19468
Пехотинцы

Иван Боев: меня спас мамин крестик

— Меня зовут Боев Иван Тихонович. Я полковник в отставке, участник Великой Отечественной войны, инвалид с ранениями, полученными в 1944 году в боях на польской земле. Был комсоргом 635-го стрелкового полка 3-го батальона в звании младший лейтенант.

Родился я 5 ноября 1924 года в семье крестьянина в селе Большая Боёвка Долгоруковского района (это бывшая Центрально-Чернозёмная область, сейчас Липецкая область). Я родился, когда отцу, Тихону Ивановичу, было 60 лет, матери, Марфе Дмитриевне, – 40. Отец всю жизнь прожил у нас в селе, долгое время работал на Криворожском металлургическом заводе. Мать родилась в соседнем селе. У отца мама была третьей – все предыдущие жены уходили из жизни. У мамы же отец – второй. Первый муж в 1914-м году ушел на империалистическую войну и погиб. Мама осталась с дочкой семи лет и полуторагодовалым сыном. И вот отец мой, когда на ней женился, воспитал их обоих, они его считали родным, потому что своего настоящего отца они не помнили. У отца же дети уже были взрослые. Я с ними хорошо общался, они приезжали к нам.

Была у нас в селе семилетняя школа. Я пошел учиться в 1932 году. Здания как такового не было, учились мы в разных местах. Потом построили школу деревянную. Окончил я семь классов. Учился в основном хорошо, хотя помощи от родителей не было, потому что отец и мать были практически неграмотные. Окончили они ликбез в былые времена. Причем он был организован в помещении бывшей церкви.

Была у нас хорошая церковь, деревянная, а потом, в советский период, пришли, понимаете, сняли крест и там организовали клуб. А рядом была библиотека, где и проводили ликвидацию безграмотности. И вот отец и мать научились там писать.

Старшая сестра, 1910 года рождения, родная по матери, по отцу – нет, и брат, 1917 года рождения, окончили три класса. Дома у меня чернил не было, я писал в основном карандашом. Мать в одно время придумала такую вещь: из красной свеклы делала мне чернила красные. Конечно, они тягучие получались, но писать можно было. Или же я оставался в школе для выполнения домашних заданий, потому что там были чернила, а приобрести их себе домой в семье возможности не было. Бумагу тоже давали нам в школе. Раньше все учебники выдавались там, мы сами их не покупали. Даже, откровенно говоря, такой не было возможности.

У нас был участок земли, огород, примерно пятьдесят соток. Были лошадь, корова, овцы. Когда образовался колхоз в 1929 году, мои родители первые в него вступили. Работали и отец, и мать, и брат, и сестра до выхода замуж тоже работала.

На рынке в Ельце, который находился в двадцати пяти километрах от нашего села, мы продавали яблоки, огурцы, помидоры, вишню. И вот за счет этого были у нас денежки. Сами пили молоко, а мать делала масло и на рынок с ним уезжала. Продаст – придет хлебушка принесет. Он для нас был настоящим гостинцем. Конечно, детство было у нас неважное. Мясо ели к осени, когда подрастет поросеночек, теленочек. Вот с мясом у нас дела обстояли хорошо. Когда я женился на Валентине Яковлевне, первой жене (она, к сожалению, ушла из жизни уже), мы с гостями сидели за столом, и вот отец говорит: «Гостечки, гостечки, вы ешьте побольше мяса, побольше мяса ешьте. Вот вам баранина, свинина. А хлебушка видите: больше нету у нас хлебушка». До сих пор вот такие слова помню.

Мимо нашего села проходила железная дорога Донбасс – Москва.

— Голод 1933 года коснулся Вашей семьи?

— Да, очень сильно коснулся. В голод чего только мы не ели. Я вот вспомнил: мать готовила какие-то пышечки, а света в доме не было. Отец заходит, берет со стола пышечку, жует, а это оказался помет овцы. Даже вот такое было. Не могли различить – помет это или нормальная еда. Вот так. Конечно, земля была. Корова телится – в хату, особенно зимой. Овцы котятся – в хату.

Спали только на печке, и устроены были еще полати. Вот мы со старшим братом спали на этих полатях. Я не знал, что такое простынь, я не знал, что такое трусы, майка. Даже помню, такой был интересный момент: мне как-то сказали принять участие в школьной самодеятельности классной, делать всевозможные фигурки. Меня в связи с тем, что я маленький, легонький, все время поднимали наверх. И приходят к нам и говорят: «Ребятки, завтра мы выступаем. Надеть всем трусы и майки». Ходил я в кальсонах или вообще безо всего, только в штанишках. Прихожу домой и говорю: «Мама, мне сказали, чтобы я пришел в трусах». Она: «Сыночек, а где взять их?» Я говорю: «Знаешь что, а ты пойди к Глашке». Это была наша соседка. Она на один год старше меня. Я знал, что у них есть трусы. А мама отвечает: «Сынок, трусы-то не девчачьи, а ребячьи нужны». Но делать-то нечего, пришлось выступать в Глашкиных трусах. Потом подходили ко мне все ребята и смеялись. Больше, конечно, я в этой самодеятельности не стал участвовать.

Был я пионером, октябренком. Галстуки нам давали в школе и учили завязывать. И потом вдруг появились такие приборчики для галстука. Там было написано: «Всегда готов». Смотрю, Колька, мой сосед, приходит в школу с ним. И мне так захотелось! Домой прихожу: «Мама». Она: «Что я тебе, сынок, сделаю? Нету. Ходи как есть». Вот я и ходил. И еще мечта была одна. Брат Кольки ему приобрел велосипед. Так вот я за этим велосипедом бегал. А Колька жадный был, не давал мне его. И вот впервые я покатался на велосипеде, будучи в Польше сержантом. Был в интендантском взводе ездовой. Он меня и научил ездить, когда я попросил. И потом мы с собой всюду возили на телеге этот велосипед.

Так вот, значит, когда окончил семь классов, хотел дальше учиться. У меня мечта была – железнодорожный техникум. И тут на последнем экзамене по литературе я получаю четверку, а по физике – тройку. Значит, куда? Учиться жажда была, не знаю как. Поехал в техникум. Брат меня старший повез туда, в общежитии разместили меня. Первый раз в жизни я в этом общежитии увидел электрическую лампочку. Прошло какое-то время, смотрю – появляется мой брат Гавриил Сифонович, 1913 года рождения. И привозит полмешка бараньего зада. И с этой бараниной пошел к директору техникума, чтобы я поступил учиться. Он его, конечно, выгнал, и я на вступительных экзаменах (а там надо было русский, математику и физику обязательно сдавать) по физике получил двойку. Все, приезжаю, плачу. Это июнь 1939 года был. Тогда, значит, пошел в колхоз работать, пас лошадей.

Лето прошло, а мой Гаврила Сифонович (у него три класса образования были) сумел окончить курсы счетоводов и работал уже счетоводом колхоза. Он тогда говорит: «Знаешь что, Ваня, давай я поеду договорюсь». Он общался с директором счетоводческой школы. Поехал, договорился, устроил меня. Я там жил у хозяйки, она меня кормила. И я учился. Окончил я курсы счетоводов за шесть месяцев. Приехал опять домой. С 16-ти лет был счетоводом колхоза после вступления. В комсомоле я тоже состоял: вступил, еще когда в школе учился. Тут меня избрали секретарем комсомольской организации села.

И вот началась война. Всех взрослых мужчин забрали. Остались старички, бабушки, ребятишки. Начинают эвакуировать на восток все хозяйство. Процесс пошел нормально. Немцы у нас были в селе всего лишь шесть суток.

— Как пришли немцы?

— Это было 1 декабря. Они вошли в село и стали проходить мимо нашего дома. Я вышел посмотреть, кто они такие. А накануне, осенью, мать продавала в Ельце что-то и купила мне хорошую шапочку такую. Я ее надел, выхожу, смотрю. Из этого строя один солдат выходит, снимает с меня шапку, а я на него: «Фашист». Смотрю, поворачивается, выставляет на меня автомат. Мать быстро среагировала: сбила меня с ног, упала на меня. Автоматная очередь прошла поверх нас.

6 декабря, когда под Москвой их разгромили, они покинули село. Целую неделю стояли у нас. Вот первое знакомство у меня было именно с немцами в нашем доме. Человек пятнадцать или двадцать жили у нас. Мать для них готовила пищу, кормила. А получилось так, что, когда начались военные действия, у нас счетоводческое хозяйство закрылось, и привез я все списки домой. И вот в один из дней кто-то там из немцев возился и нашел мои списки, бросился на мать: «Комсомол, комсомол!» Я не успел зайти в хату, а она мне кричит: «Ваня, беги!» Немец только повернулся, хотел в мою сторону бежать, а мать упала на ноги ему, начала обнимать. В общем, я сбежал.

Сутки я дома не был, потом появился. А я как-то домой из колхоза привез портреты членов политбюро. Среди них был Сталин. Я их положил в сенях. Хата была у нас деревянная, крытая соломой, и вот портреты в сенях и лежали. А тут мать говорит: «Знаешь что, вот этот вот рыжий, наверное финн, говорит, что что-то там обнаружил у тебя. Все ходит там, смотрит наверх. Ты давай-ка портреты перенеси». И вот я понес их в хлев, где корова была. Ночью, когда часовой за угол зашел, я забежал в хлев, чтобы сложить портреты, и тут раз – последний, портрет Сталина, сорвался и с грохотом упал. Часовой открывает хлев и с фонарем заходит, а я лежу с портретом на голове. Он меня за шкирку взял. Смотрю, докладывает опять своим, а мать мне говорит: «Ваня, беги, беги!» Я отвечаю: «Куда?» Она говорит: «Беги к соседу». У нас сосед жил в полуземлянке. Немцы у него поэтому не останавливались. Я туда побежал, трое суток там прятался. Вот так.

Когда село и наш район освободили, меня пригласили Кобзев и Елисеич, который был заведующим школы счетоводов. А мне, понимаете, 17-ти лет еще не было. Единственное, что у меня в памяти, – я впервые увидел, что такое телефон. А мне была поручена задача – собирать сведения. А в районе было, по-моему, около двадцати колхозов. Это значит, что я должен был в селах собирать данные и потом докладывать куда положено. Вот я этим занимался.

Время шло. Я жаждал пойти в армию. Стоял 1942 год, а я родился в 1924. То есть мне на тот момент было 18 лет. Брат говорит: «Не получится у тебя ничего». Я отвечаю: «Ты помоги мне». И вот опять мне именно брат помог. В феврале как раз узнал он, что производится набор. Поехал в военкомат, вернулся, говорит: «Ванька, давай. Мать, собирайся». Мама, значит, заплакала. Мы с ним уехали. Был мороз. Он надел на меня тулуп большой, сани-розвальни. Подъехали к военкомату. Я, не выходя из саней, час прождал. Приходят ко мне и говорят: «Ну что, браток? Все. Ты красноармеец запасного полка. Команда скоро пойдет в Слепухин». Слепухин был в пятнадцати км от нас. 22 февраля сажают меня и поехали. Догнали строй, поставили меня в него: «Ваня, все, иди». Это был 161-й запасной полк, и вот в Елец я с этим строем и пришел, а потом началась у меня служба. Если бы на комиссию меня отправили, я бы не попал в армию, потому что, когда в 1940 году были организованы первые фабрично-заводские училища, я поехал на медкомиссию, и меня забраковали из-за порока сердца.

Когда я прибыл в запасной полк, подготовка была месяц или полтора. Точно не помню. Потом начали готовить команду для отправки на фронт. Медкомиссия меня не допустила. Негоден. Отправили меня на дальнейшую службу на фронт в саперный батальон. Он локализовался в районе Дона, под Воронежем, строили там укрепления. И вот в этом саперном батальоне я был. Мы пилили, рубили лес. Тоже побыл я там, по-моему, месяц, может быть, даже меньше.

Формируется снова команда на фронт. Опять комиссия не допускает меня. Мне уже 19 лет было. И тут меня направляют в Елец. Там полевой армейский артиллерийский склад был 13-й армии на базе Изельского завода. Он, кстати сказать, до сих пор жив-здоров, действует недалеко от железнодорожного вокзала. Вот отправляют меня туда в караульное помещение. День-два нас готовили. Первое обмундирование я получил вот в мае, а с февраля по май я ходил в основном в своем или в чужом, если что-то там у кого-то останется. Вот какая была служба у меня. Затем выдали новое обмундирование: ботинки, обмоточки такие, гимнастерку, брюки. Впервые повесили петлицы, а пилотка со звездочкой была.

Тут меня вызывает командир роты и говорит: «Боев, ты где вырос? У вас были дома собаки?» Я начал рассказывать, как отец благодаря этим собакам и жил. В результате назначили меня выводным. На этом артиллерийском складе было пять собак, овчарок, которые были обучены. Их в ночное время выставляли на посты, каждая была на своем месте. Я обязан был готовить для них пищу, за ними ухаживать, выставлять. А сам жил я в караульном помещении. Там моя задача была такая: как только сигнал подаст либо собака, либо стоящий часовой, я обязан выйти вместе с разводящим, с начальником караула и проверить, что там случилось.

Спустя некоторое время без прохождения комиссии я оказался на фронте в 635-м стрелковом полку в 3-м батальоне 7-й роте. Под городом Ливны назначили меня связным командира взвода. Вот там как раз я принял присягу. После этого я стал уже настоящим солдатом, красноармейцем. Мне выдали шинель, плащ-накидку, ботинки, дали еще сухой паек и сумку. Все там было: лопатка саперная, патроны, гранаты. Снарядили нас исключительно. Немцы прорывают фронт в районе Ровенского направления, и наша дивизия пошла в наступление.

Первым моим боевым крещением на фронте было отступление. Командир взвода забегает туда, где мы жили, и говорит: «Боев, все. Давай пошли, догоняй. И забери, пожалуйста, мой вещевой мешок тоже». Я сцепил свой вещмешок и его, повесил. А у меня была винтовка трехлинейная, Мосинская, я ее к телу прижимал, а рукой уже до вещмешков достать не мог. На тот момент я весил сорок девять кг, а рост мой ведь всего сто пятьдесят девять см. Взвод ушел, а я их догнать не смог.

В те дни я смог впервые увидеть весь уровень ярости фашистов: им не было чем стрелять из самолетов, поэтому они просто пикировали в людей от злости. У нас на пути отступления оказалась речушка какая-то. Смотрю, все переходят кто как, подручных средств не было. Я тоже зашел в воду, а на мне два вещевых мешка, патроны, гранаты, лопатка, скатка шинели, скатка плащ-палатки. Конечно, я пошел ко дну. Один вещевой мешок, который я в руках держал, не знаю мой или командира, сразу я бросил, но выплыть не смог, и меня один солдатик вытащил уже потом. Это был пожилой дядька. Вытащил меня на берег, откачал. А наши солдаты подумали, что либо я попал в плен, либо убит. Но на третьи сутки я появился с оружием и патронами, но без сумки, догнал их. Вот какое мое было первое крещение. Потом все пошло нормально.

Через некоторое время меня взяли на курсы сержантов в связи с тем, что я был комсомольцем. Курсы окончил нормально, с хорошими оценками. И поскольку у меня уже была специальность (счетоводческая), я одно время занимался написанием похоронок. Потом из 1-го батальона учебного сделали одну роту, в которой меня и оставили. Мы готовили сержантов для дивизий стрелковых. Значит, вот я занимался подведением учета.

— А сколько эти курсы продолжались?

— Продолжались три месяца. И получалось так, что на курсах днем занимаемся, а ночью нас куда-нибудь в оборону отправляют. А бывало, что целые сутки в походе проводили. То есть мы готовили людей и одновременно мы входили в резерв дивизии. Мы сутками шагали. Помню, тоже были на Курской дуге. Так вот, значит, мы спали на ходу. Втроем собираемся: два держат под руки, а ты, средний, идешь и спишь. Особенно, я говорю, была тяжелая обстановка в районе Курской битвы, пока мы стояли в обороне. Вроде нормально было: сколько-то часов отстоишь, приходишь в землянку, дрыхнешь там. Там тебя и накормят, и 100 грамм дадут. В обороне было очень хорошо.

