаружил. Второй вылет – пошлют перепроверить. И в третий раз уже могут группу послать.

Слева направо: Коломоец, Бузиков, Жихарев, Окрестин


– Звезду Героя Вы получили в части?

– Героя получил в конце 1945. У меня их много: четыре ордена Красного Знамени и прочее…

– Вам доводилось работать по колоннам?

– Конечно, по колоннам часто работали. Это как раз для нашей штурмовой авиации.

– При попадании в автомобиль – он вспыхивает? Что с ним происходит? Как вы определяли, что добились попадания?

– Как правило, не загорается. Но видно, куда пошла трасса. Фотопулеметы стоят… если что-то серьезное, фото сразу забирают, и направляют куда надо.

Как правило, мы становились в круг и работали с него, делали несколько заходов. Многое зависело от местности.

По поездам работали. Даже если состав с вооружением, ему не уйти – его рельсы держат. Автомобили – один туда рванет, другой – сюда. Они худо-бедно разбегутся. А здесь некуда. Личный состав прыгает из вагонов, бегут куда-то, под кочку прячутся, под дерево...

– Как оцените ПТАБы?

Вообще-то, эффективно. Прицеливались по отдельным целям, каждый по своей. Высыпаешь их… нормально.

А так, могли брать две фугасных бомбы на пятьсот килограмм, или на шестьсот килограмм. Были у нас кассеты: для «бомбочек» в полтора килограмма, и в два с половиной…

– Помните своих стрелков?

– Нет, не помню фамилий. Солдаты... Да кто под руку первый попадется – «Этот летает? Да? Вот давай его ко мне!» И вот этот «первый попавший» летает со мной...

– У вас не было устойчивых экипажей?

– Нет, были конечно. Просто, когда я стал как командир эскадрильи летать, то брал тех, кто мало летал. А летчики, как правило со своими стрелками летали. Если заберешь у него стрелка, сразу начинается – «Почему забрали? Он у меня такой хороший. Мы с ним слетались…» В общем, все экипажи были на бумаге «меченые», и весь полк был разбит по экипажам.

– У вас летали стрелками женщины?

– У нас нет. Но говорят, у кого-то были.

– А штрафники?..

– Нет. У нас, вообще, не было наказанных, ни летчиков, ни стрелков.

– Как немецкие летчики строили атаку – что запомнилось вам?

– Как правило, старались зайти снизу, от земли… и сразу уходит в сторону. Потому что если он случайно выскочит вперед – его собьют.

Стрелок обычно кричит: «Справа хочет атаковать. Сейчас… вот, заходит на атаку. Отвернись! Правее возьми!» Но тут сложно, группу ведь не бросишь.

– Как я понял, вы летали на «Илах» ранних серий, без стрелка. В фильмах показывали кадры, как летчики втыкали сзади в кабину палку, изображая пулемет. Это байка, или такое могло быть?

– Думаю, могло. Когда первые летали – там могло быть, все что угодно. Не хватало элементарных вещей. Но эта хитрость им ничего не давала.

– Когда к Вам пришел первый Ил со стрелком, двухместный?

– Даже не могу сказать в какой день. Но такое впечатление, что они уже под Сталинградом были у нас. Там же как… за спиной бак убирали и вместо него сажали стрелков. Конечно, это было очень нужным делом. Это ж лишние глаза! Ил-2 был настолько слепой, сзади не видно ничего. Зеркала, которые стояли – они ничем не помогали.

– Вы привозили раненых или мертвых стрелков?

– Над Крымом мы проводили атаку. В моей группе тогда пошел комполка. Его комдив забрал его с училища. Он боевого опыта совсем не имел… По-моему, атаковали какой-то аэродром. Так вот, мой стрелок там получил пулю. Когда начали уходить с цели, слышу – «Командир я ранен». А за мной весь полк идет – большая группа шла. Что ему скажешь? Подбодрил, как мог – «Сейчас сядем, держись». Потом заместителю сказал: «Буду садиться на ближайший. Бери на себя управление группой».

Я решил сесть на аэродром истребителей. Дело было осенью. Смотрю полоса летная прокатана, и блестит как-то странно… Честно сказать, я знал, что в этом районе грязь и что с этого аэродрома не летают. Но сел хорошо.

