1103
Партизаны

Частинина (Стецко) Надежда Константиновна

И.В. Надежда Константиновна, откуда вы сами родом? Расскажите о вашей довоенной жизни...

Н.Ч. Я родилась 95 лет тому назад в Белоруссии, в деревне Крутовцы Барановичского района. Семья наша была очень бедной. Моя бабушка, человек тогда, вообще-то говоря, одинокий, жила сначала в России, а уже потом оттуда вместе с моим будущим отцом, тогда еще совсем маленьким, прибыла сюда в качестве беженки. Это случилось еще во времена той войны. Года три они жили, пока в Белоруссии все не успокоилось, на таком непростом, я бы сказала, положении. Потом, когда ситуация в стране более-менее нормализовалась, они приехали в Белоруссию и начали строиться. Отец поначалу ходил по помещикам (мы после 1920-го года относились к Польше) и работал то маляром, то этим важным людям в имении натирал полы. Так мы и жили в те годы. Через какое-то время, уже 10-го сентября 1922-го года, родилась я. Потом отца взяли в армию и все эти три года, пока он там служил, мама и бабушка «воевали» по хозяйству. Через какое-то время мне исполнилось семь лет и я пошла учиться в школу, в первый класс.

Помню, учителем в этой школе у нас был поляк, который сам оказался родом из Польши, звали которого Юзеф Янчевский. Когда мы пришли к нему на первое занятие, у него, помню, на столе лежала большая книга. Как оказалось, это было переведенное на польский язык Евангелие. Он со мной начал такой разговор (приводится дословно, со слов Н.Частининой. - Примечание И.В.). «Пани Надя, - спрашивал он меня, - вы знаете присягу?» Я говорю: «Да». «Где ты мешкашь?» - спрашивает он. Я говорю: «Мензес веми». «Присягу знаешь хорошо?» - продолжает он. Я говорю: «Хорошо». - «Будешь рассказывать? Расскажешь?» - «Расскажу». После этого я, как тогда это делать было и положено, перекрестилась и начала рассказывать присягу, как это в то время называлось. Он тогда же задавал мне свои вопросы. Как сейчас помню, спрашивает: «Где ты мешкашь?» Отвечаю: «Мензес веми». - «А яким краю?» - «На польской земе». - «А чем та зема?» - «Мамой, отчизной». - «А чем она с добыта?» - «Кровью, головой и близной». «А чем кохаешь?» То есть, он спрашивал меня: «Ты любишь ее?» Я отвечала: «Кохам чшеже». - «А в чем вежешь?» «В польской веже. А цо с седляней дечный дитя». - «А что же вина?» «Воднач жите». Примерно ты, наверное, понял меня: о чем с поляком у меня тогда шел разговор. Вот о чем польские учителя спрашивали своих учеников первого класса школы. А что же спрашивают наши сегодняшние учителя у своих учеников? Они бросают его на произвол судьбы и нисколько молодым поколением не занимаются. А я лично считаю, что должно быть так. Если ребенок пришел к тебе в первый класс, то ты должен учить его по-настоящему. Как говориться, учи его так, чтобы он знал твоего родителя и чтобы с соседом на улице обязательно бы поздоровался.

Но я продолжу рассказывать «свое». Мы жили в поместье, которое считалось имением поляка пана Барановича. Пока у нас жил старый помещик, все шло хорошо. А после того, как в 1934 году он умер, его сын продал имение. Через какое-то время из под Карпат прибыла вся эта так называемая польская беднота и раскупила нашу землю. После этого жить стало намного труднее. Ведь раньше, когда мы жили у старого помещика, бывало такое, что где потянешь, где сделаешь еще что-нибудь. Поэтому более-менее жить, как говорят, у нас было можно. А когда помещика не стало, все у нас окаалось польской собственностью. Ни палочек, ни дров, ничего этого у нас после этого не было.

А 4-го апреля 1935-го года в нашей семье случается трагедия — умирает мой отец. На шестую неделю мама идет молиться в церковь за отца. Но прямо около церкви, на кладбище, ей становится плохо и ее привозят домой чуть ли не мертвую. У нас дома после меня оставалась еще шестилетняя девочка и самая маленькая девочка, трехлетняя. Так без отца и без матери я с такими маленькими детьми оказалась на хозяйстве. И пока мама целый год лежала больнице, я почти что сама растила своих сестер-сирот и была им второй матерью. Мне очень помог мой учитель. Его жена оказалась родом из Варшавы. Ее отец был профессором медицины и работал в какой-то больнице. Так вот, он посмотрел на мамины анализы и стал присылать ей какие-то лекарства. Жена учителя ходила к ней и очень скоро маму вылечила. Мама моя прожила всего 80 лет. Вот видите, как в жизни бывает?

В сентябре я пошла учиться в школу. В то время я уже окончила четыре класса польской школы. Но дальше мне нельзя было учиться, потому что у меня уже не было отца и на меня некому оказалось взять подданство. А без подданства я не имела права дальше учиться в школе. Тогда я стала ходить учиться в школу вместе с четвероклассниками. Садилась с ними за парту. Но нам учителя преподавали предметы за пятый и шестой класс. Так что ничего от меня не ушло.

А в 1939-м году к нам в Белоруссию пришла советская советская власть и освободила нас от поляков. У нас, помнится, через какое-то время уже нормально прошла коллективизация. К нам присылали с обкомов председателей и эти председатели организовывали колхоз. В этот колхоз я вступила, будучи, как говориться, уже совсем взрослой девчонкой. Но это все случилось позднее. Я стала учиться дальше, закончила седьмой класс школы. И вдруг от райкома комсомола меня по путевке отправляют работать на трассу Брест — Москва. Это, конечно, очень красивая была дорога. Как посмотрела на нее, там прямо любо-дорого было проехать. Потом меня такой Семен Павлович посылает учиться в совпартшколу, а как только я ее заканчию, назначает председателем моего родного колхоза. Я, конечно, не соглашаюсь. «Семен Павлович, - говорю я своему районному начальнику. - Не пойду я работать председателем колхоза. Мне тяжело это. Я же девочка! А вы ставите». «А кого мне тогда ставить на это место? - спрашивает он. - Зачем тогда мы тебя учили? Мы же посылали тебя ради этого в совпартшколу». Так я и не стала председателем колхоза. Тогда мне дали отдел в Центре статистического управления. Им я заведовала. А уже потом поручили работать с инвалидами в каком-то отделе. Так я работала до начала войны.

И.В. Подводя итог своей жизни в польское время, что вы можете о нем сказать?

Н.Ч. Плохо мы в то время жили. Воли у нас не было ни на что. Была даже песня с такими словами: «А власть польска не сгимела, сгинуть муси як большевики не побьет, то холера душит». Так у нас один мужик за ее исполнение отсидел в тюрьме пять лет. Вот такое было положение со свободой в польское время!

И.В. Помните, как встречали Красную Армию в 1939-м году?

Н.Ч. Конечно, помню. И знаете, как мы ее встречали? Кто яблоки несет и подает нашим солдатам, кто — молоко. Советские танки буквально шли по нашей деревне. Как же это можно не помнить? Я все помню. Ведь у меня два дяди, и тот, и другой, сидели в польское время за политику. В Вильнюсе находилась такая Брестская улица. Так мне хорошо помнится, как моя бабушка ездила в свое время туда их выручать.

И.В. Предчувствовали ли вы начало войны?

Н.Ч. Нет, не предчувсвовали. Война началась для нас неожиданно. Я и понятия о ней не имела. Но я, знаете ли, в то время жила у себя на хозяйстве. У меня имелись корова и лошадь, которые остались от отца. Я считалась полной хозяйкой дома. Но, честно говоря, наследницей своего дома я стала еще при Польше. И мамка моя не имела права без моего ведома, то есть, без моей росписи, что-то там из моего хозяйства взять и продать. Хотя я тогда была, считайте, совсем «сопля». Но я почти с детства, с 14 лет, ходила уже с документами на наследство.

И.В. Что было после того, как началась война?

Н.Д. Знаете, после этого моя жизнь пошла совсем по-другому. Мама к тому времени чуть оклемалась. Помню, только утром я встала, как она мне говорит: «Надь, выгони гусей, чтобы они наелись, а то, наверное, скоро немецкие солдаты займут деревню». В то время мы уже все знали, что к нам приближаются фашисты. На деревню шла какая-то моторизованная дивизия, которая должна была, по разговорам, у нас остановиться. Так что мы понимали, что скоро здесь будет полно немцев. А у нас в бороздах в огороде росла всякая ботва. Уже поднялся горох, стала фасоль расти. Иду я кормить гусей и вдруг вижу, как там поднимается солдат и говорит: «Девочка, подойди сюда ко мне поближе». Я поднимаюсь и вижу, что прямо в огороде лежат три бойца, одетых в полное боевое снаряжение. Как я поняла, они задерживали немецких мотоциклистов, которые ехали на Минска. Тогда наш солдат, к которому я подошла, меня вдруг спрашивает: «У вас не будет чего-нибудь покушать?» «Ой, ребята, - тревожным голосом говорю я им, - быстрее идите к нам домой. Там на улице у нас стоит умывальник. Мойте руки и идите поскорее в комнату. Потому что сейчас немцы вот-вот займут нашу деревню и сюда нагрянут». Короче говоря, моторизация тогда уже шла полным ходом, как у нас про это говорили. Они встали и пошли. Один, как я заметила, хромал на одну ногу. Он еле еле на нее ступал. Встать, в общем, на нее не мог. Видно, где-то ее подвернул. Звали их, как сейчас помню, Алеша, Саша и Сергей. Но ведь солдаты оказались в полном, как я сказала, обмундировании и снаряжении. У них было не только оружие, но и запасные подсумки и все остальное. Они меня спросили: «А куда все это деть?» «Все несите в сарай». Оказалось, что у них был еще в специальных узелках запас оружия. Все они имели автоматы. «Все, ребята, несите в сарай, - советовала я им. - Потом мы с этим разберемся. Со всеми вашими узелками. Все потом пригодится». Они сказали: «Мы вернемся сюда обратно через три месяца и все обратно заберем!»

Они у нас, конечно, когда зашли в дом, то поели за столом. Тогда я еще подумала: «Так дело не выйдет. И их, и нас немцы постреляют. Надо же их переодеть в гражданскую одежду, иначе с нами расправятся как с партизанами». А партизан немцы в плен не брали. Они их тут же расстреливали на месте. Но военных тогда тоже в плен не брали, как и одиночных солдат, которые добирались до фронта. Они их по двое, по трое, по пятеро выводили за деревню и пускали в расход. Им было некогда их куда-то тогда шгать. Тогда мы все ихние вещи собрали и в сарае в яме закопали, а потом все это закрыли соломой. «Ребята, - говорю потом я им, - вас надо переодеть». После этого я сказала своей бабушке: «Бабушка, давай вытаскивай свою корзину, будем искать, во что их переодеть». Тогда она вытащила из под кровати свою корзину и стала оттуда доставать брюки и рубашки, которые остались от отца и брата.

После этого эти солдаты сидели с нами и вместе с ними мы учили немецкий язык. У нас имелись для этого книги. Уже мои сестры, девчонки, стали побольше. С ними мы и занимались немецким языком. И вдруг в дом входит фашистский солдат и несет целую корзинку курей, которых он настрелял на улице. Он заставляет мою мамку жарить. Она начинает плакать, говорит: «Я не могу. Хата загорится». Тут же во дворе под кленом стояла машина с немецким орудием. Тогда этот солдат начал на маму кричать, а потом вынул пистолет, приложил к моей голове и повел меня к стенке. Тогда переодетый солдат Алеша оглянулся, встал сзади этого немца, положил ему руку на плечо и сказал: «Хайль Шитлер!» Немец опустил вместе с оружием руку вниз, а Алеша ему сказал: «Солдат! У тебя есть тоже, наверное, сестра, и сестры младшие. Пускай она идет. Она на улице была. Ее надо было накормить, дать ей поести. Пускай гуляет. Это девчонка уличная. У нее ни отца, ни матери нет. Она — сирота!» После этого он опустил руку и положил в карман пистолет. Из-за курей я чуть не погибла. Смерть прошла на волосок от меня.

Конечно, после всего этого не могло идти и речи, чтобы просто так отсиживаться в деревне. Сначала я стала подпольщицей и наладила связь с партизанами, а потом вступила в партизанский отряд «25 лет Белорусской ССР». Хочу рассказать вам и о таком тяжелом случае. У меня от колхоза было небольшое, как тогда говорили, имение. Еще до прихода немцев, когда народился хороший урожай и рожь, как говорят, была отличная, председатель колхоза выделил участок и сказал: «Чтобы этот кусок земли отрезали для Нади. У нее — ребята-сироты, она их воспитывает». В то время я находилась в почете, в сельсовете меня уважали, как и всех старших, и поэтому никаких проблем с этим не было. Когда началась оккупация, то фашисты на мое имение поставили не то польского, не то немецкого надзирателя с одним глазом. Он жил со своей семьей — женой и дочерью. Мне пришлось подружиться с его дочерью. Почти каждый день этот надзиратель ездил к немцам на разные мероприятия. Немцы в то время давали 11 килограммов ржи на семью. И не важно было, малая у тебя или большая семья. Все равно больше ты не мог получить. И однажды у этого безглазого немца или поляка появился наш пленный боец. Потом оказалось, что этот наш боец унес от нас комсомольское знамя. Хочешь, не хочешь, а мы встали от этого в тупик. Возник вопрос: что делать? Комиссар Николай Васильевич вызывает меня и говорит: «Надь, только ты сможешь это сделать. Больше — никто этого не сделает. В общем, только ты одна сделаешь. Я все тебе напишу».

И он написал на него жалобу-донесение полицаю, который сидел в районе. Эту бумагу он отдал мне. В то время в немецкой полиции работал один татарин. У него работала уборщицей одна женщина, жена военнослужащего, которая пришла с Бреста. Тогда все у нас были такими, как она, беженцами. И она положила эту записку за обшлаг шинели этого полицейского. Назавтра этого предателя расстреляли и мы свое знамя выручили. Мы его потом забрали. Правда, сделать у нас это получилось не сразу.

Забирали же мы это знамя таким способом. Еще когда я шла с бумагой для того, чтобы положить ее по-тихому, то проходилоа через рынок и мимо столовой. Около столового бочка я, помню, набрала себе несколько кусочков в сеточку. Что мне надо было с бумагой сделать, я все, как говорят, сделала по-настоящему.

Иду я обратно по району, в которой стояли деревянные дома. И хотя район этот был небольшой, там почему-то жило много евреев. Вдруг из калитки частного домика выходит полицай, нагоняет меня, берет за шиворот — и в каталажку к коменданту. Думаю: «Все мое пропало. Никто и не узнает, где я нахожусь. Погибну и никто об этом не будет знать. Скинут меня к евреям и вместе с ними убьют». Стою я и вся дрожу, находясь в ожидании, что со мной будет делать. Один тычет мне в морду и говорит: «Говори, откуда идешь?» Но допрашивал меня не комендант, а полицейские. Побили они меня так сильно, что у меня натек полный рукав кровищи: и из носу, и из зубов. Я стою и дрожу. Один из полицейских как поставил мне под глазом фингал, так я полетела от дверей чуть ли не до самогоокна через всю их бандитскую комнату. И когда я по ней летела, то всю стену испачкала своей кровью. Комендант нагнулся, посмотрел на все это дело, и закричал: «Сволочь!» Меня аж «вскамянуло». «Вон, такую вашу мать! - кричал комендант. - Вы что мне сделали здесь?» Короче говоря, этих полицейских комендант выгнал.

Потом он снова подал громкий голос: «Максим, ну-ка иди сюда». А Максим с меня снимал допрос и резиной бил. «Максим!» - снова позвал он его. Тогда Максим взял меня за воротник и вывел из этой комнаты в другую комнату, где меня до этого допрашивали и били. Там он меня толкнул. Я упала на точан. Тогда они мне руки, голову и ноги прищемили. Затем он снова стал бить. Помню, я тогда только считала количество ударов: один, два, три, четыре, пять... Через какое-то время я потеряла сознание. Они меня скинули на пол. И валялась я на этом полу, наверное, до шести часов вечера.

Просыпаюсь я, значит, в шесть часов вечера, начинаю подниматься, как вдруг чувствую, что откуда-то идет холодок. Я всю стену обшарила и дошла до дощечки, через которую, как я поняла, отсюда выкидывали мертвых. Напротив там стояла церковь. Думаю: «Наверное, сейчас меня на машину отсюда выкинуи, а завтра — на виселицу. Вся жизнь пропадет и никто знать меня не будет. Я ушла из отряда и только Николай Васильевич, комиссар отряда, знает, где я нахожусь». Потом я узнала, что Николай Васильевич вместе с такой женщиной Анной Михайловной ездил к маме для того, чтобы что-нибудь узнать обо мне. Мама в это время находилась у братьев, моих дядей. А двух моих дядей уже арестовали и они сидели в тюрьме. Вот такой тяжелой могла оказаться моя жизнь. Думаю: «Так дело тут не пойдет»..

А я знала, что на втором этаже сидели, как правило, мужики, а внизу проходило бронированное укрепление. Всех женщин допрашивали наверху, на втором этаже. И я решила выпрыгнуть. «Все равно помирать, - подумала я. - Что так, что эдак, смерти все равно уже не миновать». Уже на то, чтобы остаться в живых, я тогда и не рассчитывала. После этого прогладила стену, чтобы не задеть ничем, и вылетела в снег. И сеточку, и кусочки, и варежки я тогда потеряла. Смотрю: выходят с церкви две женщины. Я же в это время вылезла из снега и стала за каким-то памятником на церковной территории. Когда же эти женщины пошли, то я отправилась следом за ними, закрыла калитку. Когда они вышли на дорогу в деревню, я направилась на кладбище, а уже оттуда — на нашу конспиративную квартиру. Так как у меня к тому времени были коленки и руки обморожены, то я смогла только поцарапаться в окно. Там муж с женой стали меня обмывать. Они смыли тепленькой аодой всю грязь. Затем муж налил в блюдо самогону и сказал: «Три вот так свои пальцы этим самогоном . Но чтобы отерла только верхнее. Иначе болячки будут наверху. И колени тож три».

Так мне спасли руки и колени. Вечером я оказалась еще два километра. Наконец, я попала домой. Помню, бабушка мне все говорила: «Надя, может, ты что-то поешь?» Говорю: «Нет, я не хочу есть. Накрой меня лучше еще тулупом». И бабушка выполнила мою просьбу: накрыла тулупом. Через какое-то время приехал комиссар отряда и забрал меня опять на конспиративную квартиру. Там меня смотрела врач, ставила зеркало, прослушивала. Там же я потеряла сознание и не могла почему-то дышать. Полтора дня я пролежала на этой квартире без сознания. Женщина, которая была ее хозяйкой, все время сидела со мной и никуда не отходила. Она давала мне чай с водкой и теплым молоком. Но поскольку я была без сознания, наливала все это мне ложечкой в рот. Постепенно мне становилось лучше, плохое состояние начинало проходить. Так меня спасли от смерти.

Ну а после этого моя партизанская жизнь пошла сама собой. Если надо было идти в какую-нибудь польскую деревню (ты и сам знаешь, как много в Западной Белоруссии польских деревень), то меня туда брали как переводчицу. Ведь я хорошо владела польским языком. Так проходила моя жизнь в партизанском отряде в Белоруссии.

Помню, однажды, дело было уже после войны, едем мы с сыном в Барановичи, сидим на скамейке, о чем-то шутим и смеемся, как вдруг заходят пассажиры. Человек, который сидит напротив меня, встает и сажает на свое место бабушку. Говорит: «Садись, бабушка». Я тут же узнала в ней отцову двоюродную сестру. «Тетя Саня, здравствуй! - говорю ей. - Ты меня не узнаешь? Ты узнала меня?» «А кто ж ты?» - спрашиет «А я Надя Катина, Костика Новичкова». «Да Надю убили за Стариньи, - сказала она. - Катерина знаешь, как плакала по ей? Ты, наверное, Лида». А Лида была моя младшая сестра. Тогда сын мой засмеялся и сказал: «Ну вот, уже с твой деревни люди не считают, что ты жива». В отряде я выполняла все поручения, которые мне давали.

И.В. Сколько времени вы, Надежда Константиновна, пробыли в отряде?

Н.Ч. С конца и до конца. То есть, я находилась в отряде до тех пор, пока не освободили Белоруссию. А как немцев оттуда изгнали, я стала опять работать. И работала, насколько мне помнится, в организации «Заготзерно». Отправляла на машины на элеватор в Ленинград. При этом считалось, что все это я делаю по своей комсомольской нагрузке. А так я трудилась в отделе, который работал с инвалидами.

И.В. Какие задания вы выполняли в отряде?

Н.Ч. Я много чего делала в отряде. Например, пекла хлеб. Раньше это делала одна женщина Анастасия Маковская, но потом она забеременела, и ее надо было как-то освобождать. Подзывает меня к себе командир отряда Иван Михайлович Худяков и говорит: «Надя, ты знаешь что? Вот война кончится, я когда буду ехать, обязательно заеду к вам. Чем ты меня будешь угощать?» Я говорю: «Ой, Иван Михайлович, все поставлю. То, что будет в магазине, что будет в деревне, я все поставлю на стол». «Так мы все с тобой пересчитали? - спрашивает. - И молоко, и масло, и сыр, и все. А хлеба-то на столе у нас нет. Все мы пересчитали с тобой. Где хлеб? Масло на что будешь класти?» Я говорю: «Ой, Иван Михайлович, прости меня, пожалуйста». А он мне отвечает: «Я хочу тебя на пекарню поставить, на место Насти Маковской». «Ну что ж!» - говорю. «Мне сказали, что ты умеешь хлеб вкусный печь». Так я стала работать на пекарне. У нас в отряде находился немец, которого мы взяли в плен с нашей деревни. Как говориться, выбежали партизаны и перехватили двоих немцев в лесу. Одного из них отправили в Москву, а этот остался. И он колол нам дрова. Так он мне помогал. Так вместе с ним мы и воевали.

И.В. Пускали ли вы под откос поезда?.

Н.Ч. Когда однажды взрывали железную дорогу, то наши партизаны ставили мину как раз на том месте у дороги, где проходил такой цементный мосточек. Этот мосточек нужен был для того, чтобы вода переходила с полей. Я в это время нашим партизанам светила. Ведь тогда на нас налетела темная туча и стал капать крупный и сильный дождь. Сами ребята сидели в откосе. Я хотела на них натянуть плащ-палатку, но их батарейка повернулась. А тот партизан, который был командиром, мне сказал: «Не в детский сад пришла работать. Смотри как следует за делом». Я тихо смолчала и не сказала ему ни слова. Так я находилась на таком важном и ответственном задании. Но я еще в двух боях участвовала: в Старинье и в Почапове.

И.В. Что это были за бои?

Н.Ч. Они хотели занимать одну деревню и уже останавились на ней на жительство, а мы почти целую ночь их оттуда выгоняли. Всю эту ночь шла стрельба. Рядом с этой деревней стояла другая деревня. Вообще, знаешь, в Белоруссии все деревни стоят рядом друг на дружку. Расстояния между ними где-то в полтора, два, три километра. И знаете, сколько мы оружия собирали с полей? Все это приносили к нам ребята. Многие боялись его к отцу и к матери нести. Поэтому у меня организовывали склад. Командир мне говорил: «Надя, у тебя никого нет, ты ведь одна живешь. У тебя можно прятать оружие». И прятали. Но потом знаете, как со мной поступило командование? Чтобы забрать оружие, приехали сватать меня на Новый год. Партизаны прибыли, чтобы было куда положить забранные автоматы, на санках. Я их солдатское белье, помню, переодела. Сначала сообщили мне, что они приедут и чтобы мы подготовили мешки. А свадьба нужна была для отвода глаз. Под этот шурум-бурум мы должны были все сложить. В это время под окошками у нас собралось очень много народа. Знаете, как в таких случаях бывает в деревне? А мы приехали с командиром Степаном Камышевым, который считался женихом, а такой Ведерников — сватом. Забыл, как Камышева было звать по отчеству. С ним мы сидели как жених и невеста так, чтобы вся наша половинка комнаты была видна. Из окон слышалось: «Покажите жениха. Покажите разок!» На улице стоял мороз, было очень холодно. Во время всех этих представлений дядя Сеня, папин младший брат, укладывали в санки всю свою арматуру. Так я отдавала партизанам свои запасы оружия.

И.В. Часто ли немцы делали на вас облавы?

Н.Ч. Они почти что каждый день это делали. Как-то один раз они даже присылали к нам шпионку. Это было перед тем, как мы должны были забрать комсомольское знамя. Ведь все зв один час не расскажешь, что было в партизанском отряда. Что-то нет-нет да и остается в памяти, а только потом всплывает в памяти. Три года в партизанском отряде — это, все-таки, не три дня. Эта подосланная шпионка была не только у меня, но и посетила еще одну партизанскую семью. Потом ее всю немцы уничтожили. У нас, например, из-за этого немцы забрали троих детей. А в 6 километрах от нашей деревни в местечке Калдычево был лагерь смерти. Некоторые и туда попадали. Как-то раз, помню, она меня спрашивает: «Надежда Константиновна, вы ведь в комсомоле работали?» Я говорю: «Не знаю я, не помню, где работала. В другой раз я пьяная была от самогонки. Кончится работа. Хлзяйка с хозяином выпивают и меня сажают. Я пьяная была, не помню». «Ты будешь когда-нибудь работать? - не отстает она. - Кто к тебе пришел». Мы, конечно, знали о том, что немцы подсылают к нам и шпионов, и кого только не лень. Их наши партизаны забирали и расстреливали.

И.В. Были ли в вашем отряде перебежчики?

Н.Ч. В нашем отряде — нет. Наоборот, к нам попадали люди, которые спасались от плена. Наши бабушки ходили к коменданту и попросили у немецкого коменданта, чтобы он оставил беженцев, чтобы они помогли дрова попилить и картошку покопать, чтобы обождал с арестом. Ничего не вышло. А с чего нам пришлось собирать армию? У нас, партизан, не было для них ни кухни, ни одежды. Но мы их содержали все равно по-настоящему, как родных сыновей, и ничего для них не жалели.

И.В. Чем питались в отряде?

Н.Ч. Мы собирали еду для отряда. Народ нам давал и хлеб, и сухари. Мы их сушили в деревне. Также он делился с нами крупой. Нас отпускали в деревню. Так, бывает, приедешь на мельницу и крупу сделаешь. Я даже это дело перевозила. Так у меня костюм в Немане остался. Где-то там, может быть, до сих пор плавает (смеется). Помню, я тогда разделась, стала разгружать машину и переносить хлеб на лодку. Потом на ней мы все эти продукты перевозили. Так я в Немане не убереглась однажды. Знаете, мы столько переслали хлеба в Ленинград. А сколько муки и крупы переправляли? У нас в Либовской пуще все находилось. Я уж не говорю о том, что у нас партизаны с семьями находились в отряде, в том числе и с маленькими детьми. Например, у Николая Васильевича, комиссара, в отряде находились жена и трое детей. Как-то раз к отряду пристала корова: все как-то по лесу она ходила. Так мы ее забрали и доили. Ведь у нас находились и больные люди, и раненые, которым очень нужно было молоко. Но я, честно говоря, не только находилась в отряде, но и на деревне была. Там больше требовалось моей помощи, чем в отряде. Это уже под конец, когда немцев не стали пускать в пущу, нас, партизан, всех в отряде собрали. Немец в это время снял с фронта две дивизии и направил на нас. Помню, на нас немцы делали облаву в Налибовской пуще. Сколько облав он на нас делал тогда, а мы нискольку не пострадали и потихоньку выходили из леса. Никто нас не знал. А там, в пуще, знаешь ли, были большие мхи. Бывает, подлезешь под него как под перину, завернешься и спрячешься. А какой-нибудь боец залезет, может быть, на ель. В пуще была большая красота. В некоторых местах даже голубые ели росли. Но в этой пуще находился не только наш отряд, но и, например, отряд Митькина. Большинстве евреев находилось именно в этом отряде. А нашим отрядом командовал Камышев. Он погиб, когда мы переходили через железнодорожное полотно. Немцы нас засекли. Но мы вышли с того боя. В общем, случалось всякое.

И.В. Часто ли вас посылали в разведку?

Н.Ч. Я, конечно, в разведке была. Но у нас почти в каждой деревне имелся свой связной. Так было хорошо быть в разведке. Один дедушка из таких связных оказался больно уж интересным. Бывает, приедешь к нему, как он говорит: «Ах, дочка едет. Бабка, «бяжи» скорей домой. Бабка, дочка приехала! Лошадь пойду ставить. Давай что-нибудь грей там: молоко там или что-то». Так что кормили люди нас, партизан, хорошо. Целую армию, считай, выкормили. Через сорок лет, помню, я ездила на партизанский слет. Со мной ездила такая Нина, москвичка. Тогда мы фотографировались на лужайке, на которой держали когда-то бой.

И.В. Как организовывались у партизан конспиративные квартиры?

Н.Ч. А вот, к примеру, был у нас где-то председателем человек. Или, скажем, его избирали в какую-то другую организацию. Так вот, у него мы и собирались. Конспирация в то время очень была нужна. Ведь в то время в деревне получалось как? Шпионими буквально за каждым человеком. Вот у меня была соседка, которую дядя Ваня привез из Владимира еще в то время, когда кончилась старая война. Все люди были, как тогда говорили, помеченными.

И.В. Семьи партизан немцы расстреливали?

Н.Ч. Я уже вам говорила, что в Калдычеве находился немецкий лагерь смерти. Там под колючей проволокой находились семьи наших партизан. Сколько семей там было, я не помню. У меня имеется целая книжка, в которой указано, сколько семей немцы содержали за колючей проволокой. Потом немцы кого-то расстреляли. Сам лагерь находился в имении в каком-то замке. Впоследствии они этот замок опустили под воду (там была 2 метра ширина и сколько же глубина), и все узники, которые там находились, потонули. А вообще немцы во время войны чуть ли не половину Белоруссии в те годы уничтожили. Знаете, как пусто у нас было в 1945-м году?

И.В. Какие потери были в вашем отряде?

Н.Ч. Нас погибло не очень много — где-то шесть человек. Если говорить о тех, кого я помню. Но «перво-наперво» нас и не очень много было бойцов, да и хороших боевых навыков мы не имели. Ведь почти в каждой деревне стояли виселица, приготовленная немцами для нас, а в районных центрах это было на каждой плошади. Я ведь хорошо помню Барановичи. Мы ходили туда за лекарствами. Там же у нас имелись свои конспиративные квартиы. И в этом же районном центре немцы у нас расстреляли врача. Мне лаже неудобно вам говорить, в сравнении со мной вы очень молоды, но она всем 21 человекам, которые лежали в госпитале, влила воду, а сама забрала себе все ампулы и положила себе в какую-то большую пеленку вместо ребенка. Так ее вывели на площадь и расстреляли. Ведь среди нас находились всякие вербованные женщины с Германии. Вы, наверное, помните кино про Штирлица? Вот и не забывайте о том, как тяжело ему приходилось.

Помню, однажды ночью, когда началось «смеркание», у нас немцы расстреляли комсомольца Павлика и еще трех человек, но уже не в нашей местности, а там, где находился сельский совет, прямо на площадке. У одного расстреляного нашлись родители, а у Кости их не было — только отец. Он с этим отцом почти что все время жил. А другой расстреялнный Иван жил с матерью. Я помню почти что каждый шаг войны. И когда по телевизору показывают фильмы на военные темы, я не могу это смотреть...

И.В. Помните тот день, когда кончилась война?

Н.Ч. Конечно, помню. Кто же этого дня не помнит? Его, наверное, каждый держит в своей памяти. Это был май месяц 1944-го года. Я наломала сирени и понесла свой букет в райисполком. Поставила всем по нескольку веток. И там мне сказали: «Война кончилась. Сейчас Левитан по радио выступает». Все мы тогда как один побежали скорее к репродукторам, чтобы слушать это выступление. Слушали мы это сообщение вместе с армией солдат на площади. И вот на площади, которую когда-то занимали немцы и через которую был путь в церковь и на кладбище, я прощалась с целой дружиной солдат. Так что все я помню о своей военной молодости до сегодняшнегодня. Военная Белоруссия и сейчас стоит перед моими глазами. А тогда, помню, учителя нам застелили столы и мы праздновали Победу. Там к нам продукты какие-то привезли. У нашего работника школы жена была редактором. Звали ее Анна Семеновна. Так ее муж еще в ту войну остался без ноги. А немцы, которые не считались ни с чем, догнали его до сарая, пока он на одной ноге прыгал, и застрелили. Все это проходило прямо на глазах у детей. Моя младшая сестренка тоже все это видела. А ведь он приехал в гости к нам, в Белоруссию, из Москвы, и стал беженцем. Устроился в школу, чтобы заработать хлеб. А хлеб оказался нечистым, с опилочками.

И.В. Ваше отношение к Сталину?

Н.Ч. Ну я, между прочим, считаю, что Сталин ни в чем виноват не был, и оказался просто малограмотным мужиком. У него не было никакой развязки. Просто тупица. Вот так, собственно, я о нем могу сказать. Он все роли играл.

И.В. Ваш муж партизаном был?

Н.Ч. Да. Сначала он воевал в частях Красной Армии, но потом угодил в плен. Три раза его ловили. Но на четвертый раз он, все-таки, оттуда сбежал и оказался в партизанах. А так он дошел до Вены. Но я, честно говоря, только на последней встрече в партизанах только увидала его в лицо. Так, конечно. Я знала его как первого партизано. «Перво-наперво» в партизанской, как говорят, организации их было только пять человек. Он находился тогда в только что организованном подрывном отделении. Но я его только в последнюю очередь узнала. Мы сошлись с ним после того, как он приехал в гости после армии к нам от Райпотребсоюза. Сказал: «Надежда, приходи и к нам гости». «Нет, - говорю ему, - я устала. Только что пришла с командировки, в которой была. Не могй прийти никуда. Не пойду!» «Но все-таки, - уговаривал он меня. - Неудобно, а то гости пришли». Я пошла. Нас посадили с ним за стол. А я что? С меня требовали одно — давай создавай нам компанию. Я посидела с ними пять минут и ушла. И с ним получилось что. Он приехал в гости, а его с тех пор больше не выпустили из Белоруссии. В то время существовало такое правило: кто находился на оккупированной территории, в Россию не выпускать. Но Горький, где сейчас я и живу, оказался режимным городом, здесь прописки не было. У нас с ним родилось двое детей. Двое из них уже умерли, да и мужа теперь уже нет в живых (Муж — Петр Яковлевич Частинин, родился в 1918 году в деревне Ачко Сергачского уезда Нижегородской губернии. Был в 1985 году награжден орденом Отечественной войны 2-й степени. - Примечание И.В.)

И.В. Проводились ли у вас после войны партизанские встречи?

Н.Ч. Так я когда получала отпуск, ни разу не ездила в дом отдыха. Все время уезжала на партизанские встречи. Раньше мои сестры, бывает, скажут: «Надя, вот этот партизан умер, того-то недавно похоронили».

И.В. Кто воевал из вашей семьи и родственников?

Н.Ч. У меня дядя воевал — Степан Васильевич. А другой дядя — по фамилии Курщин — стал начальником штаба партизанского отряда.

И.В. Слышно ли было в те годы что-то про Героя Советского Союза Антона Бринского?

Н.Ч. Вы знаете, у нас Бринским его никто и никогда не звал. Старики, бывало, называли Колпаком. Его отряд находился в Новогрудках. Вы, наверное, слышали о таком месте? Это было в бывшей Польше. Но если Барановичи считались просто польским местом, то Новогрудки — воеводским. Короче говоря, там воевода жил. Так вот, отец Бринского Петр служил там в армии. Он организовал отряд. Звали его Колпаком. В общем, он имел такое гражданское прозвище, которое досталось, видимо, от отца. Но, знаете, мы своих командиров по фамилиям не называли, только по псевдонимам. Бывает, скажешь: «Колпак». Тебе ответят: «Ах вон какой это отряд!» Но у нас были и другие названия отрядов - «Грозный отряд», отряд «Золото». Я сама находилась в отряде «25 лет Белорусской ССР», которым командовали Суворов и Кирин. Был также командиром отряда Борис Александрович Мичурин. Мы входили в состав партизанской бригады имени Суворова. Как сейчас помню, 6-го июля 1944-го года наша бригада в составе трех отрядов общей численностью в 456 человек соединилась с частями Красной Армии. Мне бы хотелось уточнить имена своих командиров. Вдруг это будет вам интересно? Это Иван Семенович Кирин, Василий Никифорович Головченко. Всех их я лично знала. Этот Кирин после войны работал председателем нашего колхоза. Это были все наши родные люди. Сейчас сын Антона Петровича Бринского — Антон Антонович — возглавляет у нас нижегородскую организацию ветеранов-партизан. Нас таких осталось всего несколько человек. Так я и не знала, что он был знаком с моим командиром отряда. Он не так давно позвонил мне и сказал: «Надежда Константиновна, мы вас приглашаем на партизанский слет». И я, когда первое время ходила на такие слеты, никого не знала и тихо и спокойно. Но в другой раз, бывало, поплачу: ведь жалко тех людей, которых сегодня уже нет с нами. Сегодня мы бы тряхнули бы стариной и этой Америке показали бы на место. Воевать — так с пятеркой!

И.В. Проводили ли через ваши деревни пленных?

Н.Ч. Знаете, немцы их тучей гнали через нас. Если же они находили двух-трех наших солдат в какой-нибудь ржи или в дровах, то этих, конечно, никуда не гнали, а прямо расстреливали на месте. Партизан немцы вообще в плен не брали: или расстреливали, или вешали. Я и сама ждала того, что меня в январе месяца разденут догола и погонят босиком по улице. Ведь я когда вышла замуж, перед ним стыдилась раздеться. А представляете, каково 14-летней девчонке, которую разденут догола и поведут через всю деревню? Мне, правда, по окончании войны было 23 года.

И.В. Отправляли ли у вас немцы население на принудительные работы в Германию?

Н.Ч. Отправляли. И знаете, как они это делали? Перед этим наши жители сдавали к ним такие бумажечки, которые назывались «аусвайсы». Я посылала сестру Лиду, чтобы она такую бумагу получила на меня. Потом эти «аусвайсы» наши жители сдавали, а вместо них выдавали паспорта в виде согнутых карточек. Такой паспортный стол стоял на проезжей части и охранялся полицейскими. Туда, как говорят, не протиснешься. А мне надо было ставить вторую печать и получать такой документ. Что же оставалось делать? Ведь у меня должен был быть паспорт с соответствующей нумерацией. Я послала за этим своих. В паспортный стол ходили бабушка или мама. Но когда они туда пришлись, там случилась стркльба и все разбежались. Что там на самом деле произошло, я так и не знаю. Но все разюежались из-за этой стрельбы. Вот и получилось, как говорят, «перво-наперво», что мой паспорт нигде не был зарегистрирован. Мамка моя не полезла в эту кутерьму, ей было не до регистраций. И пришлось мне самой идти регистрироваться: чтобы поставили там, как говориться, печать. Там секретарем, помню, работала одна девушка у начальника. На столе у нее лежала кипа таких паспортов. Я раз и схватила паспорт. В это время она открывает дверь, видимо, выходя от председателя и говорит: «Положь на место!» «Не положу! - говорю ей.- Она мне нужны». И кинула кипу таких паспортов себе за пазуху и стала уходить. «Я сейчас полицию позову!» - говорит она мне. «Беги, говори. Я скажу, что ты мне все это дала лично, чтобы я передала партизанам». После этого она рот свой закрыла, а я гтук пять или восемь таких паспортов передала нашему разведчику. Вот так я эти документы сцапала. Ловкость рук, никакого «мошенства»!

Интервью и лит. обработка: И. Вершинин

Рекомендуем

СМЕРШ и НКВД

Перевооружение армии и создание современных ВВС, проводимое СССР в 30-е годы ХХ века, потребовало срочного обучения десятков тысяч пилотов. Среди них было немало девушек, на равных с мужчинами осваивавших профессию авиатора.
К 1941 году Анна Тимофеева уже была опытным пилотом-инструктором. Она добровольно вступила в действующую армию, где начала воевать в качестве пилота штабной эскадрильи связи. Каждодневные боевые вылеты требовали огромного мужества и умения от пилотов, летавших на безо...

Великая Отечественная война 1941-1945 гг. Самая полная энциклопедия

Уникальная иллюстрированная энциклопедия ведущих военных историков. Самый полный иллюстрированный путеводитель по событиям 1941-1945 гг.
Великая Отечественная до сих пор остается во многом "Неизвестной войной". Несмотря на большое количество книг об отдельных сражениях, самую кровопролитную войну в истории человечества нельзя осмыслить фрагментарно - только лишь охватив единым взглядом. Эта книга впервые предоставляет такую возможность. Это не просто хроника боевых действий, начи...

Мы дрались на истребителях

ДВА БЕСТСЕЛЛЕРА ОДНИМ ТОМОМ. Уникальная возможность увидеть Великую Отечественную из кабины истребителя. Откровенные интервью "сталинских соколов" - и тех, кто принял боевое крещение в первые дни войны (их выжили единицы), и тех, кто пришел на смену павшим. Вся правда о грандиозных воздушных сражениях на советско-германском фронте, бесценные подробности боевой работы и фронтового быта наших асов, сломавших хребет Люфтваффе.
Сколько килограммов терял летчик в каждом боевом...

Воспоминания: Партизаны

Показать Ещё

Комментарии

comments powered by Disqus