Хорошо, когда заранее что-то планируется, что-то масштабное, операция какая-то, тогда саперный батальон заранее готовился: рыли землю, прятались туда поглубже на время атаки. Это было наше спасение. Вот это я переносил, не знаю сколько раз. Но как-то получалось, что в боях непосредственно с немцами я не встречался.

В июне 1944 года я попал на курсы младших лейтенантов. Вместо трех месяцев я учился, может быть, месяца полтора, может быть, два. Получил звание младшего лейтенанта, и меня направили опять в свой родной полк комсоргом. Комсоргом батальона в звании младшего лейтенанта я пробыл всего лишь полтора месяца. Еще перед переходом границы Польши, когда я в политотдел пришел, открыли мне журнал и сказали: «Заполняй». Смотрю, а там написано везде: убит, ранен, убит, ранен. И тут я подумал, что вдруг в одну из этих строчек меня впишут… Там я пробыл полтора месяца.

Когда я пришел в полк (как раз мы были уже на территории Польши), произошло несколько боевых столкновений. Например, село Корсув мы три дня брали. Мы половину села освободили и остановились на ночлег. Бои прекратились. Командир батальона собрал нас: начальника штаба, замполита, комсорга, парторга, хозяйственный отдел. Дал всем задание, где кому быть. Мне поручил он 7-ю роту. Вот в 6 утра 3 сентября началось наступление. Я должен был быть в этой роте для того, чтобы с солдатами переговорить и утром 3 сентября выступить.

Рано утром, часов в пять, наверное, может быть, в начале шестого, мы начали расходиться по своим местам. Я тоже пошел в роту свою. Впереди лесное место было. Прохожу в одном месте, смотрю, стоит наша пушка «сорокопятка». Командир из нашего батальона говорит: «Боев. Ради бога, не ходи по дороге. Давай пробирайся огородами». Я говорю: «Сколько тут?» Он мне сказал, что идти еще около получаса. Время поджимает, а я же должен прийти, солдат поддержать перед боем: побеседовать, поговорить, передать приказ командира дивизии, батальона. Он говорит: «Есть второй вариант: дорога тут недалеко проходит. Быстро по ней можешь. Но имей в виду: в конце села стоит танк немецкий. У него задача – гвоздить всех, кто появится перед ним. Тут тебе минут десять идти и там будешь. Как только забежишь за угол дома, сразу прыгай в траншею. Она там вырыта». И вот я не успел выскочить, выйти из-за угла дома, где я должен был затем прыгнуть в траншею, как вдруг слышу щелчок затвора, и мимо меня снаряд пролетает и попадает в стоящее рядом большое дерево, но меня все же ранило.

Прихожу к командиру орудия. Он мне сделал сам перевязку, и потом за эту руку боролись пять военных госпиталей. Все было раздроблено. Рука висела. В Польше я попал в первый госпиталь, Миньск-Мазовецкий, мне хотели ее отрезать и все, потому что, пока я добирался, видимо, началось заражение. Мне в госпитале и сказали несколько врачей: «Жизнь тебе мы спасем – ампутируем руку». Я в слезы, заплакал, говорю: «У меня дома старики, брат-инвалид. Я единственный кормилец». А получилось так, что в этот момент формировался медицинский эшелон, поезд из Польши в Белоруссию. Еще не было отправки. Меня тут же положили на стол под наркоз. Я пришел в сознание на вторые сутки. Потом меня в Калинковичи, Мозырь повезли. В общем, спасли мне руку. Долго ходил я с гипсом. В декабре 1944 года у меня закончился курс лечения, я был признан негодным к строевой службе. Шла война, а меня не уволили. Я приехал, направление получил в Минск, и вот под Минском в это время формировалась железнодорожная бригада. Я и попал туда в войска к концу декабря 1944 года. Рука долго не работала у меня, а потом я ее натренировал. У меня был спортивный разряд по лыжам, спортивный разряд по пистолету Макарова.