Приземлился, начал стрелять. Подъехал командир истребительного полка:

– Чего ты тут сел, мать ети?

– Надо стрелка срочно отвезти в госпиталь.

Посмотрели, а у того весь меховой костюм в крови. Но сам вроде бы еще ничего себя чувствует. Посадили его в автомобиль, отвезли в больницу. А комполка ворчит:

– Ты мне аэродром испортил. С меня стружку будут снимать.

– А я что должен был делать? В поле садиться с раненым стрелком?..

– У вас были какие-то специфические окрасы самолетов?

– Нет. Кок красный, самолет – зеленый.

– Когда Вы почувствовали на фронте уверенность в своих силах?

– Наверное, где-то в 1943 году. Машина как-то по-другому чувствовалась.

– Как в 1942 году действовали истребители прикрытия?

– Да мало их было всегда. И вроде старались они хотя бы пару дать, и работали они очень хорошо, но сам понимаешь… Мы их знали лично, по кличкам. Иногда даже пошутишь, что-то им там скажешь, приободришь… Бывали случаи, они к нам в круг под нашу защиту становились, и как бы прикрывались нами. Когда его покрепче прихватят – он к нам жмется.

– Бывали случаи, когда Вас прикрытие бросало?

– Бывало. А то еще говорят нам: «Давайте мы вас там встретим, за линией фронта». Зачем ты мне там нужен?! Все, конечно, зависело от ведущего пары прикрытия. А вот если идешь на мост или еще какую-то такую важную цель, то давали в прикрытие четверку. Мост они обычно плотно прикрывали, и зенитки, и истребители…

– На Ваших глазах истребители прикрытия сбивали кого-то из немцев?

– Видел, были такие случаи. Даже моей группе засчитали. Мы считали, что сбили группой. Но это не всегда воспринималось, как-то не обращали внимания на это, когда докладывали об этом в штабе.

– У вас бывало, что группа с задания не возвращалась целиком, или ее большая часть?

– Нет. Народ грамотный был в полку…


Интервью и лит. обработка: С.Смоляков


Читайте также

Ветер был западный, что безусловно помогло и когда высоты оставалось несколько метров я проскочил над цепью немецкой пехоты, распластавшейся на земле. В последний момент уперся ногами в приборную доску, чтобы не разбить голову. Плюхнулся на живот в метрах 80 от немцев, и меня потащило на подбитый немецкий танк. Слава Богу...
Читать дальше

В декабре 43-го я уже был на передовой в отдельной армейской штрафной роте, подчиненной 69-й дивизии 65-й армии генерала Батова. Не люблю этот период вспоминать… Я потом на штурмовиках воевал, так вот, в пехоте - страшнее. После войны мне часто снилось: немец на меня автомат наставил - сейчас будет стрелять. Резко просыпаешься, с...
Читать дальше

Землю я начал видеть, наверное, вылета с десятого. Тут уже я начал летать более осознанно. Как правило, летчики-штурмовики погибали на первых 10 вылетах, среди тех, кто перешагнул этот рубеж потерь было меньше, хотя, конечно, гибли и после. Мне на штурмовике летать нравилось, это очень хороший самолёт. Такой живучий! Много раз...
Читать дальше

В 12 часов дня слышу, по радио выступает Молотов и объявляет, что началась война. Я сразу же подбежал на аэродром в Мелитополе. В этот же день к нам из Крыма привезли первого пленного летчика немца.

Читать дальше

Я приземлилась не на твердую поверхность, а попала в какое-то озеро, и  меня по грудь засосало, так что никак не могла выбраться. Только когда  прибыл башенный кран, меня удалось вытащить на землю – столько на мне  было ила и грязи, что до сих пор страшно вспоминать. Довезли меня до  ближней воинской части, и...
Читать дальше

Потом, в апреле 1945 года, в самом начале Берлинской операции, мы стали  на Берлин летать. Командир корпуса приказал отобрать восемь самолетов,  для налета на Берлин. Отобрали из 2-й и 3-й эскадрильи. Из 3-й Пономарев  был, он потом Героем Советского Союза,  потом Моисеев, Мастян, Губер,  Шахматов, из нашей 2-й...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты