Ольгина Августина Михайловна

Опубликовано 18 января 2015 года

6511 0

А.О. – Я родилась 30 января 1925 года в городе Тульчине Винницкой области и была единственным ребенком в семье Михаила Ивановича и Фаины Петровны Ольгиных. Папа родился в 1896 году в Виннице, до революции был большевиком-подпольщиком, а во время гражданской войны руководил большим партизанским отрядом на Украине. Изначально папа носил фамилию Гройсман, но во время гражданской войны у него была возлюбленная по имени Ольга, медсестра. В одном из боев она получила ранение и умерла у папы на руках. А потом папе сказали, что его ищут враги, и настояли, чтобы он поменял фамилию. Тогда папа взял фамилию Ольгин в честь вот этой погибшей возлюбленной. Помню, что до войны у нас в квартире стоял диван, у которого внизу выдвигался ящик. Там было полно фотографий – папа на коне, на трибуне. Очень активный был человек, очень. Его родители были коренные винничане, жили в центре, на улице Пушкина. Но их я почти не знала – дедушка умер еще до моего рождения, а бабушка – когда я была совсем маленькой, я ее плохо помню.

А мама была 1904 года рождения и происходила из Тульчина. Мой дедушка по маминой линии, Петр Ефимович Старосельский, был изумительным врачом – как говорят, от Бога. Еще в царские времена окончил мединститут и работал по специальности, причем в Тульчине он был единственным врачом. И Вы понимаете, что ему пришлось стать универсальным специалистом – он знал и детские, и инфекционные заболевания, принимал роды, делал хирургические операции. А его жена, моя бабушка, одна из первых наших земляков окончила фармацевтический институт в Швейцарии. Это были очень образованные, умные, просто необыкновенные люди! Бабушка с дедушкой воспитали четырех дочерей, и все они стали врачами. До революции у дедушки была собственная аптека, и бабушка работала в этой аптеке. Дедушка держал выезд и кучера – при советской власти, выезд, конечно, забрали, и аптеку тоже забрали, сделали «доброе дело». Но дедушка продолжал работать – пешком ходил по городу, по селам. Иногда за ним на телеге приезжали, и он безотказно помогал, причем у бедных никогда не брал никаких денег. Бабушка умерла за два года до войны, у нее было онкозаболевание. А дедушка умер буквально накануне войны, так что он всего этого не застал. Он всегда вставал раньше всех, надевал костюм, чистил обувь, ставил самовар. И вот однажды, как обычно, поставил утром самовар, лег и умер.

В 1927 году мы с родителями переехали в Винницу и там жили до начала войны. В Виннице я росла, там окончила школу, а моя мама окончила фармацевтический институт, потом мединститут и работала терапевтом-кардиологом, написала кандидатскую диссертацию. А папа работал начальником планово-экономического отдела, но в каком учреждении, я не знаю – никогда не интересовалась.

Что еще Вам рассказать? Еврейских традиций мы не придерживались, на идиш в семье, к сожалению, никто не говорил. И вот еще что – мой папа был ярым антисоветчиком.

А.И. – Как старый большевик мог стать антисоветчиком?

А.О. – Понимаете, когда папа увидел, что делает Сталин, как арестовывают и уничтожают людей, он стал антисоветчиком! Он об этом никому из знакомых не говорил, но дома высказывался. А мама была членом партии, прошла двухлетний курс в институте марксизма-ленинизма. Она отца выслушивала, но, конечно, его взгляды не поддерживала. Хотя мама привыкла все рассказывать папе, и он давал ей советы, она никогда не следовала этим советам. Никогда! Поступала так, как сама понимала, но ему все рассказывала.