— У всех солдат была с собой информация о себе?

— У каждого красноармейца все координаты хранились в пистончике таком. Заранее никто не заполнял. Нет, без этого ни одного человека на фронт не отправляют, пока не проверят тебя. Как только приходишь в действующую армию, обязательно заставляют заполнить данные.

— Вши на фронте были?

— Соревнования проводили. Не помню, где это мы долго стояли в обороне. Причем, значит, землянки у нас были вырыты с траншеями. В период фронтовой я даже не помню, чтобы где-то была баня. Так только мылись, когда стояли на частных квартирах после освобождения. А вот с этими вшами играли солдатики, кто кого опередит. Я сам не принимал участие в этой игре. Наградой был кусочек хлеба.

В целом обеспечение армейское было прекрасным. Особенно когда в обороне стоишь долго: привезут тебе и кашу, и суп, и сто грамм дадут. А вот бывало, что ничего не привозили. Тогда делили хлеб, который у кого-то остался.

Еще одну я перенес болезнь – чесотку. Тоже на фронте. Мы в обороне стояли, жили в доме с фельдшером-мужчиной. Я там полностью раздетый, голый ходил. Вот фельдшер меня постоянно натирал.

— Сто грамм давали?

— Да. Но некоторые злоупотребляли. У нас от этого погиб старший политрук роты. Высокий, стройный мужик, а злоупотреблял. И как только старшина привозил питание, обязательно ему давал. И он в одном из боев, видимо, хватил многовато и погиб по дурости.

— У Вас была религиозная семья?

— Вы знаете, у меня столько интересных моментов было, когда меня действительно спасал Бог. Я, значит, ушел комсомольцем, вступил в партию, мне еще не было 18-ти лет. В октябре я вступил, а в январе, когда у меня кандидатский стаж кончился, меня приняли в члены партии. Мне уже было 18. Так вот, значит, Бог спасал. Мама у меня была религиозная. Дома у нас на входе с левой стороны висели иконы. Мать, когда вставала, крестилась, спать ложилась – крестилась, за стол садилась что-то делать – крестилась и молитву читала. Отец был безбожник.

И вот когда я уходил, она мне силком повесила крестик. Я никак не хотел его носить, прямо заплакал. И вот с этим крестиком меня сколько раз спасала жизнь! Даже когда я тогда реку переплывал. А однажды мы только вышли из боя, как нас положили в какой-то сарай. Это было зимой, топили русскую печь. Дверь открывалась вовнутрь. И вот одни спали, дремали, а кто-то топил. Мне вдруг захотелось пойти на улицу, это было часа в два ночи. Мороз. Я выхожу, смотрю: печка горит, дрова наложены и Ваня, который должен был топить печь, дремлет. Я качнул его: «Слушай, ты, елки-палки, что делаешь? Смотри за печью». Он: «Все, все, все».

Я вышел на улицу, сделал свое дело, и в этот момент вдруг снаряд разорвался! Наш сарай загорелся, все закричали. Видно, дрова упали, и дверь солдаты открыть не могут, потому что она вовнутрь открывается. Я на улице был, попытался помочь. Кое-как открыли, но жертв много было. А я вот остался живой.

Еще был случай в селе Курень. Это Бахмачский район Черниговской области. Наша дивизия принимала участие в освобождении этого села, в том числе и моя рота. Мы были во втором эшелоне, подчистку делали, искали немцев. Там некоторые из них засели. Мы одного поймали. Я сам его сопровождал, кстати сказать, в штаб дивизии. Вот будет в сентябре семьдесят лет освобождения села. Мы село 8-9 сентября освободили.

Я после войны переписывался со школьниками, и в 1982 году меня пригласили туда. Там погибли три человека из нашей роты: мой земляк Петя Ильин, потом еще заведующий партийной организацией роты Рябов и командир взвода лейтенант Коршунов из Сретенска. И вот их там захоронили. И вот мне школьники даже прислали фотографии, где эти солдаты похоронены. Опубликовали заметку в нашей районной газете, где я родился. Там погибло очень много: 487-й полк и 800-й полк нашей 143-й дивизии.

— А в итоге Вы в Бога тогда верили?

— Понимаете, вера была. Бывало, что даже перекрестишься, понимаете? Хоть я до сих пор еще коммунист, член горкома КПРФ. Исполнилось семьдесят лет, как я в партии состою.

Сейчас расскажу вам три истории. Там, где мы останавливались, моей задачей было вырыть себе какую-то ямку. Я так и сделал, выкопал ее возле кухни. Тут послали меня строевую записку в штаб дивизии отнести. Я пошел, все сдал, на обратном пути начался артобстрел. А я боялся самолетов. Видимо, первое отступление, которое в феврале было, меня впечатлило. Артобстрела я меньше боялся. Думаю: «Елки-палки, возвращаться по дороге – много времени займет. А я сейчас огородами». Бегу, смотрю – забор стоит. Я через забор полез. А документы лежали в сумке от патронов немецких. У нас были тряпочные сумки, а у них железные. Они закрывались. Я в этой сумке все время документы, какие были, носил. Туда дождик не попадал. Ее бросишь – не помнется. И когда через забор стал пролазить, я опустился с одной стороны, а сумка на той стороне забора осталась. Я повис на заборе, качаюсь. Вдруг снаряд разрывается, и меня волной столкнуло. Прихожу к роте, а туда уже тоже попало два снаряда, и погибли люди. И место, где мой окоп был, разнесло вдребезги.

Теперь история, когда я уже был младшим лейтенантом в Польше. До Польши мы форсировали Западный Буг. Мне команду дали из человек двадцати–двадцати пяти. Моей задачей было подготовиться к наведению переправы. И вот, значит, я-то по глупости поднимаю своих солдатиков, говорю: «Вперед, ребятки». Только не успел встать – автоматная очередь. На меня тут солдатик набросился и прикрыл собой. Но мы выжили. Он меня потом отругал за то, что по моей команде чуть ребята не погибли.

А однажды в Польше вышли мы из боя. Сильно потрепало наш батальон. Это я уже про стрелковый, а не про учебный батальон 645-го полка говорю. Легли мы отдыхать: командир батальона Куренко, новый замполит, парторг Миронов и я. Постелили накидки. Это было в августе, тепло. И вдруг, значит, часа в три ночи или часа в четыре прибегает связной, нас вызывает политотдел. Катышев, Миронов встали, а я лежу. Вдруг связной опять подбегает: «Товарищ младший лейтенант, вас ждут». Я поднялся, пробежал, может быть, метров сто-двести, и тут позади меня раздается взрыв: снаряд попал в то место, где мы лежали, и убил замполита. Вот если бы я еще немного полежал там…

— Из Средней Азии много было солдат?

— Да, были и из Средней Азии, были и другие национальности. Но, по крайней мере, большинство, с кем я служил, были с Кавказа: грузины, армяне. Вот расскажу сейчас такой факт из жизни нашей дивизии. Стояли мы длительное время в обороне, и немцы упорно, усиленно переходили границу. Они предлагали нам сдаться, подбрасывали листовки: «Это для вас пропуск. Переходите, для вас будут созданы все условия». И вот я слышал разговоры о том, что некоторые из нас перебегали на их сторону. Однажды наше руководство послало разведчиков, чтобы перебежчиков остановить. И вот когда они перебегали, наши по ним очередь дали. Все. Прекратилась перебежка.

— Как у Вас с кавказцами складывались отношения?

— Нормальные отношения. Они такие боевые, активные, общительные.

— Какое в основном было образование у пехотинцев?

— Слабенькое. Я вот всего семь классов окончил, и то сразу меня взяли на учет.

— А с особистами приходилось сталкиваться?

— С особистами – вплотную нет. Как-то не было контакта, даже не представляю. Но знаю, что в каждой части один их представитель был. Но вот я с ними никогда не контактировал. Но они немножко были высокомерны. Не могу сказать обо всех без исключения, конечно.

— Какое отношение к женщинам было на войне?