Однажды, где-то в конце 30-х годов, мама вдруг получает письмо из Франции. Родственников за границей у нас нет, а письмо пришло. Мама перепугалась страшно! В ту же секунду взяла это письмо, положила в сумочку и пошла в НКВД. Ее там принял какой-то мелкий товарищ, по-моему, инспектор, но поиздевался над ней на все сто процентов. «Как, Вы не вскрыли это письмо?» Мама говорит: «Не вскрыла, Вы можете в этом убедиться» – «А что, Вас не интересует содержание письма?» – «Нет, меня не интересует. У меня никаких знакомых и родственников за границей нет». Он вскрывает это письмо и спрашивает: «А где же франки?» Мама отвечает: «Я не знаю, я не вскрывала письмо» – «Так Вас не интересует содержание?» – «Нет, не интересует!» – «Но я все-таки Вам прочитаю». А у письма такое недлинное содержание – какой-то абсолютно неизвестный человек спрашивает, учится ли какая-то его родственница в Винницком мединституте. И если учится, то просит дать ее координаты. Пишет маме, что, мол, Вы староста курса, Ваша фотография была в газете, поэтому я к Вам обращаюсь. Короче говоря, на том дело кончилось, мама ушла, но с тех пор у нее до конца жизни был нервный тик. Представляете себе, как она перенервничала? Но это еще не все. Завкафедрой немецкого языка получил точно такое же письмо, вскрыл его, прочитал – казалось бы, невинное письмо. Никому не сказал, пошел в деканат спросить, есть ли такая студентка. Ему сказали, что такой студентки нет и не было. Видимо, это была провокация НКВД – посылали письмо и проверяли, как ты себя поведешь. Инсценировка чистой воды. И Вы знаете, его не стало – пропал, как будто никогда и не было.

Так что репрессии имели место, и еще какие… Я даже сейчас не перестаю поражаться – вот о ком ни читаешь, почти у каждого кого-то репрессировали. Или маму, или папу, или сестру, или брата. Вот я помню довоенную Винницу – люди боялись слово сказать! При Сталине был ужасный террор. Наш папа тоже боялся, чтобы никто его не выдал. У папы был друг, который жил на Замостье, и после работы почти каждый день приходил к нему. Ставили самовар, наливали чай, ставили на стол печенье, орехи, яблоки и сидели, говорили с папой о том, что происходит. Папа больше ни с кем не говорил на политические темы, только с ним, и этот человек его не выдал. А еще папа был очень сильным преферансистом, и к нам приходила компания людей – садились, играли, но Боже упаси, о политике они не говорили. В общем, отец видел, что творится в стране и очень четко, ясно все осознавал.

Но меня все эти проблемы мало касались, детство у меня было хорошее. Училась в школе, изучала немецкий язык, ходила в музыкальную школу. Когда началась война, то в первый же день немцы бомбили Винницу. А я училась в школе №18 – это была совершенно изумительная, новая школа, туда брали лучшие классы со всего города. В первый же день разбомбили школу, еще несколько домов рядом, и началась страшная паника.

Мама сначала растерялась, не знала что делать, потому что уехать было невозможно – все начальство с тюками, с чемоданами уезжало, а простым людям транспорта не давали. Уехать удалось только благодаря папе, которому с работы дали грузовую машину. Поехали на восток, а вокруг бомбили – уже тут пожары, там пожары. Но украинцы нас так тепло встречали и провожали, кормили, давали что-то на дорогу. Вы знаете, ну просто как родных!

В машине ехало много людей – наша семья, папин родной брат с женой и четыре папиных сестры с детьми. У папы было четыре сестры, мужья которых воевали на фронте. И ни один из них не вернулся, ни один! Один потом приезжал к нам, когда мы жили в эвакуации – заехал, потому что его вызвали в Кремль, наградили и дали три дня отдыха для встречи с родными. После этого он опять уехал на фронт и через время погиб. Вот так… В общем, машина была переполнена, и чтобы все могли усесться, ничего с собой брать не разрешали – только то, что ты мог одеть на себя. А я перед самой войной окончила школу с отличием, и мама мне дала деньги. Тогда только открылось ателье мод, и я заказала себе два платья – крепдешиновое и шерстяное. Ну и «лодочки» у меня были. Вот это все я надела на себя. Папа ехал в костюме, мама в платье – больше ничего не взяли. У мамы уже лежала готовая диссертация, но она так переживала, была настолько растеряна, что оставила ее дома. А я отрезала свою косу, потому что знала, куда еду – кто их там будет мыть, эти волосы? Могли и вши завестись, и все что угодно. Ни один парикмахер не хотел резать – у меня были очень густые красивые волосы, такие золотые. До войны у меня была подруга, Леночка Липовецкая – нас с ней весь город знал! У нее длинные черные косы, а у меня золотые.

Проехали мы Украину, заехали в Россию. Там нас посадили в теплушку, и уже где-то к концу осени доехали мы до Чкалова – сейчас это Оренбург. Для поселения нам дали бывшую канцелярию трикотажной фабрики – это немножко в стороне от центра города. И там была всего одна печка, которая отапливала три комнаты. Но так как дров очень не хватало, то мы ее даже не топили и страшно мерзли. Представляете, холод был такой, что в комнате все покрылось сосульками! В общем, кошмар и ужас.

Мама сразу была призвана в армию и работала в военном госпитале начмедом. Там ей дали матрацы, и мы без наволочек, без подушек на матрацах лежали и матрацами накрывались. Вот так и жили первый год. На второй год достали буржуйку, топили. Когда она грела, так уже и чай был, и тепло. А на третий год достали много дров и поставили настоящую печь, которая обогревала всю комнату – уже стало намного лучше. А в первую зиму жилось очень и очень трудно.

В Чкалове я поступила в Харьковский мединститут, который туда эвакуировался – на лечебный факультет. Это был дополнительный набор, 23 марта 1942 года. Окончила там первый, второй и третий курс. Помню, что программу первого курса (1941/42 учебный год) мы прошли ускоренно, за полгода. Кстати, патологоанатомию нам читал знаменитый академик Анатолий Иванович Струков. Причем в самом предмете было мало интересного – ну, знаете, вскрытия, исследования всех тканей на гистологию. Но он был такой красивый, такой молодой! И так умело рассказывал, я бы сказала – влюбленно. Кстати говоря, после войны Струков вместе с академиком Абрикосовым подписывал медицинские заключения о смерти, когда умирали члены правительства – когда умер Сталин, они тоже подписывали. Вообще я Вам хочу сказать, что уровень преподавания в институте был высокий, преподаватели очень эрудированные. Но наш институт не имел собственных лабораторий, потому что материальную базу не смогли вывезти из Харькова. Мы фактически были «в приймах» у Чкаловского мединститута – располагались в их помещениях, использовали их оборудование, а его очень не хватало.

Летом 1944 года маму перевели в Москву на должность начмеда высшеофицерского госпиталя, и мы с папой тоже переехали. Папа был уже очень болен, не работал, а я перевелась в 1-й Московский мединститут. Это был лучший ВУЗ страны – очень высокий уровень преподавания, к тому же, я попала в группу, где учились студентки с очень серьезной подготовкой. Там у меня появилась подруга, с которой мы потом дружили всю жизнь, до самой ее смерти. Звали ее Магира Богоявленская, она была дочерью Павла Ивановича Богоявленского – заведующего секретариатом у Шверника (председателя Всесоюзного центрального совета профсоюзов (ВЦСПС) – прим. А.И.). Она потом стала известным дерматологом, доктором медицинских наук. Мы с ней вместе занимались. У меня хорошая зрительная память, а у нее – слуховая, поэтому я читала материал вслух, а она запоминала. Магира была очень способная девочка, все усваивала замечательно. А еще ее родителям давали воскресные путевки в правительственный дом отдыха. Они за мной заезжали, и мы ездили туда – это под Москвой, поселок Правдинский. Ну что Вам сказать – там было просто замечательно. Например, я жила в отдельной комнате, и все что нужно, туда приносили по звонку. А еды сколько было! Там отдыхало все руководство ВЦСПС, в том числе, и Шверник.

В Москве началась и моя трудовая деятельность. После окончания третьего курса мы в течение трех месяцев проходили сестринскую практику, а потом, после четвертого курса – врачебную практику. И вот я в этом высшеофицерском госпитале проходила сестринскую практику – и дежурила, и в манипуляционном кабинете работала, и инъекции делала. И очень хорошо относилась ко всем больным. Я им и письма писала, и газеты приносила, и отправляла их письма, и выполняла всякие другие поручения – куда-то сходить, что-то купить. И врачи ко мне относились просто замечательно, потому что я делала все что нужно. Если надо было дежурить, я дежурила – никогда не отказывалась, хотя в штате не состояла. Вот такую прошла практику. А осенью, когда начался четвертый курс, меня попросили поработать еще, и я продолжала работать, но не каждый день, а несколько дней в неделю – допустим, в субботу, в воскресенье.

Где-то с середины четвертого курса я уже работала в операционной, но не оперировала, а только ассистировала, то есть выполняла функции операционной сестры. Это было уже в начале 1945 года, война еще шла.

А.И. – Расскажите, пожалуйста, об основных функциях операционной сестры.

А.О. – Операционные сестры готовили весь инструментарий, материалы и ассистировали во время операции. А операции мы делали разные – аппендицит, грыжа, геморрой, много было ампутаций, дополнительных операций (когда долечивались ранения). Ассистент должен продезинфицировать рану, вовремя подать хирургу все, что ему нужно. Что еще? Да все, что скажет врач. А после операции делала обходы своих больных – это обязательно. Когда просили, дежурила у тяжелых больных. Ну, и по-прежнему писала и отправляла им письма – всем, чем могла, помогала. Единственное табу, которое было – это то, что за мной никто не мог поухаживать. Никаких ухаживаний я не принимала, Боже упаси! Тем более, там работала моя мама. Никаких романов! Одно время у нас в госпитале лежал Борис Злочевский, который служил у Рокоссовского – так вот он пытался ухаживать за мной, но с моей стороны это был запрет. Когда его прооперировали, то ребята из той же палаты, зная его симпатию ко мне, подарили ему цветы – как будто бы от меня. И он долго ходил за мной, но никакой взаимности не получил. Он мне говорил: «Я буду тебе присылать и подарки, и посылки, и все на свете!» – «Нет». Но расстались мы с ним очень дружно. Дело в том, что я никак не могла в Большой театр попасть. И вот он мне говорит: «Пойдешь со мной?» Я говорю: «Да, в Большой театр пойду». И вот мы с ним пошли в Большой театр на «Евгения Онегина», арию Ленского пел вот этот знаменитый… Лемешев! Мы сидели на галерке, и Борис все время фотографировал. А оказалось, что фотографировать нельзя. И в антракте к нам подошли и велели покинуть театр. Боже, такая была досада ужасная! Пошли домой, пешком. А я жила на Варшавском шоссе – очень далеко, поэтому мы не успели добраться домой до начала комендантского часа, и нас забрали в комендатуру. Пришлось провести там целую ночь, вместе с другими задержанными. Вот такая история. Потом Борис мне писал, но я ему не отвечала.

А.И. – А как вообще вели себя пациенты?

А.О. – Все было нормально, потому что в госпитале и дисциплину поддерживали, и чистоту. Я свой халатик так стирала и крахмалила, что он у меня аж хрустел. Вот только люди жаловались на плохое питание. Кормили так, что они не всегда наедались. А как-то раз дали картошку с лушпайками. Начальник госпиталя объяснял, что там больше витаминов, что это все помыто и так далее, но они все равно были недовольны. А в остальном у нас все было на высшем уровне – лечение, условия жизни. Все необходимые медикаменты пациенты получали, всеми инструментами и материалами нас обеспечивали, палаты были хорошие – в общем, все как следует. Кроме того, у нас работали очень хорошие хирурги. А профессора из институтов консультировали персонал и тоже оперировали.

А.И. – Какие ранения и заболевания встречались чаще всего?

А.О. – Так как госпиталь был общий, то лежали и раненые, и больные. Больше всего поступало раненых в руки, ноги и в живот. А вообще встречалось все что хотите. Но дело в том, что многих мы направляли в узкоспециализированные госпитали – например, с повреждениями мозга, с челюстно-лицевыми ранениями. Болезни были тоже самые разные. Когда наши перешли границу и вошли в Польшу, в Германию, то стало много больных гонореей. Помню один случай. Как-то вечером я уже закончила перевязки, все сложила, и тут вдруг приходит один раненый: «Надо сделать мне перевязку» – «А что же Вы так поздно?» – «Так получилось» – «Ну пожалуйста, давайте». Начинаю ему обрабатывать рану, делаю перевязку. А он, оказывается, лежал в урологическом отделении – там, где лечили гонорею. И он мне говорит, что вот такая-сякая (обругал ее по-русски) заразила меня гонореей и теперь я, мол, буду всех гонореей заражать. Я говорю: «Что же Вы такое говорите?! В конце концов, это же случайно. Может, женщина не знала или, может, Вы вынудили ее. Всякое бывает! Разве можно так говорить?!» – «Я зол на всех женщин!» А я ему говорю: «Не буду Вас перевязывать, уходите!» – «А как же моя рана?» – «А вот так. Не буду Вас перевязывать и все!» Пошла к начальнику госпиталя, все объяснила и сказала, что перевязывать этого пациента не буду, обрабатывать не буду, и пусть ко мне не приходит. Передали его кому-то другому. Вот такие мысли у человека, представляете себе? В конце концов, это ненормально! Конечно, тебе не повезло, но тебя же лечат. Тем более, это такое заболевание, которое поддается лечению.

А.И. – Что можете сказать о смертности в госпитале?

А.О. – Я с таким не сталкивалась. По-моему, очень тяжелых больных у нас и не было. Бывало, что человеку делали операцию, а рана плохо заживала, но смертельных случаев я не помню.

А.И. – Пленных немцев не привозили?

А.О. –Нет.

А.И. – Сколько часов длилась рабочая смена медсестры?

А.О. – Не могу сказать. Я все время была просто энтузиасткой и не состояла в штате. Но все равно, когда кончилась война, мне дали медаль «За победу над Германией». Сначала сомневались, давать или нет, но комиссар госпиталя сказал: «Ну как же, она у нас как Чапаев!» Почему он так сказал, до сих пор не знаю – может, пошутил. Вот так я получила медаль.

В 1946 году, перед окончанием института, я однажды почему-то очутилась в районе театра Советской Армии. Почему я туда пришла – не могу вспомнить. И вдруг меня окликает… кто Вы думаете? Струков Анатолий Иванович! «Так ты в Москве? И что ты делаешь тут?» Я говорю: «Да вот, сдаю госэкзамены». А запомнил он меня потому, что в Чкалове я занималась в его кружке – больше из любви к нему самому, а не к его предмету. Однажды он дал мне тему, и я ее докладывала – постаралась выучить, как следует, и он меня запомнил. А теперь вот случайно встретились, и он говорит: «Я как раз в Академию наук набираю аспирантов. Предлагаю и тебе тоже». А мои родители к тому времени уже уехали в Станислав, я жила у тети. И Вы знаете, тут я, наверное, сделала ошибку. Пришла к Богоявленским и говорю: «Павел Иванович, вот мне предлагают идти на аспирантуру, а я отказываюсь. Мне негде жить». А он: «Как тебе негде жить? Живи у меня». И это были не просто слова – они очень тепло, очень хорошо ко мне относились. А я на пятом курсе прослушала курс у академика Самойлова, он читал офтальмологию. И я влюбилась в офтальмологию, заинтересовались глазными болезнями. Решила, что буду только глазным врачом. А мама уже работала в Станиславском мединституте – сначала заведовала кафедрой фармакологии, а потом кафедрой терапии. Мама написала мне: «Приезжай, будешь работать в клинике». И я приехала в Станислав. Да, я, наверное, ошибку совершила. Если бы осталась в Москве, то жизнь сложилась бы иначе – там я, безусловно, защитила бы диссертацию. Ой, что тут говорить, там был совершенно другой уровень – все-таки столица!

Приехала я в Станислав – три года должна была там отработать. В 1946 году Станиславский мединститут только что организовался, поэтому почти никакой материальной базы у него не было. А от академика Филатова из Одессы приехала Янина Ивановна Прижебыльская, и ее направили заведовать кафедрой офтальмологии. А меня привлекли в качестве клинического ординатора, и вот у нее я училась. На базе областной больницы создали глазное отделение, и там же находилась кафедра офтальмологии. Заведующим отделением был Пташник, он оперировал как умел, а я у него работала офтальмологом. А вот оперировать я не могла, потому что Прижебыльская сама не умела, и некому было меня научить. Но образована она была просто энциклопедически.

Так мы проработали год, потом Прижебыльская уехала обратно в Одессу, а вместо нее из Киева приехал такой Герасименко – из бывших фельдшеров. Вот он умел оперировать кое-что и меня научил. Но у меня с ним сложились непростые отношения, потому что он как-то меня вызвал и предложил, чтобы я докладывала о настроениях среди персонала, среди студентов. Хотел сделать меня сексотом. Я ему сказала: «Нет. Вы обратились не по адресу». Наверное, он на меня за это обиделся, потому что вскоре отправил меня по линии облздравотдела на борьбу с трахомой в области. Трахома – это глазное инфекционное очень заразное заболевание, в основном, у детей. И вот мне дали самолетик-кукурузник, и я ездила по бандеровским районам – Коломыя, Яремче, Жабье. По-моему, я побывала во всех районах Станиславской области – вместо того, чтобы оперировать, ездила, обследовала все детские дома. В послевоенное время по стране было очень много детских домов и очень много трахомы. Я все это обследовала, а потом брала трахоматозных детей и тех, у кого есть подозрение на трахому, отправляла в нашу клинику в Станислав и там оперировала. Но это не операция как таковая. Были такие специальные пинцеты, которые выдавливали эти трахоматозные зерна – верхнее и нижнее веко выворачивали специальным векорасширителем. Никто не хотел этим заниматься, потому что это опасно – боялись заразиться. А я одевала очки и работала, прооперировала много людей. Считаю, что сделала огромное дело. А потом облздравотдел организовал специальный детский дом для реабилитации, и в этом тоже есть моя заслуга.

А.И. – Во время поездок по области Вы сталкивались с действиями националистического подполья?

А.О. – Со мной никаких инцидентов не случалось. Только в одном селе, не помню, какого района, видела похороны убитых. Приехала в село, смотрю – идет какое-то шествие. Я спрашиваю у людей: «Что это?» – «А это хоронят советскую власть». Оказывается, это убили бухгалтера, фельдшера, председателя колхоза и очень торжественно их хоронят. Ни один профессор ни разу не поехал в эти поездки – Боже упаси! Со мной ездил человек из МВД, который меня охранял. С местным населением я почти не общалась, занималась чисто своим делом – приезжала, смотрела больных, отбирала людей на операции, а потом улетала. Иногда ночевала на месте, а иногда нет. Никаких перестрелок или боев я ни разу не слышала, но, тем не менее, мне говорили, что бандеровцы хотели меня выкрасть, потому что им был нужен врач, но у них не получилось. Правда это или нет – я не знаю. А вообще я не боялась – была молодая, комсомолка. Послали на такую работу, я и поехала. За это мне дали денежную премию, грамоту и присвоили звание отличника здравоохранения. А потом я решила начать писать диссертацию. Моя тема называлась «Детский послевоенный травматизм в Станиславской области». После войны очень много детей травмировалось – тут нашли снаряды, там нашли какие-то патроны, и многие оставались без рук, без ног, выбивало глаза.

А.И. – А какова была обстановка в Станиславе?

А.О. – Я никакой стрельбы не слышала. Областная клиника находилась недалеко от парка Шевченко – там все было тихо, спокойно. Но дело в том, что советская власть постоянно кого-то арестовывала. У нас главный врач областной больницы был очень хороший – беспокоился, чтобы хватало перевязочных материалов, инструментов и так далее. Однажды его арестовали, и в ту же ночь арестовали его секретаршу. Его фамилия Малиновский – он был местный, из Станислава. Вообще, арестовывали, прежде всего, местных, а не приезжих.

А потом, когда я на третьем году ординатуры преподавала в институте офтальмологию, у меня учились четыре местных парня – настоящие красавцы. Я хочу сказать, что после войны в Станиславе было очень много таких умных, образованных молодых людей, которые кончили институт при немцах. Но так как считалось, что этого недостаточно, они снова поступали (на один курс) и сдавали госэкзамены. И знаете, в один прекрасный момент этих четверых ребят тоже арестовали. Потом они вернулись в Станислав, через несколько лет – видимо, отбыли срок.

А.И. – Как складывались отношения местных жителей с приезжими? Помните какие-либо конфликты?

А.О. – Я особо не замечала... Нет, не припомню такого. Вот на базаре бывало, женщины поругаются, одна другой всякие гадости говорят, а в конце уже: «Ти совітка!» А другая говорит: «А ти бандерівка!» Вот такое я слышала, уже году в 49-м. А так вроде было все нормально. К моей маме очень хорошо относились, очень – она многих людей вылечила. Когда мама умерла, то ко мне приходили люди и просили, чтоб ее похоронили там, говорили, что будут ухаживать за могилой. Но я, конечно, отказалась, похоронила в Киеве. Мама умерла в 1972 году в возрасте шестидесяти восьми лет. А папа умер в 1948 году в возрасте пятидесяти двух лет. Он еще в Чкалове сильно простудился – зимой температура была минус сорок, а у него теплой одежды не было. Нам он одежду еще достал, а себе в последнюю очередь. Эта болезнь ему очень сильно сократила жизнь.

В 1949 году кончились мои три года в Станиславе, и Герасименко сказал: «Все, кончилась Ваша ординатура, идите работать в поликлинику». А в поликлинике… Ну что я пойду в поликлинику? Я лучше поеду в Киев. А в Киеве жила мамина родная сестра. Поехала я в Киев, поступила на курсы усовершенствования, а потом вышла замуж. Мой муж, Даниил Моисеевич Мишнаевский, прошел всю войну. Его с первого курса забрали в армию, отслужил на границе, потом воевал на финской. А потом с 1941 года всю войну прошел. Вот его портрет. Он был старше меня на три с половиной года, воевал в пехоте. Приехал домой с ранениями, с орденами, поступил в КПИ на теплоэнергетический факультет. Когда окончил, то его и Ваню Селерского направили в Архангельскую область, в Молотовск – теперь это Северодвинск. Вы знаете, что там расположена база подводных лодок, поэтому город закрытый. В 1952 году мы приехали туда. Все места окулистов уже были заняты, поэтому мне оставалось только идти работать в МВД. А в МВД сказали: «Вы будете и в поликлинике работать, и обслуживать заключенных». И так получилось, что четыре дня в неделю я обслуживала заключенных. Ой, как же тяжело было работать! Во-первых, началась полярная ночь. Во-вторых, один лагпункт находился за семь километров от города. Обещали давать машину, один раз дали «воронок», который возил арестованных. Муж так перепугался! У них на работе произошла какая-то авария, и он думал, что это его арестовывать приехали! А потом ничего не давали, ходила пешком. До одного лагпункта – семь километров, до второго – четыре, до остальных – два.

Даниил Моисеевич Мишнаевский

А.И. – Как Вам работалось с заключенными?

А.О. – Да нормально, никаких проблем с ними не возникало. Там, кстати, сидели в основномзападенцы, говорили мне: «Моя национальность – бандеровец».