— Относились очень уважительно, любовно. В отдельной учебной роте командиром роты был Павел Алексеевич Галанов, капитан. И была у него санинструктор Маша, Мария Васильевна Трохина. Еще до прибытия в нашу роту она входила в состав 43-й стрелковой дивизии, в бою вынесла двадцать пять раненых солдатиков и была награждена орденом Красной Звезды. Вот она была в нашей роте в почете. Принимала участие в танковом десанте в феврале 1943 года. Там была ранена вместе с командиром роты. Оба попали в госпиталь.

Потом еще у нас была санинструктор в той же роте. Ее Катя звали. Она любила свое дело. И вот командир, когда какие-то боевые действия, только ее брал с собой. А однажды оба не вернулись.

— А после войны к женщинам, которые служили, воевали, относились плохо, да?

— По-разному. Но в основном их уважали. И они относились к службе добросовестно.

— Как Вы узнали, что война кончилась? Где и как?

— После госпиталя. Выписали меня 15 декабря 1944 года. Выдали мне справку о ранении, до сих пор у меня хранится, и о том, чтобы мне предоставили краткосрочный отпуск по прибытии в часть. Прибыл я в часть, а направили меня в Минск. Там стоял 149-й строительный батальон. Строили там подъездные пути и школу. Командир меня пригласил и говорит: «Попозже поедешь. Немножко обустроимся и потом дадим тебе отпуск». А война еще шла.

И вот 30-го апреля 1945 года я прибыл в село Большая. 1 мая как раз Берлин был взят. Митинг такой был большой, все село собрали, и я выступал там. Радио не было.

9 мая я собрался уезжать из села. Ближайшей была станция Плоты в трех или четырех километрах. Там некоторые большие поезда не останавливались. А мне (я в Минске служил) надо было ехать через Москву. Прихожу 9 мая. Меня поздравляет начальник станции: «Младшой, поздравляем с Днем Победы. Сегодня праздник». А я не знал же: радио нет. Я День Победы справлял в вагоне Донецк – Москва.

— Какие Вы получили награды за войну?

— За войну у меня основная, как я считаю, – это медаль «За отвагу». Получил я ее в 1943 году в боях при освобождении города Коростень Житомирской области. Кстати сказать, наша дивизия потом носила имя Коростенская. Мне было приказано доставить в штаб дивизии донесение. Сел на лошадь, поехал. Снег. Начался артобстрел. Лошадь упала, и я с ней. Еле вылез из-под нее. Потом застрелил. Доставил пакет. Он оказался очень срочным и нужным, потому что там был приказ комдива нашей роте выйти в оборону. За это мне комдив выдал медаль «За отвагу». Это моя настоящая фронтовая медаль. А потом орден Отечественной войны I-й степени. Последняя моя награда – это вот орден Российской Федерации. В честь 65-летия Победы уважаемый Медведев, президент, наградил орденом Дружбы. Это уже советская медаль за выслугу лет.

— Спасибо Вам за рассказ!

Интервью: А. Драбкин
Лит.обработка: Н. Мигаль

Наградные листы

Рекомендуем

22 июня 1941 г. А было ли внезапное нападение?

Уникальная книжная коллекция "Память Победы. Люди, события, битвы", приуроченная к 75-летию Победы в Великой Отечественной войне, адресована молодому поколению и всем интересующимся славным прошлым нашей страны. Выпуски серии рассказывают о знаменитых полководцах, кр...

«Из адов ад». А мы с тобой, брат, из пехоты...

«Война – ад. А пехота – из адов ад. Ведь на расстрел же идешь все время! Первым идешь!» Именно о таких книгах говорят: написано кровью. Такое не прочитаешь ни в одном романе, не увидишь в кино. Это – настоящая «окопная правда» Великой Отечественной. Настолько откровенно, так ...

Ильинский рубеж. Подвиг подольских курсантов

Фотоальбом, рассказывающий об одном из ключевых эпизодов обороны Москвы в октябре 1941 года, когда на пути надвигающийся на столицу фашистской армады живым щитом встали курсанты Подольских военных училищ. Уникальные снимки, сделанные фронтовыми корреспондентами на месте ...

Воспоминания

Показать Ещё

Комментарии

comments powered by Disqus