Там я проработала год, а потом забеременела и в 1953 году уехала к маме в Станислав. А потом, когда муж вернулся в Киев, я приехала к нему. В Киеве до самой пенсии работала в единственной в Союзе детской клинической офтальмологической клинике, у меня восемнадцать научных работ, награждена медалью «За достижения в детской офтальмологии». Этой медалью наградили всего шесть человек на всю Украину. Работала под руководством Надежды Исааковны Пильман – она основоположник детской офтальмологии в Советском Союзе. Я там и оперировала, и занималась научной работой, и ездила на всякие симпозиумы, на съезды. Например, я была единственным из детских офтальмологов делегатом Первого Всесоюзного съезда офтальмологов в Ленинграде. Все слушала, записывала, а потом мы это внедряли у себя. И потом, у нас было принято, что где бы что ни выходило, мы обязательно все выписывали – имели отличную библиотеку. И каждому давали прочитать материал, прооперировать, потом доложить – дисциплину поддерживали на высоком уровне. Надежда Исааковна очень любила свою работу, она была настоящим человеком науки, всем интересовалась. Мы иной раз ныли, что в пятницу после работы на два часа остаемся, читаем, допустим, немецкие журналы. А ей это было в удовольствие. Очень умная женщина, очень знающая, и любила учить молодых специалистов, передавать им свои знания.

На пенсию я ушла в 1992 году. Моя дочка тоже врач – кардиолог высшей категории, работает в Александровской больнице. Считаю, что за свою жизнь я успела сделать кое-что полезное и нужное людям.

Интервью и лит.обработка: А. Ивашин
Набор текста: Д. Радченко


Читайте также

Первым немцем, с которым мне пришлось столкнуться, оказался одним из раненных немцев в звании подполковника или полковника. Мне пришлось оказывать ему первую медицинскую помощь как санинструктору. У него было тяжелое ранение и перелом бедра. Наши красноармейцы положили его на бруствер, я встала на четвереньки, чтобы наложить...
Читать дальше

Я наблюдал высадку на Невский Пятачок с командного пункта в стереотрубу. Как больно было видеть это…. Немцы бьют по нашим, кругом разрываются мину. Все рушится, люди на дно идут. Я тогда думал со своей «лейтенантской кочки»: «Зачем мы здесь стоим, за какой-то клочок земли столько людей губим». Когда я стал взрослым человеком,...
Читать дальше

Раненые поступали день и ночь. Ужас, не дай Бог кому-то снова видеть это своими глазами. Надо отдать должное, что каждого раненого всегда регистрировали. У нас были специально выделены регистраторы, грамотные девушки-санитарки.

Особенно при наступлениях раненые поступали к нам нескончаемым потоком. И осколочные, и...
Читать дальше

Командир приказал всем залечь на снег и подпустить их на близкое расстояние. А когда немцы подошли, автоматчики не оставили никого из них в живых. А что делать? Иначе наша разведка была бы обнаружена, пришлось бы вступать в неизбежный открытый бой - провал верный...

Читать дальше

За эти три часа потерь среди танкистов не было. Среди мотострелков потери были большие. Мы оказывали помощь, не разбиря свои это или чужие. Не далеко от нашего медпункта разорвалась мина и осколком, автоматчику почти оторвало ногу. Я прибежал на крик. Сильное кровотечение, наложил жгут. Нога держалась на сухожилих. Отрезал. Это...
Читать дальше

comments powered by Disqus
Пехотинцы Пехотинцы Летно-технический состав Летно-технический состав Артиллеристы Артиллеристы Связисты Связисты Краснофлотцы Краснофлотцы Партизаны Партизаны Медики Медики Другие войска Другие войска Гражданские Гражданские Разведчики Разведчики Летчики-истребители Летчики-истребители Летчики-бомбардировщики Летчики-бомбардировщики Минометчики Минометчики Летчики-штурмовики Летчики-штурмовики Самоходчики Самоходчики ГМЧ («Катюши») ГМЧ («Катюши») Зенитчики Зенитчики Пулеметчики Пулеметчики Снайперы Снайперы Саперы Саперы Кавалеристы Кавалеристы НКВД и СМЕРШ НКВД и СМЕРШ Водители Водители Десантники Десантники Танкисты Танкисты